Флешбек 1. Глава 1.

Два года назад.

Лето — 1989 года.

— Машка! Ты хоть зубную щётку-то положила? — крикнула мама из кухни, с шумом перекладывая столовые переборы. — Положила, положила! — буркнула Маша, сидя на корточках у чемодана. На самом деле щётку она только что сунула за носки, но в этом доме с матерью спорить не имело смысла. Лето 1989 года выдалось жарким, как майка под пальто. Экзамены позади, аттестат в кармане, и даже приемная комиссия в медучилище уже была позади — Маша всё сдала сносно. Не блестяще, но и не на слезах. А теперь — три месяца свободы. Без контрольных, без завуча Авроры Геннадьевны и без этого мутного Вадика из параллельного, который весь год пытался пригласить Антипову в кино, но звал только на «Полет навигатора». На чемодане — не застёгнутом, пузатом, с торчащим из молнии рукавом платья — лежала её школьная форма. Платье цвета невыразимого бурого, с белым воротником. Служило верой и правдой все десять лет. Сегодня оно казалось мёртвой змеёй, которую наконец можно выбросить — и Маша собиралась это сделать с театральным размахом, как только покинет родную квартиру. Маша легла в кровать, раскинув руки, и смотрела в потолок. За окном кто-то бренчал на гитаре «Звезда по имени Солнце», и от этого становилось как-то особенно… спокойно. Не хотелось ни влюбляться, ни взрослеть, ни спасать мир. Хотелось выспаться. И чтобы никто не трогал. — А это возьми, вдруг похолодает, — мама протянула ей потрёпанный джемпер цвета… ну, условно серо-лавандового. — Так, а ты чего разлеглась? — строго спросила Екатерина Николаевна, уперев руки в бока. Мама — строгая, но с тёплыми глазами — всё ещё не могла привыкнуть, что дочь взрослеет. Семнадцать лет — почти взрослая, хоть и с дурацкими книжками под подушкой и привычкой болтать ногами сидя на подоконнике. — Мам, ну ты серьёзно? Это же моль на ножках, — Антипова закатила глаза. Ей казалось, что та уезжает на другой континент, но никак не в другой район. Бирюлёво было для неё особенным. Не просто районом — местом, где дышалось легко, почти невесомо. Это чувство невозможно было передать словами: его можно было лишь однажды испытать и навсегда запомнить. Маша улыбнулась, вспомнив, как два года назад они всей семьёй провожали брата в армию. Тогда она подружилась с Леной Елисеевой, и они пообещали встретиться следующим летом. Она также помнила друзей Белова — троих парней, чьи имена уже стерлись из памяти, кроме одного, связанного с каким-то насекомым. Не то чтобы он чем-то особенно впечатлил четырнадцатилетнюю Машу — скорее наоборот. Вёл себя так, будто был королём мира, и ехидно улыбался. Запомнился он именно этим. Маша надеялась, что за два года парни хоть немного изменились: поступили в университет или нашли работу. Город гудел слухами о рэкете, будто бандиты скоро будут править вместо властей. Маша в такие сказки не верила, пропуская их мимо ушей. Да и сама себе твёрдо говорила: ну не влюблюсь же я в бандита, в конце концов. Она прыснула от собственных мыслей. Мама закатила глаза. В этом было то вечное домашнее тепло, когда даже ссоры кажутся как старые тапки — потрёпанные, но родные. Пока мама гладила сарафан «на выход» — Маша стояла у окна и думала, как странно устроена жизнь. Вроде только вчера она была в шестом классе и умоляла маму перестать заплетать ей две косички, чтобы не выглядеть дурочкой. Потом — первая любовь и первое разбитое сердце. Всё по классике жанра, так, как она не хотела. Антипова всегда жила с душой бунтарки, и в сердце её отчаянно билась мечта — стать врачом. Екатерина Николаевна, её мама, работала акушером-гинекологом, а Маша грезила хирургией. Она любила всё, что требовало смелости и точных рук, и терпеть не могла скучные предсказуемые дела. Но пока всё это