Глава 6: Хруст

День начался с тишины, но не спокойной. Такая тишина бывает перед бурей. Стрейд провел утро за компьютером, что-то монтируя, и его сосредоточенная улыбка пугала больше, чем открытая злоба. Лили вернулась из подвала бледная, шатающаяся, двигаясь как робот. Очередная пытка от Стрейда была короче, но тоньше и изощреннее – больше психологического давления, унизительных, душе разрывающих слов, заставляющих сомневаться в собственном разуме. Она вышла на кухню, где Рен мыл посуду. Его спина была напряжена, он чувствовал ее возвращение каждым нервом. Не обернулся, но его рыжие уши были повернуты в ее сторону, ловя каждый звук. Лили прислонилась к косяку двери, ее тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Она смотрела на его спину, на знакомые очертания его плеч под серой тканью, и это было единственным островком реальности в мире, который пытались от нее отнять. Ей нужно было прикосновение. Не сексуальное, не страстное. Подтверждающее. Что она здесь. Что он здесь. Что они все еще живы. Она сделала шаг, потом другой. Подошла к нему сзади, когда он ставил тарелку на сушилку. Она не сказала ни слова. Просто прижалась лбом между его лопаток, в то единственное место, которое казалось безопасным. Ее черные уши прижались к голове. Она чувствовала, как он замер. Рен не обернулся. Его руки, мокрые от воды, опустились. Он почувствовал ее дрожь, ее безмолвный крик о помощи. И его собственная броня, его стоическое спокойствие, дало трещину. Он медленно, давая ей время отпрянуть, повернулся. Оранжевые глаза были полны такой боли и понимания, что сдавило горло. Они стояли, прижавшись лбами друг к другу, дыша в унисон. Это был их ритуал. Их молчаливая молитва. Его руки, все еще влажные и прохладные, осторожно обняли ее за талию. И тогда Лили, движимая порывом глубочайшей нежности и потребности в подтверждении жизни, наклонилась и прижала губы к его шее, прямо над холодным пластиком ошейника. Это был не поцелуй страсти. Это было причастие. Клятва. «Мы живы» Рен издал тихий, сдавленный звук и прижал ее к себе крепче, почти до боли, зарывая лицо в ее волосы. Они стояли так, застывшие в своем хрупком, украденном моменте единения. — А-ах, как трогательно! — раздался бархатный, полный неподдельного восхищения голос. Они отпрянули друг от друга, как ошпаренные. В дверном проеме кухни, облокотившись на косяк, стоял Стрейд. На его лице играла широкая, искренняя улыбка, как у ребенка, нашедшего самую лучшую игрушку под ёлкой на новый год. Его бронзовые глаза прыгали с одного на другого, впитывая их ужас, их смущение, их панику. — Просто прекрасно, — прошептал он, делая шаг вперед. — Сердечная сцена. Настоящая, живая привязанность. Это так… редко встречается. Особенно в таких условиях. — Он подошел совсем близко, его взгляд скользнул по шее Рена, куда только что прикоснулись губы Лили. — Вы действительно превзошли самих себя. Вы создали настоящий алмаз, требующий огранки, чтобы превратиться в брильянт. Прямо у меня под носом. Я тронут. На самом деле, я ждал этого. Его голос был сладким, как яд. Лили почувствовала, как ее тошнит. Рен стоял, опустив голову, его кулаки были сжаты, но он не двигался. — Но, знаете, — Стрейд продолжил, поучительно подняв палец, — все хрупкое нуждается в… работе над ним. Чтобы не разбилось. Нужно проверить его на прочность. И я знаю, как это сделать. Его улыбка стала шире, ледяной и безумной. —Пойдемте. В подвал. Они шли как на казнь. Подвал встретил их знакомым запахом смерти и стерильной чистоты. Стрейд двигался легко, почти пританцовывая. — Раздевайтесь, — скомандовал он легким тоном. — До пояса, мои родные. Когда они, дрожа, выполнили приказ, он приковал их наручниками к двум массивным металлическим столбам, стоявшим напротив друг друга на расстоянии пары метров. Они могли видеть лица друг друга. — Итак, — начал Стрейд, выбирая инструменты на стеллаже. Его пальцы с нежностью провели по рукоятке ножа, потом по молотку. — Мы сегодня займемся… деконструкцией иллюзий. Вы думаете, что то, что вы чувствуете – настояще. Я докажу вам, что это всего лишь химическая реакция, вызванная стрессом. Идиотский инстинкт стаи у загнанных зверьков. Он начал с Рена. Подошел к нему и, глядя прямо в глаза Лили, провел лезвием ножа