Глава 34

— Ма-ма, ма-ма! — маленькими шагами Саша вступал на паркет, который скрипел под ногами. Сириус шёл рядом, охраняя каждый его шаг, позволяя ребёнку чувствовать себя в безопасности. — У меня сейчас сердце остановится, — Антипова прижала ладонь ко рту, дёргаясь всякий раз, когда Сашка делал уверенные шаги. — Стой на месте, — холодно произнёс Витя, не позволяя жене нарушить уверенность сына в действиях. — Давай, сынок, иди к папе! Малыш рассмеялся, уверенно шагая к отцу и прыгая ему на руки. — Ну конечно, а зачем нам мама? — качнув головой, произнесла Маша, следя, как Витя кружил сына на руках, пока тот довольно раскидывал руки в стороны, наслаждаясь полётом. — Он у нас лётчиком будет, — хохотнул Витя, подходя к жене. — Хоккеистом, — прищурилась Антипова, поглаживая сына по волосам. — Да, Санечка? Малыш довольно растянул губы в улыбке, услышав знакомое словосочетание, и указал пальчиком на телевизор. Будучи годовалым фанатом хоккея, Саша мог сидеть по полчаса перед экраном неподвижно, не обращая внимания на кучу игрушек вокруг. Ему было интересно наблюдать за перемещающимися людьми на льду и улыбаться, когда комментатор кричал слишком громко, если игрок забрасывал шайбу. Всё-таки любовь ко льду — дело семейное. Сашка утвердительно кивнул, перебирая ногами в воздухе, сообщая, что хочет активничать, а не сидеть у отца на руках. Витя повиновался. — Может, сестричку Саньке забацаем? — Витя повернул голову к жене, усаживая ту на стол, поглаживая её по бёдрам. — М-м-м… — Антипова откинулась на руках, открывая ему доступ к шее. Витя лукаво прищурился, но целовать не стал. — Ты такая милая, когда хочешь, — русый запустил руку в её волосы, сжимая на затылке. — Попроси меня ночью вежливо — тогда посмотрим. — Ты гад! — Маша игриво ткнула его пальцем в грудь, облизывая губы, пододвигаясь совсем близко, и тут же залилась смехом. Пчёлкин не выдержал. Целуя её, он всегда рассказывал историю — позволяя ей быть больной и жестокой, затем нежной и медленной, как его поцелуи на губах. Витя никогда не любил нежность ни в сексе, ни в поцелуях, но почему-то научился создавать контраст. Контраст между тем, как закусывает её губу до крови, а затем нежно зализывает ранку. Как сильно сжимает ягодицы, а после оставляет дорожку поцелуев на шее. Она получала кайф от диссонанса, а Пчёлкин — от её удовольствия. В этом и были они. В маленьких жестах, в которые вкладывали себя полностью, даря друг другу ощущение безопасности, ощущение того, что тебя здесь любят. — Как твоя книга? — парень провёл носом по её скуле. — Я наконец-то придумала название, — девушка поддалась его прикосновениям, прикрывая глаза. — Три дня до вечности. — И всё жили долго и счастливо? — Как мы с тобой. В доме раздался детский хохот.

