Глава 1. Лицо со шрамом

317 г. от СВ. Отрывок из дневников Великого Прометея.

В науке все подчиняется правилам. Невозможно создать что-то новое, игнорируя законы самого мироздания. Даже волшебники, управляющие природой по своему усмотрению, не в силах попрать эти законы. Им не воскресить умершего. Не отрастить третью руку. И не сотворить что-то из ничего. Цитадель обзовет эту мысль рациоересью, но на самом деле волшебники подчинены точно таким же правилам, что и ученые.

Однако…

У природы нет птиц, которые были бы менее важны, чем другие. Нет и более нужных ей животных и растений. Вода необходима для существования живого так же неоспоримо, как и земля, и солнце, и небо. Но волшебники позволяют себе делить людей на пригодных и непригодных. Это ли не нарушение законов самой жизни, о которой они так пекутся, заявляя, будто понимают ее так, как нам, лишенным магического дара, никогда не понять? И если да, то почему мироздание позволило им устанавливать собственные правила, решая, кому жить в достатке, а кому прозябать в затхлых Скептариях? Может, волшебники правы — потому их правила и работают? Может, их преступления вовсе не неугодны самой сути этого мира?

Должны ли в таком случае подчиниться этим законам и мы, приняв их за непреложную истину и согласившись никогда больше не поднимать взор на солнце в надежде, что однажды оно будет светить и для нас тоже?

Мы еще не нашли ответа на эти вопросы. Терминал должен стать на них ответом. Если он не будет работать — так тому и быть.

Но если мы добьемся успеха. Если докажем, что наука способна существовать в этом мире наравне с магией — Терминал станет самым ярким доказательством поистине чудовищного противоречия.

***

      Крепкий черный чай обжег кончик языка и опалил нутро, оставляя после себя горчащее послевкусие.       — Не понимаю, как ты в такую жару это пьешь?       Серина не смотрела на Дариуса, но он наверняка скривился. В той манере, в которой обычно кривился Дариус.       Его круглое и мягкое лицо, придававшее взрослому мужчине вид маленького мальчика, всегда сминалось в гримасе: нос вздергивался, губы изламывались и сжимались, глаза сужались, превращаясь в узкие щелки. Одним словом — хотя скорее двумя — обиженный ребенок.       Серина и бровью не повела, продолжая смотреть на улицу с высоты балкона.       Дариус был не из тех людей, кому было интересно слушать объяснение хоть чего-либо. И пытаться донести до него свою мысль — оскорблять себя же. Серина бросила эту затею еще в их раннем детстве, когда ей было лет шесть, а Дариусу — десять.       — Эй, ты меня слышишь? — не унимался Дариус.       Серина сделала еще глоток.       «Эй».       Какой интересный выбор слов для главы рода Вальден. Их покойный отец бы оценил.       Она подавила тихий вздох:       — Шумно.       — Что?! Это ты про меня…       Был самый разгар лета, и безжалостное солнце, не получавшее вызовов ни от одного облачка за последние несколько дней, нещадно плавило несокрушимую столицу. Окружавшие город шесть беломраморных башен Цитадели блестели на слепившем глаза свету золотыми вставками. Казалось, они вот-вот заплачут металлическими слезами, моля о пощаде. Гордые жители Тарн-Соламара в такие дни обычно жались к домам, под тени крыш, и старались шагать под паутиной линий-перекрытий, ведущих от шести башен друг к другу и к одной центральной — Белой Башне Цитадели. Хотя и они спасали мало. Приближавшемуся к городу путнику могло показаться, будто столицу Священной Соламарийской Империи накрывал беломраморный купол их башен и перекрытий, похожий на едва раскрывшийся бутон. Серине же, сидевшей в тени лоз, свисавших с крыши, эта конструкция скорее напоминала отжившее свое решето.       Несмотря на примечательно жаркий день, народ почему-то все равно высыпал на улицы.       Столичные проулки взорвались оттенками синего, красного, желтого, зеленого, пурпурного, черного и белого, словно какой художник уронил на мостовую все краски, что были. Люди высыпали на балконы, террасы, веранды, углы домов и обочины улиц — и все столпились именно под окнами домов Переплетного переулка, на въезде в который скромное по меркам столицы имение Вальденов и располагалось.       Толпы детей, с визгами носившихся по мостовой и цеплявшихся сандалиями за булыжники, их родителей, пытавшихся угомонить своих чад, родителей их родителей, еле поспевавших за сорванцами — все, похоже, чего-то ждали в этот день.       — Эй! — снова позвал ее Дариус тоном еще капризнее. У него в арсенале вообще было удивительно много оттенков интонаций для требований и обид. Серину это всегда удивляло. Такой бесполезный талант. Ей вдруг подумалось: а не обращается ли он так к сестре, потому что уже и забыл, как ее зовут? — Ты что, до сих пор дуешься? Два года уже прошло! Ты же понимаешь, что мы с матушкой просто не могли тебя пустить на прощание с отцом: нам и так после его смерти приходится нелегко! Да и сама знаешь — хоронили же без тела. Какая нелепость! — фыркнул он. — Магистр Заклинателей Домериус Вальден из Логайи умер в лесу, загрызенный хищниками! Зачем он только потащился через Черную седловину? Есть же Вальденовы...       — Отец наказывал тебе не сплетничать, как баба, Дариус, — просто заметила Серина, наблюдая за вдруг начавшей расступаться по сторонам улицы толпой.       — Эй!..       Это «Эй!» начинало раздражать. Серина чуть сжала пальцы на ручке чашки, поднося ее к губам.       Дариус никогда не отчитывался ей: когда он собирался приехать из их резиденции в Логайе, на сколько именно он планировал задержаться в столице и когда планировал из имения убраться. Он же теперь не наследник. Он глава.       Серине оставалось только стиснуть зубы и терпеть, радуясь, что Дариус с матерью так и не нашли ей жениха, которому ее можно было бы сплавить. Здесь феноменальная тупость Дариуса играла ей на руку. Родов, желавших породниться с Вальденами, пусть и оказавшихся после внезапной кончины отца в незавидном положении, было достаточно. Но высокомерный Дариус воротил нос, мол, не пристало Вальденам из Логайи хвататься за подачки окраинных семеек. Вальдены, как-никак, магистерский род. Не просто какой-нибудь «признанный» или «служилый» и даже не «древний».       «Породистую кобылу, — повторял Дариус на причитания матери о дочери-обузе, — с ослом не сношают. Сестру в дом статусом слабее, чем наш, не отдам! Она все же Вальден».       Только желающих ни среди Торвеллов, ни среди Дросов или Дромелей и еще совсем короткого списка фамилий Серина не наблюдала. И благодарила за это Благословенную матерь Токамаэ.       До Серины донеслось детское мальчишеское:       — Мама, смотри, едет!       Она глянула в конец улицы, где вырисовывался силуэт в красном верхом на белом коне.       — Едет, — фыркнул Дариус. — Тоже мне — герой! Все уже знают, что его «железного» папашу убили всего лишь какие-то паршивые скептарианцы!       — Кто это? — спросила Серина, едва скосив глаза на даже слегка позеленевшего Дариуса.       — Ты что, не знаешь? Сестренка, ты в столице, а информация до тебя доходит как до Спорной переправы! — Серина поморщилась от визгливых ноток в его голосе — один в один как у матери. — Натарион Фалконер собственной персоной! Говорят, в Скептариях какие-то смельчаки объявили себя учеными и построили... Что-то построили, не знаю, что. Амбициозные малые — ничего не скажешь! Местный бездарный народец еще их так прозвал: «Прометеи»! Магистрат вместо того, чтобы притащить их на Площадь Очищения, великодушно позволил им испытать свое творение. Говорят, решения самого Святого. Но с условием: подопытными будут волшебники. Это чтобы у поганцев не было соблазна Магистрат… — замялся Дариус, видимо, пытаясь вспомнить слово, подобающее представителю магистерского рода, — обмануть. Святой лично поехал. Магистр Севериан Фалконер был в числе этих подопытных. Ну и что ты думаешь? Это их нечто взорвалось! Все сгорели заживо. Говорят, даже обвал в горах был. Только сынок Фалконера и Святой уцелели. Нет, ты только подумай: мало того, что доверились этим ущербным, так еще самих этих Прометеев упустили! — Дариус разразился лошадиным ржанием: — Наш прославленный герой Империи их упустил! Они пришили его отца — а он их упустил! — Бил он себя по коленкам, заходясь в смехе. — Вот что значит служилый род! Фалконеры, может, и выбились в магистры, да только кровь тупоголовых вояк не спрячешь!       Серина тяжело вздохнула, возведя глаза к сочным стеблям лозы, вившимся в причудливых узорах.       Интересно: мысли в голове Дариуса выглядели также? Хаотичные толстые закорючки, не понятно, где начинающиеся и куда ведущие?       Зря отец не бил Дариуса за посредственную учебу, ой зря! Может, с ним тогда находиться на расстоянии руки было бы не так позорно.       