было где-то далеко — за экзаменами, сессиями, ординатурой. Лето же было здесь и сейчас, тёплое, липкое, с запахом нагретого асфальта и тихим гулом двора. Старая дверь «Волги» с треском закрылась. Маша поморщилась, ёрзая на старом кожаном сидении. Из барахлившего радиоприёмника доносились слова песни группы «Комбинация» с незамысловатым текстом. Маша поправила подол сарафана, напевая в такт: — Белый, белый, белый вечер… — лепетала Антипова, попадая в ноты вместе с солистками. — Белый, белый, белый снег. Вот уже погасли свечи, а тебя всё нет и нет… — Браво! — рассмеялась мама, прикручивая громкость. — На дискотеки-то будешь ходить, а, дочь? — Мам, ну какие дискотеки? — возмутилась Маша. — Мне вообще-то к институту готовиться нужно. — Зануда ты, Машка. И в кого ты такая? — спуская ручник, произнесла Екатерина Николаевна. Маша закатила глаза, проигнорировав реплику. Уж точно не хотелось рассказывать матери, как та собиралась штурмовать все дискотеки на районе. Не сидеть же всё лето взаперти. Учёба успеется, тем более по биологии у Антиповой всегда стояла твёрдая пятёрка. Переживать было не о чем. По крайней мере, сейчас. Приятный вечерний ветер трепал длинные волосы, и Маша, высунув макушку в окно, вдыхала запах сирени. Когда вдалеке показались пыхтящие трубы, Антипова внутренне обрадовалась: значит, они уже близко. Здесь она бывала нечасто, чтобы запомнить расположение всех пятиэтажек, но некоторые «достопримечательности» всё же врезались в память: деревянная беседка у турника, вокруг которой всегда росла густая трава. Маша вытянулась, чтобы разглядеть, не сидит ли кто внутри. — Пчёлкин, ну ты совсем долбаёб? — донёсся чей-то голос. Мама громко вздохнула. — Это как сын профессора-астрофизика выражается? — произнесла Екатерина Николаевна, высунув из окна кулак. Две фигуры быстро приближались. И только теперь Маша смогла рассмотреть тех самых хулиганов со двора. Среди них она сразу узнала Холмогорова — высокого, худощавого брюнета в строгом костюме. А рядом… пришлось прищуриться, чтобы узнать в некогда кудрявом раздолбае вполне симпатичного парня. Он шёл в развалочку, пряча руки в карманы, в дурацкой кепке козырьком назад и лёгкой куртке поверх синей майки. — Тёть Кать, а вы чего здесь? — удивился брюнет, только сейчас поняв, кто перед ним. — Да вот к Беловым приехала, а вы тут бездельничаете, — улыбнулась мама. — Пардон, — театрально склонился Космос, оставляя поцелуй на тыльной стороне ладони женщины. Маша закатила глаза, чем тут же привлекла внимание второго. Пчёлкин скользнул по ней ехидным взглядом, будто оценивая. Когда убедился, что в машине действительно Маша, едва заметно хмыкнул. Мог не сомневаться — она заметила. — Так, получается, неизвестно, когда Сашка-то дембельнётся? — с энтузиазмом спросил Космос. — Да кто ж его знает, — пожала плечами мать. — Зато смотрите, кого я вам привезла… Маша готова была вжаться в сиденье, стать его чёрной кожей — лишь бы эти смотрины закончились. — Машка, ты что ли? — заглянул Космос в салон, протягивая девушке руку. — Как же вы стали, мадам… — Какая? — прищурилась Маша, пожимая ладонь. — Взрослая, — стушевался брюнет, перехватив строгий взгляд матери. — Надолго в наши края? — спросил он между прочим, нежно пожимая её руку. — Да уж как получится, — пожала плечами Антипова, снова встретившись с голубыми глазами. На этот раз — явно недовольными. Маша нахмурились, проговаривая внутри, чтобы они как можно скорее унеслись прочь с заднего двора дома. Маша вспомнила это место спустя несколько минут, а затем обнаружила, что именно её окно будет выходить на эту сторону. Мама перекинулась ещё парой фраз, машина тронулась дальше, и уже через мгновение они въехали во двор дома, где жила тётя Таня. В квартире тёти