Глава 5: Стеклянные стены

Тишина в доме была иной. Глубокой, звенящей, почти пугающей. Стрейд уехал на рассвете, бросив на кухонном столе короткую записку с бисерным почерком: «Дела. Вернусь к вечеру. Не скучайте». Фраза звучала как издевательство, но для Лили она стала глотком воздуха. Целый день. Целый день без его присутствия, без его взгляда, без его прикосновений. Эта внезапная свобода парализовала Рена. Он стал тенью, нервно прислушивающейся к каждому скрипу дома, вздрагивающей от гула пролетающего за окном самолета. Он механически выполнил рутину: уборка, мытье посуды. Но его движения были скованными, а оранжевые глаза постоянно метались к окнам и двери, как будто он ждал, что Стрейд вот-вот вернется, чтобы проверить их. Лили же, наоборот, тишина и одиночество зарядили странной, тревожной энергией. Сковывающий страх на мгновение отступил, уступив место давно подавляемой ярости и отчаянной надежде. Ее изумрудные глаза горели. — Он уехал, — сказала она вслух, нарушая гнетущее молчание на кухне. — На целый день. Рен вздрогнул, как от выстрела. —Это ничего не значит, — пробормотал он, оттирая уже и так идеально чистую столешницу. — Он может вернуться в любую минуту. — Нет, — возразила Лили, ее голос звучал тверже, чем она ожидала. — Он дал нам шанс. Рен остановился и посмотрел на нее. В его взгляде читалась тревога. —Шанс на что, Лили? Шанс сделать что-то глупое? Шанс получить разряд посерьезнее? Он не дурак. Но Лили уже не слушала. Ее мозг лихорадочно работал, перебирая возможности. И первая, самая очевидная, пришла мгновенно. Ноутбук. Старый, потрепанный ноутбук в комнате Рена, окно в другой мир. Она развернулась и почти побежала на второй этаж. Рен, с лицом, искаженным беспокойством, бросился за ней. —Лили, стой! Она уже сидела на стуле перед ноутбуком, дрожащими пальцами нажимая кнопку включения. Экран загорелся, осветив ее напряженное лицо яркими аниме-обоями. —У него есть интернет. Мы можем… написать кому-то. В полицию. В соцсети. Кому угодно! — Нет! — голос Рена прозвучал резко, почти по-звериному. Он схватил ее за запястье. Его пальцы были холодными. — Он все контролирует! — Отпусти! — она вырвала руку. Ее собственная вспыльчивость, долго сдерживаемая, прорвалась наружу. — Ты просто боишься! Ты смирился! Я – нет! Она открыла браузер. Панель поиска пустовала, маня своим потенциалом. Она начала печатать: «Помогите, я в заложниках…» Она не успела допечатать адрес. На экране всплыло красное предупреждающее окно с геометрическим символом, идентичным татуировке Стрейда. «ЗАПРОС ЗАБЛОКИРОВАН. УВЕДОМЛЕНИЕ ОТПРАВЛЕНО АДМИНИСТРАТОРУ». Сердце Лили упало. Но она не сдалась. Она стерла текст и попробовала ввести просто: «Полиция Ванкувер». Тот же красный экран. «Новости». Снова блокировка. Она попыталась зайти на любой знакомый ей сайт – почту, соцсети. Ничего. Браузер позволял просматривать только сохраненные локально файлы – музыку, аниме, картинки. Все остальное было под строжайшим запретом. — Видишь? — голос Рена звучал устало и горько. — Я же говорил. Он все продумал. Он сам все это собрал и настроил. Любая попытка… он узнает. И накажет. Отчаяние захлестнуло Лили. Она с силой захлопнула крышку ноутбука. —Тогда… тогда выход! — она вскочила и рванула к двери. — Мы просто выбежим! Очень быстро! — Лили, НЕТ! — крикнул Рен, но было поздно. Она уже слетела с лестницы, ее черный хвост метнулся за ней как знамя бунта. Она подбежала к парадной двери, ее рука потянулась к ручке… Она не успела даже коснуться металла. Разряд был сокрушительным. Не просто болезненным, как раньше. Сотни игл впились ей в шею, в мозг, в каждую клетку тела. Ее мышцы свело неконтролируемой судорогой, она рухнула на пол в прихожей, издавая хриплый, беззвучный крик. Мир померк. Боль была абсолютной, всепоглощающей. Когда сознание вернулось, она лежала на холодном полу, и все ее тело ломило так, будто ее переехал грузовик. Над ней склонился Рен. Его лицо было бледным, а в оранжевых глазах плескалась странная смесь ужаса, жалости и… злости. — Я же говорил, — прошипел он, и его голос звучал чужим, низким, почти как у Стрейда. — Говорил, что не надо! Но