***

— Значит так, братья, что касается доли Фила — она по всей схеме неизменна. Пчёл, ты за это отвечаешь. Оружие, транспорт, недвижимость — само собой, — Белов водил маркером по доске, чётко озвучивая расклад. — Тамаре и Машке долю. Пчёл, разберётесь, да? — Саша усмехнулся. — Красота, Репин! Клянусь, рисовал как дурак. Витя хмыкнул, подошёл к доске, проводя пальцем по гладкой поверхности. — Я хорошо получился. — Я с натуры, Пчёлкин. Кстати, я только сейчас понял, какую машину мы создали. — Красиво, красиво, — Пчёла дёрнул щекой, задумчиво оглядевшись. — Только теперь всё заново раскидывать нужно. — Сань, давай теперь на чистоту: чё всё это значит? — Кос вдруг нахмурился. — Чё, так просто возьмёшь и соскочишь? — Во-первых, не просто так. Моя доля — она так и есть моя доля. Во-вторых, ты не рад, что ли? — коротко усмехнулся Саша. — Вы же с Пчёлой давно об этом мечтали. Пчёла, ты рад? — Рад, рад, — улыбнулся Витя, закуривая сигарету. — А ты чем заниматься будешь? — Кос был настойчив. — Ну, вы смеяться будете… — выдохнул Белов. — Меня Александр Иншаков пригласил на главную роль в кино. Парни прыснули. — Да есть тут одна идея… — задумчиво склонил голову Белов. — Да ну, пиздишь, — Витя выпрямился. — А чё думаешь, Пчёлкин, не потяну? — Я не понял… — подскочил Холмогоров. — Сань, ты серьёзно? — Более чем. — Это ты из-за Каверина решил в политику пойти? — Нет. Витя фыркнул. Мотивы лучшего друга всегда были более чем ясны, но сейчас это решение не казалось даже глупым. Оно казалось, как минимум, подходящим под ситуацию. В любом случае Пчёлкин обещал соскочить. А если Пчёлкин обещает — он это делает. Не будь у него людей, которые ждут его дома, Витя бы даже не подумал о том, чтобы завязать. Риск был оправдан деньгами, а деньги всегда были выше рассудка. Витя слишком сильно любил деньги. Но больше он любил её. Она делала его слабым, уязвимым. Это ощущалось особенно остро, когда Антипова прижималась к нему сильнее, признаваясь, что ей надоело делать вид, будто всё хорошо и их жизнь её устраивает. Витя был готов поставить на кон свою жизнь, свободу и даже чёртовы деньги. Но никогда — семью. — Я тоже хочу соскочить, — Пчёла подошёл к окну, осматривая машины, проезжающие мимо здания офиса. — Дом присмотрел в Испании. Парни, привыкшие к вечной закрытости друга, переглянулись, в неверии уставившись ему в спину. — А дальше чё? — Космос дёрнул щекой. — Бизнес какой-нибудь устроить там же. Помнишь, Кабан говорил, что всё очень даже неплохо в тёплых краях. — Вижу, любовь в голову ударила слишком сильно? — У меня сын, если ты вдруг забыл, — его взгляд вмиг ожесточился. — Помню, — буркнул тот. — Ну чё, братья, так тому и быть, значит? — Так тому и быть, — кивнул Витя, сжав плечо Белого. — Правильно, правильно, Пчёл, — он кивнул. — Нет ничего дороже семьи. — Это точно, — согласился Космос. Впервые в этом кабинете молчание было настолько давящим, что плечи сжимало почти физически. Настолько, что даже Пчёлкин почувствовал себя некомфортно. Он знал этих людей почти всю свою жизнь, но даже этого оказалось недостаточно, чтобы предугадать такой поворот событий. И, видит сам Господь, впервые в жизни Пчёлкин был уверен, что поступает правильно.

