Сообщение не туда

25 апреля, 2005 год.

      Апрельское солнце пробилось сквозь щель между шторами и упало прямо ей на лицо. Химавари застонала, неохотно выныривая из теплых глубин сна, где еще не было колледжа, лекций и этого назойливого ощущения, что она снова забыла прочитать что-то важное. В комнате пахло пылью и едва уловимыми нотами ее собственного шампуня – ароматом кокоса и ванили, который Рюсей неизменно обзывал «слащавой гадостью».       – Просыпайся, солнышко, – прошептала она сама себе привычной фразой матери и потянулась, заставляя кости тихо хрустнуть.       Девушка зависла на несколько минут, сидя с закрытыми глазами, пытаясь окончательно проснуться. Вечер был тяжелым, она помогала матери в баре до часу ночи, а после ещё час не могла уснуть из-за шума внизу, уж больно буйные клиенты были в баре.       – Мир, будь добр, сегодня не выводи меня из себя, – проворчала она, вставая и направляясь в ванную.       Утренний ритуал был отлажен до автоматизма. Очищение, тонизирование, легкий увлажняющий крем. Макияж по минимуму: лишь тушь, чтобы подчеркнуть медовые глаза, и прозрачный блеск для губ. Волосы требовали больше времени. Расчесать эту копну без слез было подвигом. Она собрала их в высокий, небрежный хвост. Две красные пряди впереди девушка заплела в тоненькие косички, оставив их обрамлять лицо.       – Хима! Ты там не уснула опять? – донесся из-за двери голос, знакомый до боли, с характерной хрипотцой и ноткой вечного нетерпения. – Завтрак протухнет!       – Иду-иду, гроза окрестностей! – отозвалась она, распахивая дверь. – Не ори, у тебя от этого морщины будут, ранние.       На кухне царил привычный хаос, пахнущий кофе и слегка подгоревшими тостами. Рюсей стоял у плиты, готовя завтрак на троих. Светлые, непокорные кудри торчали во все стороны, как одуванчик после бури. Две черные пряди у висков резко выделялись на светлом фоне. Он был в старых трениках и футболке с выцветшим логотипом какой-то рок-группы.       – Ага, морщины, – фыркнул он, не оборачиваясь. – Это у тебя, старушка, появятся, от постоянных забот о моей нежной персоне. Где мой галстук? – Он кивнул на форму, небрежно брошенную на стул.       – На спинке стула, гений, – Химавари проскользнула мимо него к кофемашине. – Куда смотрели твои глаза? Или они разучились видеть что-то дальше капота машины? – Она налила себе чашку крепкого кофе. Ее голос был легким, почти певучим, но в нем явно звенела подколка.       Рюсей наконец повернулся, держа сковороду. Его глаза, обычно такие дерзкие и оценивающие, сейчас были просто уставшими.       – Мои глаза видели, как ты вчера допоздна трещала по телефону, мирясь с этим… как его… Тэцуо? – Он ухмыльнулся. – Голос такой медовый, аж тошнить стало. Заканчивай с этим, стрекоза. Если мужик проебался, значит это будет происходить постоянно. Помирились?       Химавари замерла с чашкой у губ. Прозвище «стрекоза» Рюсей придумал уже давно, но оно всё равно не нравилось ей.       – А тебя учили улыбаться или это врожденный дефект? – спросила она сладким голосом, намекая на его кривую улыбку сейчас, – И да, помирилась. Потому что я взрослая и разумная, в отличие от некоторых. А Тэцуо... дурак просто. Но мой дурак. Свою ошибку он очень хорошо понял.       – Все мужики так говорят, сестрёнка, а после повторяют все тоже самое.       Химавари хмыкнула, поставив чашку с кофе на стол, прищурившись, готовая выпалить очередную колкость в сторону младшего брата.       – Чего начали с самого утра? – послышался женский голос.       