ты не слушаешь! Ты как ребенок! Тупой, наивный ребенок! Он не стал ее утешать. Вместо этого он схватил ее за плечи и с силой вдавил в пол, его пальцы впились в ее синяки. Лили вскрикнула от новой боли. — Ты думаешь, я не пытался? — его лицо было в сантиметрах от ее, его дыхание обжигало ее щеку. — Думаешь, я не бился в эту дверь, пока меня не вырубало? Думаешь, я не пытался разбить окно? Он просто увеличил мощность! Я чуть не умер, Лили! Чуть не сгорел заживо от своего же бунта! И он… он СМЕЯЛСЯ! Снимал это! А потом месяц выхаживал, как свою любимую игрушку, которую чуть не сломал! Ты поняла? Ему нравится, когда мы пытаемся! Это лучшая часть игры для него! Он тряс ее, его рыжие пряди падали ему на лоб, а в глазах бушевала буря из боли и гнева. Это была та самая темная сторона, о которой он упоминал – отчаяние, превратившееся в ярость, вывернутое внутрь и наружу. — Я ненавижу тебя за это! — выкрикнул он, и это прозвучало так искренне, что у Лили перехватило дыхание. — Ненавижу за то, что ты напоминаешь мне меня самого! За эту глупую надежду, которая только все усугубляет! И вдруг его выражение лица изменилось. Ярость иссякла, сменившись такой бездонной болью и тоской, что Лили стало физически плохо. Его пальцы разжались, и вместо того, чтобы вдавливать ее в пол, они вдруг обвили ее, прижали к себе с отчаянной силой. — Прости… прости, я не это имел в виду… — он забормотал, уткнув свое лицо в ее шею, прямо под ошейником. Его тело сотрясала дрожь. — Я не ненавижу тебя… Я боюсь. Боюсь потерять тебя. Боюсь, что он тебя сломает окончательно. Или убьет. И я останусь здесь один. Снова один. Лили лежала без сил, плача беззвучно, пока он говорил. Его слова, его ярость, его боль – все это было страшнее любого удара Стрейда. Потому что это был Рен. Ее Рен. И он был так же сломлен, как и она, просто по-другому. Она подняла дрожащую руку и запустила пальцы в его рыжие волосы, в густую шерсть у основания его уха. Он замер, затем издал тихий, сдавленный звук, не то стон, не то рыдание, и прижался к ней еще сильнее. — Я не хочу быть одной, — прошептала она ему в ухо, ее губы касались его кожи. — Прости меня. Прости за то, что я глупая. Я просто… я просто не могу так больше. — Я знаю, — его голос был глухим. — Я тоже не могу. Но мы должны. Должны терпеть. Вместе. Он поднял голову и посмотрел на нее. Его зрачки были большими, но в них уже не было ни ярости, ни страха. Была только бесконечная усталость и какая-то новая, горькая решимость. Он медленно, почти благоговейно склонился к ней. Их первый поцелуй был не нежным и робким. Он был отчаянным. Соленым от слез, горьким от боли и унижения. Это был поцелуй двух тонущих, хватающихся друг за друга как за последнюю соломинку. В нем была ярость на мир, на Стрейда, на самих себя за свою слабость. Но постепенно отчаяние стало трансформироваться. Его губы стали мягче, настойчивее. Она ответила ему с той же страстью. Они целовались там, на холодном полу прихожей, словно пытаясь вдохнуть жизнь друг в друга, забыть боль, забыть ужас, забыть все, кроме тепла другого человека. Рен приподнялся, его дыхание сбилось. Оранжевые глаза пылали уже не гневом, а чем-то иным – темным, жгучим, животным желанием. —Я хочу тебя, — прошептал он хрипло. Он поднял ее на руки – она была легкой, – и понес наверх, в их комнату, в их крепость из пледов и подушек. Он опустил ее на мягкое ложе и снова приник к ее губам, но теперь его поцелуи были медленными, исследующими, полными невысказанной нежности. Их руки были повсюду. Она срывала с него майку, касаясь шрамов на его груди и спине, и каждый из них был историей, которую она теперь понимала. Его пальцы скользили по ее бокам, обходя синяки, касаясь неповрежденной кожи, заставляя ее вздрагивать от мурашек. Их хвосты, казалось, жили своей собственной жизнью, сплетаясь в тугой, пушистый узел, черный и рыжий, словно символизируя их нерасторжимую связь. — Твои уши… — прошептала Лили, касаясь пальцами его рыжих, бархатистых ушей с черными кончиками. Он застонал в ответ, его глаза закатились от наслаждения. —Твои тоже… — его пальцы осторожно коснулись ее черных ушей, и волна