***

— Что за блядское видео? — рявкнула Маша, выключая телевизор вместе с проводом. — Маш, не ори, малого напугаешь, — Витя выглянул в окно, приказав Шмидту тут же пригнать ещё несколько охранников. — Блять, бери же ты трубку! Антипова чувствовала, как ярость, щекотавшая живот, превратилась в тягучую, ноющую боль, прожигающую дыру в груди. Как яд. — Витя, что происходит? — она схватила мужа за плечи, заставляя посмотреть в глаза. — Это из-за Саши? — Алло, Сань? — Пчёлкин спускался по лестнице, эмоционально жестикулируя. Антипова перестала улавливать звуки вокруг — шум в ушах заглушил даже сердцебиение. Ярость взрывала в ней бомбу, которая до этого была в замедленном действии: медленно тикала где-то между ложечкой и гортанью, а теперь взорвалась. Маша приказала няне с ребёнком выйти на улицу, сама стала колотить в дверь его кабинета, чувствуя, как руки начинают гореть от ударов. — Витя! — девушка рявкнула сильнее, пытаясь выкурить его из чёртового кабинета. Прямо сейчас. Дверь открылась с агрессивным щелчком. — Тебе стоило бы обратиться к специалисту, — фыркнул Витя, впуская её внутрь. — Такая агрессия — охуеть какая нездоровая. — Не тебе судить меня, — она дёрнула головой, сложив руки на груди. — Что случилось? — Белый баллотируется в депутаты, начались игры с конкурентами — мы попали под раздачу, — Пчёлкин сделал несколько шагов к ней, не разрывая зрительного контакта. — Что значит… — она словила ртом воздух. — Что, мать вашу, это вообще значит? — У нас проблемы, — Витя осёкся. — У Саши проблемы, но мы всё решим. — Витя, это не просто проблемы Саши — это наши проблемы! — рявкнула девушка, чувствуя, как под рёбрами сжимается что-то острое. — Кто-то залез в наш дом, Витя! — Что ты хочешь от меня услышать? — Ты всегда делаешь это — сбрасываешь с себя ответственность. Но мы семья, Пчёлкин! И, если ты забыл, у нас есть сын! — Главное, что ты об этом не забываешь, — его глаза сверкнули чем-то запретным. — Повзрослей, Маш. — Теперь мы так будем разговаривать? — девушка смахнула с лица слезу, подходя к двери. Это место насквозь провоняло лицемерием. — Не раздувай из мухи слона, ей-богу, — Пчёлкин попытался схватить её за руку. — Поставь себя на моё место. — Да как ты вообще можешь рассуждать о таком? — она ударила его в грудь. — Ты не мать ребёнка и не жена бандита! Ты год обещаешь мне завязать. Год! — Выборы — это последнее дело, — он рявкнул так, что плечи Антиповой непроизвольно дёрнулись. — Я всё делаю для нас! — Ты делаешь недостаточно! — девушка пошатнулась, хватаясь за голову. Крики провоцировали мигрень. — Как я должна родить нам второго, если даже о Сашке мы не в состоянии позаботиться? — Ты не хочешь от меня больше детей? — Дело не в ребёнке, Пчёлкин! — Нет, блять, дело как раз в ребёнке, — его кадык дёрнулся. — Ты всё ещё не веришь мне. — Верить тебе? — Маша чертыхнулась, чувствуя, как горло саднит от крика. — И к чему это всегда приводило? — Зачем ты со мной? — Витя сжал скулы так, что, казалось, ещё чуть — и треснет. — Я люблю тебя, Пчёлкин, — сил плакать не было. Это были жалкие остатки истерики, рвущиеся наружу. — Хорошо, что мы пришли к этому, — Витя уставился в одну точку, затем, сжав телефон в ладони, вышел из дома. Его шаги были медленными. Настолько, что за это время она успела осесть пеплом на кафеле, чувствуя, как саднит всё тело. Её голова была поднята к потолку — в поисках хоть чего-то, что поможет не утонуть в собственном дерьме. Господи. Витя всегда уходил первым. Всегда — как только чувствовал, что его догнали. Что ему сказали правду в лицо. И Антипова чувствовала себя почти жалко, прося о том, что другие получают как должное. Она чувствовала себя безумно одинокой, оставаясь со всем этим один на один. И чувствовала этот мешок обиды, свалившийся на плечи, который надломил в ней всё живое. Какой же чёртов бред. Это было даже не ссорой — это было чем-то куда более утомительным, старым. Как будто они проживали это не первый раз, а сотый. С тем же надрывом в голосе. Маша стояла посреди комнаты и вдруг поймала себя на мысли, что ей даже не хочется плакать. Слёзы — это тоже усилие. А у неё внутри уже не оставалось сил ни на что. Только глухое, вязкое чувство под рёбрами, будто туда налили свинца, и он медленно тянет её вниз. Им обоим проще довести до края, чем остановиться на полпути. Проще ранить, чем признать, что больно. И ведь дело не в том, что они не понимают. Самое мерзкое — понимают. А это страшнее, чем любые крики. Маша медленно провела ладонью по лицу, чувствуя, как кожа всё ещё горит — то ли от слёз, то ли от злости, которая так и не вышла до конца.