Тани всё было какое-то… мягкое. Даже воздух. Пахло свежеиспечёнными пирожками и чем-то пудровым — то ли «Красной Москвой», то ли дешёвой пудрой в пластиковой коробочке, которую тётя ставила на трюмо в зале. На кухне бликами отражался апельсиновый закат, окрашивая голубую плитку. — Ой, Машунь, — с обожанием воскликнула тётя Таня, осматривая девушку. — Я тоже рада вас видеть, тёть Тань! — искренне улыбалась Антипова. Вечером, когда солнце стало мягче, а мама уехала домой, в дверь постучала девчонка лет семнадцати. Рыжая, с чёлкой, выбитой феном, и чуть смазанной помадой на губах. — Ты, наверное, Маша? — спросила она, улыбаясь. — Я Вика. Из соседнего дома. Я видела как ты приехала, не хочешь прогуляться? — О, — выдала Маша, топчась на месте. Затем быстро сообразила. — Конечно! Вика довольно кивнула, а Маша пулей выскочила из квартиры, проговаривая, стоя одной ногой в подъезде: — Тёть Тань, я прогуляюсь во дворе! Не услышав слов одобрения, Маша украдкой выскочила на лестницу поправляя тот же белый сарафан. — Пойдём? — довольно спросила Вика, а Маша в ответ лишь кивнула. Они быстро нашли общий язык. Вика оказалась болтушкой — рассказывала, кто из двора с кем встречается, кто чем живёт, а кто крутится нынче на «Рижском». — Сегодня дискотека в ДК «Мир», — вдруг сообщила Вика, будто бросила вызов. — Пойдём? Маша было замялась, но вдруг поняла, что приключения в первый день самое то! Будучи дома у новой подруги, Маша даже рассмотреться не успела, как Вика уже тащила её в комнату, вываливая из пакета пару коротких юбок и топов. Маша выбрала синюю юбку из плотного трикотажа и белую блузку с узкими рукавами, а волосы — чуть подвила щипцами и собрала на макушке в хвост, оставив пару прядей спереди. Вика же надела алую юбку «солнце» и блестящую майку на бретельках, а на глаза нанесла чуть голубых теней. Перед зеркалом они стояли, как героини модной афиши: Маша — аккуратная, с чуть смущённым взглядом, Вика — яркая, уверенная, будто шла не на дискотеку, а на съёмку в журнал «Работница». На улице уже темнело, но дворы были полны жизни: где-то на лавке молодая парочка любовалась друг-другом, из распахнутого окна на первом этаже доносился «Ласковый май», а возле киоска «Пиво-Воды» крутились парни в джинсовках. Они шагали к ДК по пыльной асфальтовой дорожке, и Маша чувствовала, как город словно подмигивает ей — новым лицом, другими ритмами, неписаными правилами, в которых ещё предстояло разобраться. Внутри ДК было душно, пахло смесью всего на свете: дешёвой помадой, лаком для волос, «Тройным одеколоном» и перегретыми проводами от аппаратуры. Пол, натёртый до блеска, лип к босоножкам, а в углу под потолком медленно вращался зеркальный шар, разбрызгивая по залу серебряные блики. — А вон там, — Вика аккуратно махнула рукой, будто что-то ей объясняла, но данный жест был лишь конспирацией. — Девушка твоего брата, говорят, по рукам пошла, — почти шёпотом поведала Вика, и Антипова тут же нахмурилась. — Глупостей не говори, — не отрывая взгляда от блондинки, ответила Маша. Не может же такого быть. Лена Елисеева застряла в её памяти совсем другой девчонкой, и выглядела она в этих воспоминаниях совершенно по-другому. — Не хочешь — не верь, — беззаботно пожала плечами подруга, двигаясь в такт музыке. Когда заиграла всем известная мелодия небезызвестной песни «Белые розы», Вика сразу потянула Машу в гущу — туда, где парни в джинсовках и девчонки в юбках танцевали так, будто от этого зависела их жизнь. Маша сначала двигалась скованно, но вскоре поймала ритм: музыка пробивала все стены внутри, а разноцветные огни резали полумрак. Маша смеялась с шуток кого-то школьного знакомого Вики, а движения стали раскованнее. Воздух выбивался из груди, а дышать стало гораздо сложнее.