удовольствия затопила ее, теплая и сладкая, отгоняя остатки боли, инстинктивно он прижимал свои бедра к ней. Они не говорили о любви. В этом не было нужды. Все было сказано в прикосновениях, в взглядах, в тихих стонах. Это был акт утверждения жизни. Бунт против Стрейда, против боли, против несправедливости мира. Они заявляли права друг на друга, на свои тела, на свое удовольствие, которое никто не мог у них отнять. Он был нежен и яростен одновременно. Его прикосновения могли быть ласковыми, а потом вдруг в его движениях проскальзывала та самая темная энергия, и он прикусывал ее губу, ее шею, оставляя мелкие метки, впиваясь пальцами в ее бедра так, что потом, наверное, останутся синяки. И она отвечала ему тем же – царапала его спину короткими ногтями, кусала его плечо, впиваясь в него с той же животной страстью, с которой раньше хотела бороться. Они были двумя существами, вырванными из привычного мира, нашедшими друг в друге единственное спасение, единственное понимание и единственную отдушину для всей той боли и ярости, что копились внутри. Их тела идеально подходили друг другу, движимые не знанием, а инстинктом и глубочайшей эмоциональной связью. Когда все закончилось, они лежали, сплетясь конечностями, их хвосты все еще были переплетены, а груди вздымались в унисон. Пахло их потом, их мехом, сексом и слезами. Рен лежал на спине, глядя в потолок, его рука обнимала Лили, прижатую к его боку. Она слушала стук его сердца, постепенно успокаивающийся. — Он прав, — тихо сказал Рен после долгого молчания. Лили вздрогнула. —Кто? В чем? —Стрейд. Он говорит, что мы идеальная пара. Две половинки одного целого. Сломанного целого. — Он повернулся к ней, его оранжевые глаза были серьезны. — Мы не сбежим, Лили. Не сейчас. Не так. Он слишком силен. Его система слишком продуманна. Любая попытка – это просто еще один способ сделать нам больно и развлечь его. Лили хотела возразить, но слова застряли в горле. Она сама только что на своей шкуре убедилась в этом. — Но однажды… — он продолжил, и в его голосе снова зазвучала та самая, почти забытая вера. — Однажды его система даст сбой. Он совершит ошибку. Или мы станем сильнее. Умнее. Но этот день – не сегодня. — Он взял ее лицо в ладони. — Сегодня… сегодня мы должны выжить. А чтобы выжить… мы должны принять это. Принять эти стены. Этот ошейник. Его правила. Не потому что мы смирились. А потому что мы хотим жить. Ждать своего часа. А пока… — его взгляд смягчился, — пока у нас есть это. Ты и я. Этот островок. Наше убежище. Давай… давай просто будем жить этим. Сейчас. Пока мы можем. Лили смотрела на него, и вдруг все внутри нее утихло. Ярость, страх, отчаяние – все куда-то ушло, оставив после себя странное, горькое спокойствие. Он был прав. Безумно, ужасно прав. Бунт ради бунта вел к смерти. Настоящий бунт был в том, чтобы сохранить себя, свою душу, свою способность чувствовать что-то кроме боли. И их чувства друг к другу были самым главным оружием в этом тихом сопротивлении. Она не сказала ничего. Она просто кивнула, прижалась к его груди и закрыла глаза. Она слышала его дыхание, чувствовала тепло его кожи, нежный шелк его хвоста, переплетенного с ее. За стенами этого дома был враждебный мир. Где-то там был Стрейд. Где-то там была свобода. Но все это было потом. Сейчас, в этот миг, у нее было все, что ей было нужно. Его сердцебиение. Его обещание. Их общая, тлеющая под пеплом ярости и боли, надежда. Они были вместе. И пока они были вместе, они были живы. А значит, у них всегда был шанс. Они лежали так долго, пока за окном не начали сгущаться сумерки, принося с собой тихий ужас ожидания возвращения хозяина дома. Но на этот раз этот ужас был не таким всепоглощающим. Потому что теперь они встречали его, держась за руки. Рен лежал на спине, глядя в потолок, его рука обнимала Лили, прижатую к его боку. Она слушала стук его сердца, постепенно успокаивающийся, и проводила пальцами по свежим царапинам на его груди. На одной из них выступила крошечная капелька крови. Не думая, движимая каким-то древним, животным инстинктом заботы и нежности, она склонилась и легким движением языка коснулась ранки. Рен