по его груди. Не глубоко. Но достаточно, чтобы выступила алая кровь. Рен втянул воздух, но не издал ни звука, стиснув зубы. — Смотри, Лили, — ласково говорил Стрейд. — Смотри, как краснеет его кожа. Как течет кровь. Это ведь больно? Должно быть больно. А где же твоя любовь? Она может остановить кровь? Может забрать его боль? Нет. Она бессильна. Ты бессильна. Потом он перешел к ней. Он бил ее открытой ладонью по лицу, снова и снова, пока в ушах не зазвенело, а по щекам не потекли горячие слезы унижения. Все это время он говорил, его голос был мерным, гипнотическим, как ядовитый дождь. — Видишь это, Рен? Видишь, как она плачет? Как я унижаю ее? И где твоя сила? Где твоя ярость, которую ты так прячешь? Ты же хочешь убить меня сейчас? Но ты не двигаешься. Потому что ты знаешь, что это бесполезно. Твоя любовь к ней – это слабость. Я могу причинять ей боль, а ты можешь только смотреть. Разве это любовь? Это иллюзия. Он менял инструменты, менял тактику. Он мог быть нежным, ласково вытирая слезу с ее щеки, а через секунду вонзать булавку ей под ноготь. Он заставлял Рена смотреть, как он касается ее тела, как унижает ее, и описывал каждое свое действие, каждую ее реакцию, разбирая их «любовь» на атомы, показывая ее тленность и зависимость от его воли. А потом его взгляд упал на ее хвост. Черный, пушистый, беспомощно поджатый от страха и боли. — А вот и главный символ вашей… общности, — он ухмыльнулся. — Давайте посмотрим, насколько он прочный. Он подошел и схватил ее за хвост. Лили вскрикнула – это был не крик боли, а крик глубочайшего, животного ужаса. Хвост был не просто придатком. Он был частью ее, невероятно чувствительной, пронизанной нервными окончаниями. Каждое прикосновение Стрейда, каждый грубый жест отзывались унизительной, жгучей болью во всем теле. Она чувствовала, как шерсть встает дыбом, как мышцы судорожно сокращаются. — Дымится, — усмехнулся Стрейд, с наслаждением проводя рукой по ее хвосту, вызывая новые спазмы. — Буквально. Интересная физиологическая реакция. Давай проверим его на прочность. Он потянул. Медленно, с жестоким любопытством. Боль стала невыносимой. Лили закричала, дергаясь в наручниках, ее тело выгнулось. —Нет! Прекрати! Пожалуйста! — Рен рванулся на своем столбе,его лицо исказила гримаса чистой ярости. —Отстань от нее, ублюдок! Дотронься еще раз, и я тебя убью! Я клянусь, я тебя убью! Стрейд только рассмеялся. —Вот он, настоящий Рен! Наконец-то! Но слишком поздно, мой мальчик. Слишком поздно. Он отпустил хвост. Лили, рыдая, обмякла на наручниках. Но это была лишь передышка. Стрейд отошел к стеллажу и взял небольшой, но тяжелый молоток. — Нет… — прошептал Рен, и в его голосе послышались слезы. — Нет, Стрейд, не надо… пожалуйста… Я сделаю что угодно… — Молчи, — холодно оборвал его Стрейд. — Твое шоу закончилось. Он подошел к Лили. Его глаза блестели научным интересом. —Интересно, как будет хрустесть твой хвостик? Как кость или как хрящ? Он прицелился. Миг тишины. Потом резкое, точное движение. ХРУСТ. Звук был негромким, влажным, отвратительным. Но для Лили он прозвучал как взрыв в самом центре ее существа. Дикая, ослепляющая боль пронзила ее, белая вспышка на миг выжгла сознание. Она завизжала – пронзительно, нечеловечески, и затем ее тело обмякло, безжизненно повиснув на наручниках. Рен закричал. Это был не крик, а вой. Полный такого отчаяния и ненависти, что, казалось, стены задрожали. Стрейд стоял, рассматривая свою работу. Хвост Лили неестественно выгибался в месте перелома. —Хрящ, — констатировал он с удовлетворением. — Интересно. Он аккуратно, с почти медицинской точностью, зафиксировал сломанный хвост шиной и бинтом, все так же бормоча что-то себе под нос. Потом посмотрел на них обоих: на Лили, бесчувственную и бледную, и на Рена, который бился в истерике, захлебываясь слезами и проклятиями. — Отлично поработали, — сказал Стрейд, вытирая руки. — Прогресс налицо. Отдохните, обдумайте произошедшее. И он ушел. Оставил их там, в подвале, прикованных друг напротив друга, среди крови, боли и осколков их хрупкого счастья. Он вернулся лишь через несколько часов, чтобы отстегнуть их и бросить на полу подвала короткую фразу: «Уберитесь здесь», — после чего снова покинул дом. Они выползли из подвала, как призраки. Доползли