***

Телевизор чётко показывал картинку, даже как-то слишком чётко, учитывая, что её голова подозрительно гудела. Девушка пыталась вслушиваться в каждое слово — вкрадчивое и безумно важное для сознания. Белов по ту сторону экрана выглядел… хорошо. Очень уверенно и ловко маневрировал между ответами, иногда легко улыбаясь. — Саша! — Антипова выдернула у него из рук пластмассовую игрушку. — Иди ко мне, — девушка усадила мальца на руки, допивая кофе, который, к слову, остыл. В доме было прохладно. Некому было растопить чёртов камин. Это было даже смешно, учитывая, что в распоряжении Антиповой была целая бригада охранников. И муж. Муж объелся груш — как его называла Вика, выслушивая очередную истерику подруги, чтобы потом томно добавить: «Я же говорила». И девушка почти со всем согласна. Особенно с пунктом о том, что муж из Пчёлкина никудышный. Как протекают его вольные дни на работе, Маша знала от Холмогорова, который в очередном пьяном дурмане звонил ей, чтобы «преподать урок жизни», доводя девушку до нервного срыва. Ночевал Пчёлкин тоже на работе, иногда приезжая забрать Сашку от няни. Маша не знала, чего именно она ждала, но это ожидание жило в ней постоянно, не давая ни покоя, ни ясности. Она ловила себя на том, что прислушивается к любому звуку — к шагам за дверью, к внезапному сигналу телефона. И каждый раз сердце на секунду сжималось, будто сейчас что-то изменится, будто вот сейчас он войдёт — и всё станет проще. Но ничего не происходило. И от этого становилось только тяжелее. Потому что тогда приходилось признать: ждать, в сущности, нечего. И всё же она ждала. Иногда ей казалось, что она сама довела всё до этого — что можно было промолчать, уступить, не сказать лишнего, не цепляться за каждое слово. Но тут же, почти с раздражением, она отталкивала эту мысль: молчание ничего бы не изменило. Потому что дело было не в словах, а в том, что между ними давно поселилось что-то чужое. Холодное. Не дающее ни приблизиться, ни отойти. Она прошла по комнате, машинально поправляя вещи, и вдруг остановилась у стола. Там лежала папка, которой раньше она не замечала. Ничего особенного — обычные документы, аккуратно сложенные. Но в самой этой аккуратности было что-то неуместное. Будто их не должны были найти. Она открыла. Сначала она даже не поняла, что именно читает: строки, цифры, подписи — всё сливалось в один сухой, безличный текст. Но затем взгляд зацепился за слово. Потом за другое. И смысл вдруг проступил слишком ясно. — Господи… — прикрыв рот ладонью, она осела на пол, перелистывая фотографии, вложенные между бумагами. Дом находился где-то в середине Майорки. А может, даже на окраине — Антипова не разбиралась. Маша перечитала ещё раз. Медленнее. Словно надеясь, что ошиблась. Что это не о нём. Не о них. Но ошибки не было. Она закрыла папку и какое-то время стояла неподвижно. Мысли не складывались. Не выстраивались. Они будто разом потеряли форму, оставив после себя только тяжёлое, глухое ощущение. Пчёлкин снова оставался Пчёлкиным.