***

Пчёлкин цепко держал в руках бутылку с пивом, отпивая после каждой произнесённой реплики. Они втроём стояли у стены, возле колонки, где звук глушил уши, но зато можно было всё видеть. Взгляд то и дело цеплял каждую красивую юбку, но пиво тут же стало поперёк горла, когда глаза зацепились за больно знакомое лицо. Брюнетка танцевала, держась за руку со второй, подпевая и отчаянно смеясь. Витя прыснул вдруг, привлекая внимание друга. — Это сестра Саньки, чё ль? — заметив ту же картину, спросил Космос. — Ага, — безразлично бросил Витя. Не сказать, что он не помнил Машу — помнил, но в голове жила та четырнадцатилетняя долговязая девчонка, вечно с книжкой под мышкой, которая косилась на него с тихим презрением. А тут… юбка выше колен, блузка такая, что хочется протянуть руку, проверить ткань. Волосы собраны, блестят под лампами, губы крашены, но без перебора. Двигалась она чуть скованно, видно — не местная, но от этого — как-то чище, что ли. — Антипова, что ли? — наконец сообразил ещё и Фил. — Ну нихера себе, а чё она делает-то здесь? — К тёте Тане приехала, — ответил Кос, перекрикивая музыку. Витя сделал вид, что просто курит, но глаза сами находили её в толпе. Как она смеётся, как поправляет подол, как смотрит по сторонам, будто всё это — немного чужое, но интересное. Пчёлкин находил её симпатичной, но та явно не была в его вкусе. Абсолютно нет. Вместо неё его взгляд напоролся на подружку рядом. Вику Самойлову он знал, а вот блондинка рядом выглядела куда ярче остальных. — Пчёл, идём? Там девки уже ждут, горяченькие, — заговорщицки произнёс Кос, и Витя усмехнулся. Охуенно.

***

Маша чувствовала, как ноги гудели, а как только приятный холод обдул лицо, она выдохнула. — Я умираю, — протянула брюнетка, хватаясь за колонну. — Я тоже, — подтвердила Вика. Музыка всё ещё гремела в ушах, но уже менее отчётливо. Голова немного разболелась, а тело стало расслабляться. Воздух был густой, тёплый, липкий от запаха пыли, тополиного пуха и чужих духов. Луна висела низко, будто прислушивалась к шорохам города. — Ну я дальше сама, — сказала Маша, когда дошли до Викиного подъезда. — Давай, до завтра. — Давай, — улыбнулась та и исчезла в тёмном проёме. Маша осталась одна. Двор впереди был вытянутый, с редкими фонарями, и тень от домов резала асфальт на чёткие полосы. Где-то позади щёлкнула зажигалка, и донёсся тихий смех — кто-то ещё не расходился после дискотеки. На часах уже давно числился новый день, а Маша только ковыляла домой. Боясь в темноте врезаться во что-то или напороться на кого-то… Дойдя к уже знакомой беседке, девушка услышала характерное «цоканье» языка, а затем звук чирикнувшей зажигалки. — Стоять, — раздался холодный голос, заставляющий девушку застыть. Маша узнала этот голос. Узнала. Что-то заставило её вдруг остановиться, будто она была приклеена к земле. Девушка еле-еле в свете фонаря и тлевшей сигареты смогла рассмотреть, что Пчёлкин стал всё-таки приближаться. — Заблудилась? — лениво бросил он, оглядев её с ног до головы. — Или так приятно по ночам шастать в… — он скептически опустил глаза вниз на юбку, — …в этом. — Сомневаюсь, что в твоём красноречивом лексиконе забылось слово «юбка», — Маша прищурилась, складывая руки на груди. — Эту тряпку ты юбкой называешь? — он затянулся, выдыхая дым куда-то в сторону. Маша стала всматриваться в черты его лица. Из банального интереса, но заметив довольную ухмылку, тут же себя отдёрнула. Она чувствовала, как внутри закипает возмущение. — Спасибо за заботу, — сладко улыбнулась она. — Но я как-нибудь сама разберусь. — Это кто тебя так научил со старшими разговаривать? — Твой лучший друг, — язвила Антипова. — Ну-ну, — хмыкнул он, отбрасывая сигарету, и прошёл мимо, даже не обернувшись. Маша так и осталась стоять на месте с закипающей внутри злостью. Откуда у него вообще такая завышенная самооценка? Видимо, на «Рижском» манеру язвить и приказывать выдавали вместе с наворованными деньгами. Маша закатила глаза, шагая домой, а по дороге всё думала. Почему-то о нём. Ночь словно обнимала город своими мягкими тенями, и где-то вдали редкие огни мерцали, будто наблюдая за её мыслями. В глубине души Маша понимала — эта ночь была не просто концом дня, а началом чего-то нового и непредсказуемого.