до кухни. Рен, механически, начал обрабатывать ее раны, ее сломанный хвост, который теперь был источником постоянной, ноющей боли. Лили сидела, уставясь в одну точку, не плача, не двигаясь. Внутри нее все было мертво. И тогда тишину разорвал Рен. Он швырнул банку с дезинфектором об стену, где она разбилась, оставив зеленоватый след. —Довольна?! — проревел он, его голос сорвался на визг. — Довольна своим ебучим порывом? Надо было тебе меня поцеловать, да? Обнять? Не могла сдержаться, блять! Лили медленно подняла на него глаза. В них не было ни жизни, ни огня. Только пепел. —А ты? — ее голос был тихим, хриплым. — Ты же тоже обнял. Ты же тоже прижал. Или я тебя силой заставила? — Я пытался тебя утешить, долбаебка! — он схватился за голову, его тело тряслось. — А ты… ты своим идиотским поцелуем подписала нам обоим смертный приговор! Он теперь никогда не отстанет! Он теперь будет ломать нас об друг друга, пока мы не сдохнем! Ты это понимаешь?! Мы были для него игрушками! А теперь мы стали его самым любимым ебучим проектом! — Может, мне просто умереть?! — выкрикнула она в ответ, и в ее голосе впервые прорвалась истерика. — Чтобы тебе стало легче? Чтобы он наконец отстал от тебя? Да?! Хочешь этого?! Говори! — Да! — заорал он в ответ, ослепленный яростью и болью. — Может, и правда сдохни! Лучше бы он тебя тогда в баре убил, чем я должен был видеть, как он… как он… Он не смог договорить. Его голос сломался, и он рухнул на стул, беззвучно рыдая, его тело сотрясали спазмы. Лили смотрела на него, и какая-то последняя струна внутри нее порвалась. Она поднялась и, хромая, пошла прочь. Она не пошла в их комнату. Она забилась в угол в гостиной, свернулась калачиком вокруг своей сломанной, забинтованной боли и закрыла глаза, желая лишь одного – чтобы земля разверглась и поглотила ее. Они не разговаривали весь вечер. Не смотрели друг на друга. Дом был наполнен ледяной, гробовой тишиной, более страшной, чем любые крики. Они ели по отдельности. Рен заперся в своей комнате с ноутбуком, но не включал его, просто сидя и глядя в стену. Лили осталась в гостиной. Ночь опустилась на дом, черная и беззвездная. Боль в хвосте не утихала, боль в душе – тоже. Лили не могла уснуть. Она слышала, из комнаты тяжёлые вздохи Рена, как он ворочается. Они оба бодрствовали. Разделенные болью и гневом, но связанные общим горем. Потом она услышала тихие шаги. Он вышел из комнаты. Он стоял в дверном проеме гостиной, и она чувствовала его взгляд на себе в темноте, но не поворачивалась. Он подошел. Медленно, опустился на колени перед ней на ковер. Она чувствовала тепло его тела. Он не говорил ничего. Просто протянул руку и коснулся пальцами ее щеки. Она вздрогнула, но не оттолкнула его. Его прикосновение было не нежным, а настойчивым. Полным такого немого раскаяния и такой же боли, что и у нее. Он провел пальцами по ее запястью, потом вложил свою ладонь в ее сжатую в кулак руку, медленно разжимая пальцы. Она не сопротивлялась. Потом он коснулся ее забинтованного хвоста. Не больного места, а основания. Там, где шерсть была еще цела. Его прикосновение было бесконечно осторожным, полным такого понимания ее боли, что у нее сдавило горло. Она наконец повернулась к нему. В темноте его оранжечные глаза были двумя тусклыми угольками. В них не было ни злобы, ни упрека. Только усталость. И сожаление. И та самая, любовь, которую не смог убить даже Стрейд. Он наклонился и прижался лбом к ее плечу. Она почувствовала, как по ее коже скатывается горячая капля. Он плакал. Молча. Она подняла дрожащую руку и запустила пальцы в его рыжие волосы, в густую шерсть у основания его уха. Он вздохнул с облегчением и прижался к ней сильнее. Они сидели так в темноте, в гостиной, на полу. Их прикосновения говорили громче слов. Они просили прощения. Они прощали. Они понимали. Они были двумя половинками одного сломанного сердца, которое, несмотря ни на что, продолжало биться в унисон. У них была одна судьба, на двоих. Он помог ей подняться и повел в их комнату, в их крепость из пледов. Они легли, прижавшись друг к другу, как в самые страшные ночи, но на этот раз между ними не было страсти. Была лишь тихая, горькая необходимость исцелять друг друга. И уже почти под утро, когда первые скупые лучи света