***

Антипова положила подбородок на    изгиб руки, чуть придвинувшись к столу на кресле. Вино на вкус было сносным, да, неверное, именно так можно было бы описать пойло, завалявшееся в мини-баре, которым Антипова в основном даже не пользовалась. В доме стояла тишина, которая обычно позволяла ей расслабиться, но сейчас эта тишина была напрягающей. Девушка смотрела новости, иногда бросая взгляд на настенные часы, которые показывали десять часов вечера. Ещё час до выборов. Час. Стрелки двигались лениво, почти издевательски медленно. Антипова усмехнулась себе под нос и провела пальцем по кромке бокала, слушая, как тонко звенит стекло. Этот звук вдруг показался слишком громким в этой тишине — почти неприличным. Телефон, лежащий рядом, дрогнул. Она даже не сразу потянулась — дала ему прозвенеть пару секунд, словно проверяя, не показалось ли. Экран вспыхнул. Девушка усмехнулась, снимая трубку, томно выдыхая в ответ. — Сидишь одна, Антипова? — протянул он, как раньше, чуть растягивая слова, будто смакуя каждую букву. Она закатила глаза, но уголок губ предательски дёрнулся вверх. — А ты, я смотрю, следишь? — Я? — он тихо усмехнулся. — Да у меня просто талант угадывать, где ты и в каком настроении. — Ммм, ясновидящий, значит. — Скорее… — пауза, — опытный. Она чуть подалась вперёд, локоть скользнул по столу. — И что же твой опыт подсказывает? — Что моя жена очень сильно скучает, — девушка могла поставить все деньги мира на то, что он усмехается. — И я по ней тоже очень сильно скучаю. Антипова хмыкнула, покосившись на бокал. — Какая жалость. — Ты пьяная, — рассмеялся Пчёлкин. — Отстань, а? — девушка не собиралась бросать трубку, скорее испытывала его терпение. — Приезжай, — сказал он вдруг проще, без лишних интонаций. Но голос всё равно остался мягким, с этим едва уловимым нажимом. — Я в офисе. Она чуть прищурилась, опустив взгляд. Чёртов. — Самоуверенно. — Работает же. Антипова откинулась на спинку кресла, глядя в потолок. Тишина в доме вдруг перестала быть давящей. Теперь она просто… ждала. — И что у тебя там такого интересного? — спросила она наконец, уже мягче. — Я, — без паузы ответил он. — Разве мало? Она прикрыла глаза, улыбка стала шире, но опаснее. — Пусть Шмидт за мной заедет. Антипова сбросила вызов, ещё пару секунд смотрела на потухший экран, а потом медленно поднялась. Бокал остался на столе — почти полный. Вино вдруг стало совсем неинтересным.

***

— Чёрт… — тихо выдохнула она, почти зло. Снег лип к ботинкам, к подолу, к мыслям. Двор, как назло, был не убран — грязные сугробы по краям, следы, перемешанные с кашей, будто здесь прошёлся не дворник, а стадо уставших людей. Её это раздражало больше, чем должно было. Вокруг было много машин, из офиса то выходили, то входили люди. Она нахмурилась, делая шаг. Офис встретил её шумом, светом и напряжением, которое ощущалось почти физически — как электричество в воздухе перед грозой. Люди двигались быстрее обычного, говорили громче, чем нужно, перебивали друг друга, смеялись не к месту — всё это было слишком живым, слишком нервным. Антипова сняла пальто, стряхнула с плеч снег и на секунду задержалась у входа, позволяя этому хаосу накрыть её, как волне. — Здравствуй, красавица! — раздалось рядом. Маша узнала бы этот насмешливый голос из тысячи, развернувшись с улыбкой, она притянула парня в объятия. — Привет, чудовище, — девушка потрепала его по волосам. — Хорошо выглядишь, — парень скользнул по ней взглядом, придерживая за талию. Делая несколько ленивых шагов, он вёл подругу за собой. Они вошли в кабинет, где было накурено настолько, что Антипова успела задохнуться. — Машка, — первый, кто