Род Фалконеров уже лет сто пятьдесят как получил статус магистерского, сместив выродившихся Кроваров, и все это время свой статус удерживал. Они дали Империи не только ряд Магистров Боевых магов, но и просто с десяток выдающихся волшебников, сформировавших современную военную элиту. Натарион Фалконер славу рода не срамил: о его блестящей победе над Кадаром уже успели сложить песни. А прошло — сколько? Пара месяцев? Хотя вот загадка: всем было известно, что на место следующего главы рода почивший Севериан Фалконер пропихивал второго сына, Валериана.       Но даже и так, посредственному Дариусу, на которого их отец таких же надежд не возлагал, до Натариона Фалконера как пешком до Альтамарского края. Про Дариуса не говорили как про воплощение отца Токамуара во плоти. Не пророчили ему и место в Магистрате.       Не-ет.       Про Дариуса говорили, что будет чудом, если после такого посредственного единственного сына у Вальденов появится хоть один способный волшебник, а если еще и Заклинатель — так не иначе как сам Поток Токамар смилостивится. В отличие от Дариуса, Серине даже не нужно было выходить в город, чтобы понять: со смертью отца на них иначе как на вырождающийся, подобно печально известным Кроварам, род не смотрели.       Впрочем, было бы ужасно несправедливо, если бы Поток наделил такого человека как Дариус хоть сколько-нибудь примечательной силой.       Белая лошадь поравнялась с их домом, и Серина вгляделась в лицо человека, проезжавшего по мостовой под крики толпы: «Покарайте рациоеретиков!», «Смерть осквернителям Потока!», «Пусть отведают гнев Молота Веры!».       Эта «кровь тупоголовых вояк» — выраженная в тонких правильных чертах лица — выглядела куда аристократичнее слабовольного лица Дариуса. Но четкие скулы, суровый взгляд и черный шрам, ветвившийся от левой брови к глазу и дальше по щеке до самой губы, делали его по-хищному жестким. Даже копна прямых волос до лопаток, настолько светлых, что казались полупрозрачными, не добавляла Натариону Фалконеру мягкости. Скорее наоборот — остроты. Как у неровного обломка льда.       Он не реагировал на оклики приветствовавшей своего героя толпы, держась в седле ровно и неотрывно смотря вперед. Его не трогали ни кровавые призывы, ни сочувствующие причитания по поводу судьбы его отца.       Ну, или этот Натарион Фалконер хорошо держал лицо.       Серина едва слышно хмыкнула.       — Ха, — крякнул Дариус. — Неужто ушлые скептарианцы подписались на роже первого красавца Империи? Этого шрама не было, когда я видел его в последний раз! Интересно, что он сделает, когда доберется до этих Прометеев? Хотя, может, не доберется. Ему еще с братом за место главы бодаться и пытаться сесть в магистерское кресло!       Серина, глядя в удалявшуюся спину в красном, отпила все так же горчивший чай:       — Разве это не о нем ходили слухи, будто он причастен к убийствам скептарианских рабынь в столице? — спросила она.

***

      Его чеканный шаг эхом разносился по коридору, и волшебники: молодые и старики, женщины и мужчины, высокопоставленные и просто прислужники в Красной Башне — отводили взгляды, сдвигаясь в сторону и стараясь пройти мимо него как можно быстрее.       Натариону хотелось бы думать, что все дело в том, что никто из них не знал, как выразить соболезнования о безвременной кончине его отца. Но, увы, все эти люди скорее бежали от слухов о его безумии, чем от неловких разговоров с человеком в горе.       Он вспомнил пару бранных слов, прикидывая, сколько еще ему шагать до отцовского кабинета.       И какой умник решил назвать Башни Цитадели «башнями»?       Это были полноценные замки, объединенные городскими стенами и переходами между ними в то, что в любых учебниках о соламарийской архитектуре именовалось не иначе как шедевром и вершиной мастерства волшебников.       Каждая башня представляла собой нечто похожее на идеально симметричную горную гряду, где от одной большой горы расходились горы поменьше, перетекавшие в равнины городских стен. Каждая секция-гора была отделена от другой и подчеркнута золотыми вставками, переходившими на соединяющие «башни» перекрытия-вены, по которым вместо крови текли реки сновавших по ним волшебников.       В детстве Натарион думал, что столичные стены похожи на корону.       В более осознанном возрасте, когда пришло время Натариону поступить на обучение в Красную Башню, он пришел к выводу, что толку от внешнего величия абсолютно никакого, если попытка разобраться в содержании вызывает только головную боль и желание проклясть «гения», это придумавшего.       