вздрогнул всем телом, издав тихий, прерывистый стон. Его рука непроизвольно вцепилась в ее волосы, не чтобы оттянуть, а чтобы прижать ближе. —Что ты делаешь? — прошептал он хрипло. — Не знаю, — честно ответила Лили, ее губы были в сантиметре от его кожи. — Кажется… зализываю раны. По-лисьи. Он рассмеялся – тихо, глухо, с ноткой изумления. —Безумие какое-то. И… чертовски приятно. Она повторила движение, уже сознательно, и почувствовала, как его мышцы снова напряглись от наслаждения. Это простое действие было невероятно интимным, может быть, даже более интимным, чем все, что было до этого. Это был инстинкт, чистое проявление заботы, не отягощенное человеческими условностями. — Ты знаешь, — тихо заговорил Рен, его пальцы медленно водили по ее спине, обходя синяки, — когда я впервые увидел тебя… вся в синяках, испуганную, с твоими черными ушами… я подумал, что это какая-то насмешка. Злая шутка Стрейда. Он нашел кого-то похожего на меня, чтобы сломать на моих глазах. Мне стало так плохо, так страшно. Лили приподнялась на локте, чтобы видеть его лицо. Его оранжевые глаза в полумраке светились мягким светом. —А что сейчас? — спросила она. — Сейчас… — он улыбнулся, и это была не та печальная улыбка, что бывала прежде, а настоящая, согревающая все его существо. — Сейчас я думаю, что это был единственный хороший подарок, который он мне когда-либо делал. Нечаянно. Потому что он хотел сломать нас обоих, а вместо этого… дал нам друг друга. Он перевернулся на бок, лицом к ней, и принялся сам изучать ее черты. Его пальцы коснулись ее уха, провели по внешнему краю, заставив ее вздрогнуть от щекотки и удовольствия. —Меня безумно заводят твои уши, — признался он с какой-то детской прямотой. — Когда ты их прижимаешь от страха или злости… или настораживаешь, когда что-то слушаешь. И твой хвост… он такой пушистый, черный, как ночь. Я иногда смотрю на него, когда ты не видишь, и мне кажется, что в этой черноте можно утонуть. Лили покраснела, чувствуя, как по ее щекам разливается жар. Его слова были простыми, но такими искренними, что будили в ней целую бурю чувств. —А мне… — она смущенно потупилась, — мне нравится, когда ты сосредоточен. Когда ты что-то делаешь на кухне или чинишь свою фигурку… у тебя такой вид, будто весь мир сосредоточился на кончиках твоих пальцев. И твои уши в этот момент немного подрагивают. А еще… твоя ярость. Та, что была внизу. Она страшная. Но она… настоящая. И часть меня боится ее, а другая часть… хочет ее снова. Потому что это ты. Весь. Не только тихий и спокойный. Рен слушал ее, и его взгляд становился все более серьезным, все более пронзительным. —Мы оба не целые, Лили. У нас внутри дыры, которые он прожог. Но странность в том… что твои недостатки идеально подходят к моим. Твоя вспыльчивость… она как спичка. Она может все поджечь, но она же может и осветить тьму. А мое… притворное спокойствие… оно как ведро с водой. Оно может потушить пожар, а может и заставить тебя захлебнуться. Мы должны учиться друг у друга. Не гасить друг друга, а… направлять. — Ты говоришь, как мудрый старик, — улыбнулась Лили, касаясь его щеки со шрамом. — Год в аду сродни вечности, — он поцеловал ее ладонь. — Много времени подумать. И прийти к выводу, что он прав в одном. Лили нахмурилась. —В чем? — В том, что сила – не в бунте ради бунта. Сила – в выборе. Он думает, что контролирует все наши выборы. Но он ошибается. — Рен приподнялся, оперся на локоть. Его лицо стало одухотворенным, почти фанатичным в своей убежденности. — У нас все еще есть выбор. Выбор – подчиниться ему со скрипом зубов, ненавидя каждую секунду, сломаться и умереть внутри… или принять правила его игры, чтобы выжить, но внутри оставаться свободными. Свобода – не снаружи, Лили. Она здесь. — Он ткнул пальцем ей в грудь, прямо в сердце. — И здесь. — Он поцеловал ее в лоб. — Пока мы помним, кто мы, пока мы любим, ненавидим, чувствуем… мы свободны. Даже с этими ошейниками на шее. Его власть – только над нашими телами. Над душами – нет. Если мы не отдадим их ему добровольно. Лили слушала, и его слова, странные, почти мистические, находили в ней отклик. Это была не покорность. Это