заметил её, был Саша. И, растянув губы в улыбке, провёл рукой по плечу сестры, падая обратно в кресло, гипнотизируя взглядом телевизор. Пчёлкин сидел на подоконнике на небольшом расстоянии. Маша даже рассмотрела на его лице маленькую щетину. Он буравил её взглядом, словно по маслу проводит ножом. Его губы были влажными от коньяка, который он цедил прямо из бутылки, а в руках тлела свежая сигарета. Девушка дёрнула головой, отводя от него карие глаза. — З-з-здравствуйте, — длинноволосый парень подошёл к ней в полшага, нервно поправляя очки. — Как вас зовут? Антипова прыснула смехом, стрельнув взглядом в Космоса, который собственно и уговорил этого несчастного к ней подойти. Показав парню средний палец, она вернулась взглядом к изначальному объекту и, поправив платье, улыбнувшись сказала: — Мария Александровна Пчёлкина, — её голос разрезал пространство, и все вокруг рассмеялись. Парень нахмурился, развернулся к Пчёлкину, который вторую минуту уничтожал его взглядом. Убедившись, что Маша не врала, он сглотнул, извинившись. Антипова почувствовала себя напряжённо. Она поймала себя на мысли, что хочет, чтобы он подошёл. Чтобы сказал что-то. Чтобы вмешался. И тут же мысленно выругалась. Не смей поддаваться, Антипова. В туалете было тише, и эта тишина, в отличие от домашней, не давила, а наоборот — давала передышку. Антипова включила воду, опёрлась ладонями о раковину. Она открыла глаза, встретилась с собственным отражением — внимательным, чуть уставшим, с тем выражением, которое она давно научилась носить как маску. Чуть приподнятый подбородок, спокойный взгляд. Как будто всё под контролем. Дверь за спиной щёлкнула. Она не обернулась сразу — только чуть заметно напряглись плечи, выдав её раньше, чем она сама позволила себе это признать. Такие шаги были только у одного человека. Маша коротко усмехнулась, понимая, что уже победила. Пчёлкин остановился почти вплотную, не касаясь — и в этом «почти» было больше, чем в любом прикосновении. Он смотрел на неё так, будто весь остальной мир действительно остался за дверью, будто здесь — только они и этот слишком тесный, слишком честный воздух. Антипова повернулась к нему не спеша, как будто каждое движение было продумано заранее, хотя на самом деле всё происходило быстрее, чем она успевала осмыслить. — Ты всегда заходишь без стука? — спросила она ровно, но голос предательски стал ниже. Он чуть склонил голову, и в его взгляде мелькнуло что-то едва уловимое — не улыбка, не насмешка, а что-то глубже, упрямее. — Ты же моя жена, верно? — Пчёлкин склонил голову вправо, лукаво улыбаясь. Чёрт, он знал, что делает. Она могла бы отступить. Сделать шаг назад, увеличить расстояние, вернуть всё на безопасную дистанцию. Но не сделала. Чёрт возьми наказать его. Витя прочитал эту беспомощность в её дыхании, во взгляде, который терялся раз за разом, когда он смотрел на неё. Он протянул руку — медленно, почти осторожно, будто давая ей последнюю возможность отстраниться. Его пальцы коснулись её запястья, задержались, не сжимая, не удерживая — просто обозначая присутствие. И этого оказалось достаточно. Она не убрала руку. Только чуть повернула её, словно сама подставляя под это касание. И в этом жесте было больше ответа, чем в любых словах. Пчёлкин сделал шаг ближе. Теперь между ними не осталось ничего — ни воздуха, ни пространства, ни возможности сделать вид, что это случайность. Антипова почувствовала, как дыхание сбивается, как тело реагирует быстрее, чем разум успевает дать оценку происходящему. — Ты такая красивая, — парень поддел локон пальцем, накручивая волос на палец. — Очень красивая. Маша выпускала