То, что раньше заставляло ребенка открыть рот и вертеть головой под такими углами, под которыми человеческая голова не должна крутиться, со временем стало лишь вызывать усталость в глазах.       Даже главный коридор, прозванный, конечно же, «кровавым» и призванный внушать трепет от мощи Боевых магов, удостаивался от Натариона лишь усмешки, будто он смотрел на позолоченную безделушку, которую ушлый торговец пытался выдать за настоящее золото.       Пол и стены коридора были из красного гранита. Красно-черные мраморные колонны держали на своих плечах своды расписного потолка, изображавшего сцены сражений мужского воплощения Потока Токамар — Токамуара — с мертвой скверной науки. И, может, коридор бы нравился Натариону куда больше, если бы не статуи между колонн, застывшие в воинственных позах.       Черные базальтовые статуи изображали почивших Магистров Красной Башни, увековечив их в лучшие годы, в полосах драпировок из красной яшмы, скорее подчеркивавших их почти обнаженные полные силы тела, нежели прикрывавшие их.       Натарион остановился у гигантской подобно медведю фигуры, выделявшейся среди остальных тяжелыми мясистыми мышцами и широким квадратным лицом с массивной челюстью.       Марций Кровар — гласила золотая надпись на основании статуи.       Последний из Кроваров.       Их род поднялся до звания магистерского и удерживал позиции с самой Священной Войны. А потом Марций все испортил. Он верил, что его плоть, данная ему Потоком, священна и должна оставаться неприкасаемой. Потому великий Марций, вписавший свое имя в историю как реформатор и ближайший советник Святого Жреца того времени, не имел детей, а в других ветвях рода Поток был уже не так силен. И теперь, несмотря на все заслуги последнего Кровара, несмотря на грандиозную статую в Кровавом коридоре, Марция запомнили как глупца, позволившего служилым Фалконерам занять место великого рода без боя.       Вскоре такую статую получит и отец Натариона. Будет вечно нести стражу, замыкая шеренгу почивших Магистров, пока к Потоку не отойдет и Натарион.       Натарион сжал кулаки.       Проживет достаточно долго, чтобы получить такую власть — разобьет эту статую вдребезги собственными руками. Только постамент с именем оставит. Чтобы все видели, что стало с «железным» Северианом Фалконером. Чтобы хоть одна ниша действительно отражала суть своего хозяина.       Натарион, развернувшись, пошел дальше, к лестнице, ведшей к вершине центральной секции башни, где его отец проводил большую часть своего времени, взирая на простиравшийся внизу Тарн-Соламар. Севериану очень нравилось повторять, что с высоты своего кабинета он может видеть столицу не хуже, чем сидевшие в птицах Скользящие. Очень самовлюбленное утверждение, по скромному мнению Натариона. Впрочем, Натарион довольно рано уяснил, что если отец кого и любил в этой жизни, то разве что только себя.       К моменту, когда Натарион поднялся по сотням ступеней к массивным резным дверям кабинета, его так и не отдохнувшие с дороги верхом ноги гудели и, казалось, были готовы раскрошиться.       Он вошел без стука.       Не к кому было стучаться.       На мгновение Натарион застыл на пороге. Звук закрывшихся за спиной дверей донесся до него откуда-то издалека.       Он думал, что со смертью отца это помещение перестанет быть чем-то значимым, превращаясь просто в четыре стены с мебелью — одним из многих в Башне. Что оцепенение и ощущение перекручивающихся наизнанку кишок оставит его. Но кабинет выглядел так же, как и всегда. И чувства он всколыхнул те же, что и всегда.       Массивный идеально отполированный стол из красного дерева, казалось, отражал солнечный свет не хуже зеркала. В левом верхнем углу стояла закрытая чернильница рядом с ровно десятью перьями, сложенными в ровный ряд. По центру лежала стопка бумаг, которые — Натарион знал это наверняка — были рассортированы строго согласно важности: срочные — сверху, те, что могли подождать, — снизу. Рядом со стопкой лежали свитки, все перехваченные красными лентами ровно посередине и скрученные в рулоны одинакового размера. Глядя на этот стол, Натарион часто задумывался, почему при одном взгляде на этот выхолощенный до полудюйма порядок никому ни разу в голову не приходило, что настоящие проблемы с головой в семействе Фалконеров как раз таки у Севериана?       — Молодой лорд, — поклонился Натариону писарь отца, Боевой маг Гелиод Варн.       