была стратегия. Глубинная, духовная партизанская война. — Ты предлагаешь сдаться? — уточнила она. — Нет! — он покачал головой с жаром. — Я предлагаю перестать бороться с ветряными мельницами. Мы не сбежим, пока он силен и пока его система работает. Любая попытка – это самоубийство. Но мы можем делать то, что делали только что. — Он обнял ее. — Мы можем любить. Мы можем мечтать. Мы можем находить крошечные радости в чашке кофе, в дурацком аниме, в прикосновении к ушам друг друга. Каждый такой момент – это наш маленький бунт. Это наш вызов ему. Мы говорим: «Ты можешь делать с нашими телами что угодно, но ты не отнимешь у нас это». И мы должны копить эти моменты. Как драгоценности. Чтобы остаться людьми. Чтобы, когда его система даст сбой… когда он ошибется… мы были готовы. Не пустые, изможденные злобные тени, а два живых, любящих человека, которые помнят, что такое быть людьми. И которые будут драться за свою свободу не слепо, а умно. Ждать своего часа. Он говорил с такой страстью, с такой верой, что Лили не могла не поверить. Его философия выживания была горькой, болезненной, но она имела смысл. Это был не отказ от надежды, а перенаправление ее в другое, более глубокое и тихое русло. — Значит… мы просто ждем? — спросила она, уже почти соглашаясь. — Мы живем, — поправил он. — Прямо сейчас. В этих стенах. Друг с другом. Мы учимся быть сильными не в ярости, а в терпении. Учимся доверять друг другу. Учимся… любить. — Он произнес это слово впервые, тихо, но четко. — А когда придет время… мы будем готовы. Обещаю. Он склонился и поцеловал ее снова. Этот поцелуй был уже другим. Не отчаянным, не яростным, а медленным, глубоким, полным обещаний и той самой тихой, непоколебимой силы, о которой он говорил. В нем была вся их боль, вся их злость, превращенная во что-то иное. В решимость. Их руки снова потянулись друг к другу, но на этот раз не с животной страстью, а с осознанным желанием почувствовать эту связь, это «сейчас», это обещание будущего. Они исследовали тела друг друга с новой нежностью, как бы заново открывая их не как объекты желания, а как храмы их израненных душ. Его губы касались каждого шрама на ее спине, как бы желая исцелить их. Ее пальцы водили по треугольникам на его щеках, словно пытаясь понять их скрытый смысл. Они потеряли счет времени, утонув в другом, созданном их прикосновениями и шепотами. Их страсть разгорелась снова, но на этот раз она была медленнее, сладостнее, более осознанной. Они знали, что делали и зачем. Они не старались забыться. Они старались запомнить. Каждый вздох, каждый стон, каждое касание кожи. Это был их акт творения, их молитва во спасение их душ. Они лежали, наслаждаясь, тихими ласками и шепотами, как вдруг... ВРРРРУМММ... Глухой, низкий рокот внедорожника, въезжающего на подъездную дорожку. Звук, врезавшийся в их идиллию как нож в спину. Лекарство от иллюзий подъезжало к дому. Замирание сердца. Взгляд, полный паники, встретившийся с таким же. Мгновенная, доведенная до автоматизма реакция. Они сорвались с постели, движения резкие, лихорадочные. Ни слов, ни суеты – только слаженные, отработанные движения. Рен натянул свои шорты и майку. Лили – свои штаны и футболку. Они поправили друг на друге одежду, смахнули следы их недавней близости. Рен схватил смятую простыню и скомкал ее, сунув в угол под другие пледы – разберем потом. Они прислушались. Шаги. Ключ, вставляемый в замок парадной двери. Рен схватил Лили за руку и потянул за собой на кухню. Они уселись за стол, на котором все еще стояли их утренние чашки. Они старались дышать ровно, придать своим позам вид расслабленности, но их сердца колотились как сумасшедшие, а по спине бегали мурашки. Дверь открылась и закрылась. Тяжелые, уверенные шаги в прихожей. — Я дома-а-а — прозвучал бархатный, насмешливый голос Стрейда. Рен и Лили переглянулись. В их взгляде уже не было паники, а лишь холодная, отрепетированная покорность и глубокая, спрятанная за ней тайна. Они были двумя заговорщиками. Двумя актерами, готовыми сыграть свою роль идеально. Они были вместе. И это был их главный секрет. Их главное оружие. Их тихая война только начиналась.