воздух из лёгких порциями, зная, что он чувствует. И в следующую секунду она сама потянулась к нему. Поцелуй не был неожиданным — наоборот, он случился так естественно, будто они просто продолжили разговор, только без слов. Медленно, сначала почти осторожно, но это «почти» исчезло слишком быстро. Слишком много накопилось. Слишком долго они держали это на расстоянии. Её пальцы скользнули ему на шею, притянули ближе, сильнее, будто проверяя, настоящий ли он, или это снова какая-то игра, очередной виток их бесконечной, выматывающей близости. Он ответил сразу, без колебаний, углубляя поцелуй, и в этом не было ни сомнений, ни вопросов — только привычка чувствовать её так, как никто другой не мог. Антипова тихо выдохнула ему в губы, и в этом выдохе было всё — раздражение, злость, усталость, желание, которое она даже не пыталась назвать. Рука Пчёлкина скользнула ниже, по спине, задержалась на талии, прижимая её ближе, почти вплотную, и граница между «можно» и «нельзя» стала размываться быстрее, чем она успевала это осознать. Их поцелуй был похож на войну. — Ты, блять, — он оторвался, опускаясь губами на её шею, закусывая каждый участок шеи, который выглядывал из-под платья. — Ты должна гореть в аду за это. — Я люблю тебя, — Маша сдалась, приближаясь к нему ближе. — Любишь меня, да? — Витя оскалился, наматывая её волосы на кулак, силой оттягивая назад. Было не больно, он контролировал каждое своё движение. — Да, — Маша выдохнула, оттягивая её рубашку в сторону. — Очень сильно. И в этом коротком ответе было всё их прошлое, которое никуда не делось. Где-то за дверью резко повысился голос, кто-то крикнул, зазвонил телефон — реальность напомнила о себе слишком громко, слишком вовремя. Пчёлкин чуть отстранился, провёл рукой по волосам, будто возвращая себе контроль. — Началось, — тихо сказал он. Антипова закрыла глаза на секунду, а потом выпрямилась, словно собирая себя заново — по кускам, по привычке, по остаткам здравого смысла. — Конечно, — ответила она, и голос снова стал ровным Антипова полностью осознавала, насколько легко управлять людьми. Что люди как слепые марионетки пойдут следом за вождем, который по виду представлял из себя приличного человека. Особенно в Росиии. Народ здесь никогда не отличался особым умом. Ожидание чёртовых результатов не позволяло даже на секунду расслабиться и отрывать взгляд от маленького экрана. Ноги сами по себе дрожали, отбивая симфонию о твёрдый пол. Властная рука Пчёлкина забралась под юбку платья, сжимая ногу через капронку. Антипова закусила губу. Удивительно, но при таком стрессе даже не хотелось курить. Маша обязательно себя за это похвалит. — Что это значит? — услышав голос лектора по ту сторону, она нахмурилась. — Последний участок остался, — ответил Холмогоров. Девушка задержала дыхание. Прошло всего несколько минут, и офис взорвался криком, захлёбываясь радостью и эйфорией. Девушка бросила взгляд на Белова, кивок, в ответ такой же кивок. Человек, заявивший на всю страну, что он бандит. Человек, который красовался в газете больше раз, чем любой другой депутат. Депутатом Госдумы стал бандит. Антипова задохнулась собственным шоком. Почувствовав руку на своей талии, она наконец смогла сфокусироваться. — Хочу тебя, — Витя уткнулся носом ей в шею. — Жёстко хочу, с криками. — Я видела документы по поводу дома, — она посмотрела мужу в глаза, плескаясь в его форменном безумии. — Да, это тебе подарок, — кивнул Витя, будучи заинтересованным другим. — Я хочу улететь туда, — Маша отстранилась, заставляя его сосредоточиться. — Давай завтра улетим, Вить? — Я для тебя умереть готов, — лицо парня