Писарь Гелиод был невысоким, но крепким мужчиной, счастливым обладателем той редкой внешности, что никогда не позволяла с точностью определить его возраст. По примечательно развитой для писаря мускулатуре и тому, с какой легкостью он носил открытые одежды, демонстрировавшие руки и грудь, можно было подумать, что Гелиоду Варну было чуть за сорок. По проседи в чернильно-черных волосах и уже прорезавшим его лицо морщинам вокруг рта и глаз, можно было передумать и решить, будто Гелиоду Варну под шестьдесят. На деле главный писарь Красной Башни уже несколько лет как разменял шестой десяток.       Но самым примечательным в личности Гелиода был не возраст и поразительно хорошо сохраняющееся тело. А цвет одежды. Он, конечно, не был насыщенного кровавого оттенка, какой носили Магистры, но следующего за ним по интенсивности — рубинового. Что могли себе позволить очень немногие Боевые маги, которые лишь чуть-чуть не дотягивали по силе до Магистра, которому служили.       Гелиод Варн, выходец из обычной селянской семьи, был примечательно талантливым волшебником.       И Натарион ему никогда не нравился.       — Писарь Гелиод, — дернул уголками губ в подобии улыбки Натарион. — Будьте добры, введите меня во все срочные дела, требовавшие внимания покойного Магистра.       Да, Гелиод Варн не любил Натариона. Но Натарион должен был признать, что умение писаря сохранить ровное лицо и твердый взгляд, несмотря на холодность в его тихом размеренном голосе, всегда выдававшую его с потрохами, даже впечатляло.       Вот только на этот раз писаря Гелиода выдали вздувшиеся у челюсти желваки.       И не такой уж и размеренный голос:       — Эти дела касаются Магистра. Вы — не Магистр, молодой лорд.       Гелиод Варн отвернулся к стеллажу, на котором расставлял книги с подшитыми документами.       Натарион привалился плечом к дверному косяку, с усмешкой глядя ему в спину:       — Пока.       Он смотрел, как писарь отца, славившийся выдержкой едва ли хуже, чем у «железного» Севериана Фалконера, резко развернулся на пятках, показывая медленно багровевшие лицо и шею, почти слившиеся по цвету с одеждой.       Улыбка Натариона стала шире.       Еще Гелиод Варн славился собачьей преданностью Севериану. Собственно, поэтому волшебник его умений и оставался писарем, никогда не претендуя на место, скажем, офицера высшего звена в имперской армии. А Натариону думалось, что получить его писарь Гелиод вполне мог.       — Позвольте напомнить вам, молодой лорд, — все же пытался совладать с голосом и сохранить остатки самообладания писарь, — что согласно законам вы можете претендовать на наследование титула главы рода, но титул Магистра по наследству не передается. Пока Святой не объявит испытания и вы их не пройдете, я не могу допустить вас к делам Магистра Севериана.       Натарион уже улыбался так, что казалось, будто его лицо вот-вот треснет пополам. Аж кожа на шраме натянулась.       — И кто, по вашему мнению, может продемонстрировать большую силу дара, чем я, писарь Гелиод?       Писарь выгнул бровь:       — Я. Еще с десяток кандидатов, — он одарил Натариона ледяным взглядом. — И молодой лорд Валериан.       Натарион расхохотался.       Валериан-то?! Только если отец пошлет братцу благословение Потока с того света.       — Я считал вас умнее, писарь Гелиод. Раз уж вы занялись освежением моей памяти, не могли бы вы напомнить мне еще кое-что? Ваша семья ведь получила статус возвышенного рода?       На этот раз суровое лицо Гелиода не дрогнуло. А жаль.       — Только признанного. Но вы это и так помните прекрасно, молодой лорд. К чему вы клоните?       — Да-да, — кивнул Натарион, лучась улыбкой. — Чудесная инициатива Цитадели. Сколько талантов смогли заработать для своих детей и внуков возможность учиться в лучших школах — не счесть! А сколько семей поправило свое благосостояние! Ваш сын вроде стал довольно известным ювелиром? А дочь удачно вышла замуж за градоправителя? Отец вроде даже что-то упоминал об учебе ваших внуков прямо здесь, в Цитадели. — Писарь Гелиод открыл было рот, но Натарион покачал головой: — Нет-нет, прошу, дайте мне закончить мысль. Мне всегда было интересно, писарь Гелиод, каково это — в одночасье изменить судьбу своей семьи? Наверняка жизнь с дворянским статусом сильно отличается от жизни землепашцев?       Гелиод Варн втянул воздух сквозь зубы, прежде чем ответить:       — С метаморфозами от служилых до магистерских не сравнить.       — И то правда, — легко согласился Натарион. — Но, боюсь, удовлетворить мое любопытство в этом вопросе будет сложно. Мой предок, принесший такую большую пользу нашему роду, покинул нас аж сто пятьдесят лет назад. Хотя, может, когда отойду к Потоку, спрошу и у него. Но что мы снова обо мне, писарь Гелиод? Мы же говорили о вас и ваших талантах. Знаете, мне всегда было очень досадно слышать, как признанные семьи теряли свой статус с кончиной их выдающегося представителя. Такие печальные истории, как их дети не сумели вовремя доучиться и проявить себя, чтобы продолжить вклад родителей и дедов во благо нашей Империи. Вот если бы у них был шанс доучиться и поднять свой род до возвышенного…       — Вы мне угрожаете?! — прорычал Гелиод Варн, и Натарион отметил, как полка, на которой он так и сжимал пальцы, задымилась.       — Что вы, — оскалился Натарион. — Просто предполагаю, что зачисление вашего старшего внука на обучение в этом году наверняка тоже было в списке срочных дел моего отца. В конце концов, именно он приметил ваши способности когда-то, не так ли?       — Именно так, — процедил писарь.       — Тогда, — понизил голос Натарион, — будет очень досадно, если некому будет разобраться с этим вопросом из-за безвременной кончины вашего покровителя.       Гелиод Варн сжал полку так, что побелели костяшки. Еще чуть-чуть — и Натарион услышит скрип натянувшейся кожи.       Гелиода Варна почти разрывало надвое. Преданность семье или почившему хозяину? Семья или собственная гордость?       Натариона при виде таких моральных мук всегда накрывало несколько снисходительное веселье. Как будто семья не была очевидным ответом.       Очевидным для нормальных людей, по крайней мере.       — Видимо, да, — ожидаемо выдавил писарь Гелиод и сжал челюсти.       Натарион, снова улыбаясь по весь рот, прошагал к бывшему отцовскому столу, усаживаясь в его кресло. Он чуть поерзал, устраиваясь поудобнее. Пару раз провел ладонями по столешнице, как будто наслаждаясь гладкостью поверхности.       — Так приступим же к решению срочных дел, писарь Гелиод, — засветился Натарион.

***

      Темнота-а-а.       Обволакивавшая, укрывавшая плечи одеялом тьма, тьма, к которой Валериан так привык, предпочитая ее строгому к людским слабостям свету солнца. И решетка. Шеренга металлических прутьев, которая должна давить и заставлять хотеть рваться сквозь нее, выламывая плечи и расшибая в кровь лицо, но…       Но.       О чем думал младший братец, запихивая Валериана в эту камеру? Именно в эту. В ту же самую, куда забрасывал Валериана их почивший батюшка? Натарион, этот мелкий поганец, решил, что старший брат испугается? Что будет метаться, как дикий зверь, будет орать, брызжа слюной, будет выкручивать кисти из кандалов до слезающей с мяса кожи?       Как бы не так.       Валериан Натариона не боялся.       А вот Натарион Валериана — еще как. Иначе чего бы он приковал Валериана к стене по рукам и ногам? Батюшка так никогда не делал. Железный Севериан Фалконер собственного сына не страшился. А вот Натарион…       Валериан, распятый на грязной каменной стене, дернул затекшие руки. Раз, другой. Безуспешно.       Натарион наверняка по ночам ходил под себя после того, как Валериан хорошенько поработал над младшим братцем.       Поэтому сговорился со Святым, этим вероломным стариком, чтобы тот подрядил Стража на поимку Валериана.       Валериан тогда обедал. До него только-только дошли вести о кончине батюшки. Он успел проглотить ложку супа, успел подумать, какой же младший братец все же был дурак, устранив батюшку так далеко от дома. Валериан успел расхохотаться над глупостью наивного младшенького. Пока Натарион доберется из Скептариев в столицу, Валериан уже все приберет к рукам. Но не тут-то было. Младший братец оказался не таким уж и недалеким.       Двери столовой с грохотом распахнулись, пропуская толпу, облаченную в красное.       На Валериана наступала собственная охрана, призванная стеречь столичный дворец Фалконеров и наследников в нем. И, вглядевшись в их лица, Валериан понял: все они были теми, кто воевал с младшим братцем в Кадаре. Все они воспылали преданностью Натариону, позабыв о клятвах Магистру Севериану. Валериан тогда медленно положил ложку, с которой на стол стекал густой суп, наблюдая, как прислуга отводила глаза, будто это дело их не касалось.       Это из-за бедняжки Эстель? Вспоминали эту вертихвостку и помогали Натариону, чтобы их не постигла та же участь?       Предатели! Все они здесь были предателями!       Слуги, Боевые маги отца, Натарион!       Натарион!       