стали пробиваться сквозь жалюзи, в тишине прозвучало одно-единственное, сорванное шепотом слово: — Прости... Кто его сказал – она или он, – было уже не важно. Это были слова от них обоих. Они лежали еще некоторое время, слушая, как дыхание друг друга выравнивается, а яростное сердцебиение успокаивается. Боль, и физическая, и душевная, никуда не делась, но ее острота притупилась, уступив место глухой, изматывающей усталости. Первым пошевелился Рен. Он осторожно приподнялся на локте, глядя на Лили. Ее глаза были закрыты, но по напряженным векам он понимал, что она не спит. —Как хвост? — его голос был хриплым от слез и крика. — Болит, — тихо ответила она, не открывая глаз. — Но терпимо. Он кивнул, хотя она этого не видела. Потом его взгляд упал на ее забинтованный хвост, нелепо торчащий из-под пледа. И вдруг его лицо, искаженное страданием, дрогнуло. В его оранжевых глазах мелькнула какая-то странная, неуместная искорка. — Знаешь, — произнес он с натянутой серьезностью. — С этим новым аксессуаром ты выглядишь… очень воинственно. Прямо как Берсерк после тяжелой битвы. Только вместо оружия – сломанный хвост. Лили медленно открыла глаза и уставилась на него. В ее изумрудных глазах было полное непонимание. Ты сейчас шутишь? Серьезно? Сейчас? После всего этого? Рен, видя ее недоумение, поспешил добавить, уже совсем срываясь на смешок, прикрытый кашлем: —Ну, я серьезно. Очень… брутально. Может, фигурку такую сделать? «Воин-Лили и боевой хвост». Она продолжала молча смотреть на него. А потом с ее губ сорвался странный звук – нечто среднее между всхлипом, стоном и… смехом. Он был горьким, сдавленным, больше похожим на удушье. Но это был смех. — Ты… идиот, — выдохнула она, и еще один смешок, уже более четкий, вырвался наружу. — Берсерк… Боже мой. — Что? — он развел руками, изображая непонимание, но его глаза уже светились облегчением. — Я предлагаю разработать нашу новую страгедию. Можешь еще научиться им фехтовать. Бам! Бам! Отбиваешься от Стрейда. Он неуклюже помахал рукой в воздухе, изображая фехтование хвостом. Лили фыркнула, и тут ее смех стало уже не остановить. Он поднимался из самого нутра, болезненный, истеричный, но настоящий. Она смеялась, хватая ртом воздух, и слезы снова потекли по ее лицу, но на этот раз это были слезы не только боли, но и какого-то дикого, абсурдного облегчения. — Перестань, — всхлипывала она, держась за бок. — Мне больно смеяться! Ай! Хвост! Ой… Рен тут же сменил выражение лица на паникующее. —Ой, прости! Я не подумал! — Он потянулся к ней, но не зная, как помочь, просто положил руку ей на голову и стал гладить ее волосы, что выглядело одновременно нелепо и трогательно. — Тихо-тихо. Дыши. Представь, что твой хвост – это не хвост, а… очень длинная и несгибаемая морковка. Нет, плохо. Э… пушистый посох мудрости? Да. Лили, все еще всхлипывая от смеха и боли, ударила его кулаком по плечу. —Замолчи ты! Морковка… Что несешь? — Стараюсь, как могу! — он возвел руки к небу. — Юмор – это искусство выживания! А ты меня не ценишь. Она утирала слезы уголком пледа, постепенно успокаиваясь. Истерика прошла, оставив после себя странную, опустошенную, но уже не такую мрачную тишину. Они снова смотрели друг на друга. Стыд, злость и обида никуда не делись, но их острота притупилась, растворившись в этом нелепом, спасительном смехе. — Мы, наверное, сошли с ума, — тихо констатировала Лили. —Однозначно, — согласился Рен. — Но, знаешь, что? Иногда сойти с ума – единственный адекватный ответ на происходящее. Добро пожаловать в клуб. Он осторожно, стараясь не задеть ее хвост, обнял ее. Она прижалась к его груди, слушая ровный стук его сердца. — Мы еще поругаемся? — спросила она в его майку. —Обязательно, — ответил он, целуя ее в макушку. — Я же идиот, а ты – воин с морковкой вместо хвоста. Без конфликтов не обойдется. —Главное – чтобы потом всегда находился кто-то, кто скажет что-то настолько тупое, что аж смешно станет. —Постараюсь не подводить, — пообещал он. И они снова замолчали. Но теперь тишина между ними была не враждебной, а мирной. Они были двумя ранеными, слегка тронутыми умами зверьками, нашедшими в своем сумасшествии спасение. И пока они были вместе, они могли выдержать все. Даже абсурдные шутки про берсерские хвосты в самом аду.