ожесточилось, стало бледным от серьёзности, которое затопило его эмоции. — Хочешь завтра — полетим завтра. — Обещаешь? — она приблизилась. — Да, обещаю. И это было почти поцелуем, очередная клятва, шовчик для ран, которые не успели зажить и вряд ли когда-то заживут. Антипова чуть наклонила голову, словно пытаясь уловить в его лице хоть малейшую трещину — намёк на сомнение, на ложь, на привычную небрежность, с которой он иногда разбрасывался словами. Ничего. Только этот взгляд, в котором было слишком много прошлого. Она сделала ещё полшага — уже осознанно, медленно, не отводя глаз. Теперь между ними почти не осталось воздуха. Только дыхание, общее, сбивчивое, и это странное ощущение, будто время замедлилось, растянулось, позволяя прочувствовать каждую деталь — линию губ, тень под ресницами, напряжение в его челюсти. Она коснулась его первой — едва-едва, кончиками пальцев, словно проверяя, не исчезнет ли он от этого прикосновения, как исчезают иногда иллюзии, если к ним подойти слишком близко. Их поцелуй был почти тихим — без спешки, без прежней жадности, но с той глубиной, которая бывает только там, где за плечами слишком много несказанного. Он не требовал, не доказывал — скорее, напоминал. Её ладонь легла ему на щёку, задержалась, будто пытаясь удержать не его — момент. Сшить его с прошлым, как тонкий шов, который должен был затянуть старую рану. Но она знала — не затянет. И он, наверное, знал тоже. Поэтому этот поцелуй и был таким — не спасением, не началом, а чем-то между. Хрупким, как обещание, которое уже однажды не выдержало. Она отстранилась первой, медленно, не разрывая взгляд. — Ты же понимаешь… — начала она, но голос чуть дрогнул, и она усмехнулась, будто сама над собой. — Это ничего не исправит. — Мне плевать, я хочу тебя себе. Навсегда. Антипова рассмеялась, сглатывая комок в горле, который провоцировал её расплакаться. Почувствовав толчок, она обернулась, положив голову Пчёлкину на плечо. — Я женюсь, ребят, — крикнул Космос, ударяя себя в грудь. — Она самая лучшая. Из-за спины вышла Люда, смущённо кивнув. — Я сплю что ли? — расхохоталась Антипова, разглядывая Космоса на предмет алкогольного опьянения. — Ну даёшь, брат, счастья вам, — сжав губы, ответил Витя. Всё вокруг походило на какую-то сюрреалистическую постановку в театре. Все вокруг пили, кричали, радовались началу возможного конца, и было в этом что-то живое. Девушка нахмурилась, не заметив, как быстро от неё улизнул и Пчёлкин, и, выловив его в толпе, она собиралась заманить мужа домой. Сил оставаться в офисе больше не было. Она хотела его побыстрее себе. — Щас мы людей встретим, — в губы прошептал ей Пчёлкин. — Пойдём, брат, — Кос потянул его за рубашку. — Не ходи, Вить, — Маша словно ребёнок чувствовала странную тревогу и обиду, засевшую в груди. — Поедем домой? — Я вернусь, маленькая моя, — оставив беглый поцелуй на её губах, Витя ушёл за дверь, на ходу набрасывая на себя пальто. Маша упёрлась спиной о стену, почувствовав шероховатость покрытия сквозь тонкую ткань платья и почувствовала, насколько сильно болят губы от улыбки. Чертыхнувшись, она вдруг обнаружила, что и поговорить ей было не с кем. Особенно когда офис стал наполняться людьми и все эти люди, имён которых она не знала и не старалась запомнить, вежливо представлялись и сообщали, что у Пчёлкина всё-таки есть вкус. Выглянув из здания, она уткнулась Пчёлкину в спину. Он стоял на прямой аллее, что-то весело вещая другу, и тогда Маша не сдержалась. Накинув пальто, она вышла за ним вслед, но поток её тихих мыслей оборвал гул подъехавшей машины. Девушка нахмурилась, позвав Витю. Секунда. И мир вдруг почернел.