Эта вероломная мразь, знавшая, что будь Севериан жив — век ему быть батюшкиной марионеткой. Вечно второй, вечно никому не нужная замена Валериану!       Из стройных рядов ворвавшихся в столовую Боевых магов вышел Страж, замотанный в гранитного цвета тогу. Длинный и сухой, немногим старше Валериана, он вряд ли мог соперничать с рослым и плечистым Валерианом в силе. Вот только Стражам не нужно было быть ни сильными, ни подготовленными к бою. Этим тварям достаточно быть просто быстрыми.       Валериан, встав и сжав в пальцах спинку стула, поджег ее в мгновение ока, метнув стул в Стража. Его тут же прикрыл грудью Боевой маг, выставив вперед предплечье, и стул, ударивший в него, мгновенно рассыпался в прах.       Страж стрелой метнулся к начавшему огибать стол Валериану и впечатал ладонь ему в обнаженную грудь.       И мир для Валериана погас.       Кожа, которой он ощущал пульсацию самой Жизни, кровь, гнавшая Священный Поток по венам, наполняя тело разрушительным огнем, — ничего из этого Валериан больше не чувствовал. Его тело будто оторвали от мира, выкинув в пустоту, где не существовало ничего живого. Вены опалило, и Валериан, взвыв, рухнул на колени. Скрутить его и уволочь в темницу уже было делом нехитрым.       Скоты! Отобрали у него магию и приковали к стене!       Потому что они его боялись, потому что знали: Железный Севериан не просто так пророчил именно Валериана на свое место, не просто так он пренебрегал героическим младшим сынком! Вот оно — настоящее доказательство, что Валериан был сильнее. У слабых нечего и пытаться отбирать силу: у них ее никогда и не было.       Валериан, дернувшись еще раз, мотнув головой вперед, а затем резко запрокинув назад, вшибаясь в стену затылком, взвыл.       Его магия, его Поток, принадлежавший ему по праву рождения, теперь бесновался в жилах. Запечатанная Стражем, магия не находила выхода, не могла больше соединить Валериана с окружавшим миром, и это Поток злило. Огонь в жилах начал пожирать сам себя, обращаясь против нерадивого хозяина.       Если все так пойдет и дальше — Валериана убьет собственный дар.       Решетка камеры скрипнула, пропуская высокую широкоплечую фигуру, легкой поступью вышагивавшую на середину каменной каморки. На его ладони вытанцовывали языки пламени. Покорные. Прирученные.       «Посетитель» был одет с иголочки.       Одежда Валериана была вся вываляна в грязи и уже воняла от пота, накидка свалилась с плеч и измялась. Рубиново-красная же одежда посетителя: нижние брюки, туника на одно плечо и такая же накидка, обнажавшая правое плечо и грудь, — была чистенькой, с переливавшейся отблесками пламени обсидиановой застежкой-молотом у левой ключицы.       Натарион Фалконер, герой Священной Соламарийской Империи, пришел покрасоваться.       Зато грудь Валериана не была изуродована паутиной шрамов. И лицо его тоже было чистым.       Пересохшие губы Валериана, лопаясь в искусанных местах, где едва успела нарасти корка, растянулись в улыбке. Валериан вспомнил, как оставил младшему братцу этот мерзкий черный росчерк, расписываясь на его лице навечно. Как смотрел в темнеющие черные глаза, такие же, как у Валериана. Как эти глаза смотрели на Валериана в ответ с неподдельным ужасом, таким, какого он никогда на этом лице не видел, и потому, подстегнутый новизной, аж расхохотался, наслаждаясь покалыванием азарта где-то под ребрами. Валериан тогда подносил к левому глазу младшего братца вспыхнувший черным пламенем палец, раздразнивая покрасневшую, уже начавшую иссыхать склеру. Валериан помнил, как мельтешил под его пальцем зрачок, расширившийся настолько, что он едва мог разглядеть радужку. Валериан тогда смотрел на эти высокие скулы, на точеную линию челюсти, будто вышедшую из-под руки лучшего скульптора Империи, на прямой нос и на дуги белых бровей. На лицо, которое Валериан так ненавидел. На лицо, которое Валериан так любил.       Это лицо испоганило Валериану жизнь. У младшего братца не должно было быть такого лица.       Стоило его немного подправить.       — Что, младший братец? — хрипло хохотнул Валериан, обвиснув в кандалах. — Держу пари: всем рассказываешь, что получил этот шрам еще в Кадаре?       Черные глаза Натариона не дрогнули, как не дрогнуло и пламя в его руке. Он просто смотрел на Валериана, лениво окидывая его, плененного и униженного, спокойным взглядом.       Не-ет. Так не пойдет. Младший брат должен зыркать на Валериана с ненавистью, должен страшиться, стыдливо отводить взгляд, должен заливаться краской от того, что проиграл тогда Валериану!       Он не имеет права смотреть так, будто Валериан ничего не значит.       Натарион слегка повел плечами:       — Мы родились одновременно, Валериан.       — «Одновременно», — фыркнул он в ответ, — это в ту же секунду. А я на восемь минут старше.       — Если тебе так легче жить.       Валериан сплюнул Натариону под ноги.       — Я всегда был сильнее! — прошипел он. — Ты специально меня здесь закрыл, ты знаешь, что я всегда был сильнее! Это место, на котором ты стоишь, — оно мое!       Натарион сначала хохотнул. А затем зашелся в гоготе, свободной от огня рукой упираясь в согнутое колено. Валериан смотрел, как лицо, отличавшееся от его лица только шрамом, трескалось в широченной улыбке, как из глаз покатились слезы веселья, скатываясь по щекам в обозначившиеся ямочки, такие же, как у Валериана.       — Мне всегда было интересно, — утирая слезы, все улыбался Натарион. — Почему все считают, что ты хотя бы до половины моих сил дотягиваешь? Это все потому, что пока я изображал тебя, иногда демонстрировал способности? И люди, думая, что наблюдают за «Валерианом», решили, что ты правда такой и есть, братец? — Он склонил голову набок, вскидывая брови и ухмыляясь одним уголком губ. — Только не говори, что ты тоже в это поверил! — Натарион, прицокнув языком, покачал головой в притворном сожалении. — Ай-яй-яй, как же так!       Натарион подошел к решетке, провел пальцами по рытвинам в металле.       — Помнишь, сколько ты бился, пытаясь расплавить эти прутья? Сколько ты бесновался, думая, что это заставит отца выпустить тебя? У тебя ведь так ни разу и не получилось, а, Валериан? — Он обернулся через плечо, лицо его вдруг окаменело, и Натарион прорычал: — Смотри, как надо.       И впечатал ладонь с огнем в металлический прут. Прямо в то место, где виднелись оплавленные пальцами Валериана рытвины.       Под пальцами Натариона металл тут же накалился, засветившись оранжевым, затем пожелтел, становясь почти белым. И, размягчившись, стек под ноги Натариону шипящей струйкой.       Он повернулся, стряхивая с руки пламя, демонстрируя гладкую без единого ожога кожу ладони:       — Ты не стоишь даже половины моей силы, Валериан. Все, что у тебя было, — мое смазливое лицо и наш глупый старик. Но лицо мое ты у меня забрал сам, а старик наш нашел смерть в скептарианской шахте. Оба проиграли, как последние тупицы.       — И что? — дернулся Валериан, вгоняя металл кандалов в запястья. — И что теперь?! Запытаешь меня до смерти? Будешь медленно снимать с меня кожу, поджигать мне вены и вываривать внутренности — все, что делал с тобой я? Ты хочешь мести, да? Будешь возвращать мне все с лихвой, как маленький обиженный мальчик, а, младший брат?       Натарион подошел к Валериану вплотную. Впервые в жизни присев, чтобы глянуть ему в глаза, сказал:       — Я думал над этим. Был уверен, что так и сделаю. Ты заслужил. — Он кивнул как будто сам себе. — А потом понял, что ты прав: сделаю так — буду обиженным засранцем, превратившимся в такого же больного ублюдка, как и ты. Наслаждаться чужими воплями? Кровью? Страхом? Такое нравится только жалким крысам вроде тебя, которым это нужно, чтобы не чувствовать себя последним дерьмом. Я не такой слабак, как ты, Валериан.       — Что ты?..       — Ты просто здесь сгниешь. И убьет тебя собственный Поток. И никто никогда не узнает, как на самом деле умер Валериан Фалконер. — Натарион прошептал Валериану в губы, прошептал так, как шепчут обещания любимой женщине: — Я больше не боюсь тебя, брат.       Натарион выпрямился и, развернувшись, пошел к решетке.       — Нет! — взревел Валериан. — Ты никогда не избавишься от меня! Ты слышишь?! Ты — это я!       Натарион ничего не ответил. Ответом был лязг закрывшейся решетки в темницу.       И тогда Валериан понял: младший братец действительно освободился от него. Натарион не боялся его и даже не беспокоился, что однажды старший брат выберется и заберет у него все. Батюшка всегда называл Натариона тряпкой за то, что он никогда не прибегал к кулакам просто так, предпочитая разговоры побоищам. Севериан Фалконер всегда превозносил куда более скорого на расправу Валериана.       На самом деле бесполезный младший братец просто был умнее.       Он свел в могилу отца, договариваясь за его спиной, а теперь также расправился и с Валерианом, которому без своей магии осталось не так уж и долго. И ведь Натарион так и не вступил в прямую схватку — ни со страшим братом, ни с батюшкой.