В дверях кухни появилась их мать, Масами Сато. В свои сорок она выглядела потрясающе. Волосы, окрашенные в теплый каштановый цвет, уложены в небрежную, но притягательную прическу. Легкий шелковый халат подчеркивал сохранившиеся хорошие формы. Кожа, чуть темнее, чем у Химавари, сияла после утреннего ухода.       – Доброе утро, мам, – сказали они одновременно.       – Доброе утро, мои солнышки! – ее голос был как мед, густой и обволакивающий. Она подошла к Рюсею, игнорируя тарелки, и поправила ему воротник футболки, пальцы легонько коснулись татуировки на шее. – Опять не выспался, вот и бурчишь? А ты Хима? Не с той ноги встала? Выглядишь, кстати, великолепно, тебе очень к лицу такая причёска!       – Спасибо мам... – отвечает девушка, сразу же стушевавшись, но бросив на брата тяжелый взгляд.       – Нашли общий язык с Тэцуо?       – Нашла, мам, – Химавари улыбнулась, ловя легкий раздраженный вздох Рюсея. – Он осознал глубину своей вчерашней ошибки.       – Ох, молодые люди, – вздохнула Масами, опускаясь на стул. – Вечно они что-то не то понимают. Как и некоторые клиенты в баре.       – Опять очередной клиент, который на пьяную голову пытался подкатить к тебе? – с интересом спрашивает девушка.       – Как обычно, солнышко, как обычно. – Она взяла чашку кофе, которую ей молча подала Химавари. – Спасибо, дорогая. Рюсей, ты сегодня после колледжа зайдешь в бар? Поможешь со стеллажом? Он опять скрипит.       Рюсей, уже уплетавший яичницу, кивнул, не отрываясь от тарелки.       – Угу. Коджи вечером заскочит, мы вместе возьмемся. Сильнее скрипа его мотоцикла в этом мире не скрипит ничего, – хмыкнул он.       – Коджиро-кун? – лицо Масами осветилось теплой улыбкой. – Обязательно, пускай заходит. И расскажет о Кеншо.       – Расскажет, – пообещал Рюсей, вставая и закидывая тарелку в раковину. – Я пошел. Опоздаю. – Он схватил свой рюкзак, набитый учебниками по физике и чертежами двигателей.       – Шнурки! – крикнула ему вдогонку Химавари. Он машинально посмотрел вниз, шнурки были завязаны, она улыбнулась его раздраженному взгляду. – Иди уже.       Он фыркнул, но в глазах мелькнула привычная искорка понимания.       – Не тормози, опоздаешь – бросил он уже из коридора, и через секунду хлопнула входная дверь.       Химавари допила кофе. Масами наблюдала за дочерью с теплым, но оценивающим взглядом.       – Он старается, – тихо сказала она. – Уйти… это было тяжело. Но он держится. Ты ему очень помогаешь, Хима.       Химавари почувствовала знакомый комок в горле. Она видела, как по ночам Рюсей просыпался от кошмаров, как его рука непроизвольно сжималась в кулак при резком звуке, как он отводил взгляд от групп слишком громких парней в стиле "босодзоку".        Уйти из банды – это не просто сменить куртку. Это вырвать часть себя, но он старался. Для нее. Для мамы. Для себя нового, для его собственного будущего. Химавари видела не раз, каким тоскующим взглядом он проводит парней в различных, цветных формах, как подолгу гуляет по ночам, а после возвращается, и сразу идёт в свою комнату с пустым взглядом. И даже то что рядом с Рюсеем был Коджи – не всегда помогало. Тот тоже тосковал, хотя и прикрывался воображаемыми колючками сарказма.       – Я знаю, мам, – она встала, выдохнув, ощущая, как холодеют пальцы, и поцеловала мать в щеку. Говорить об этом не хотелось. Не хотелось даже думать о том, что её брату, самому дорогому человеку, невероятно сложно, а она почти ничего не может сделать, чтобы ему помочь. – Я тоже пошла. Лекция по истории театра Кабуки в девять.       Масаки рассмеялась.       – Иди, иди, моя умница. Вечером расскажешь, как там ваши актеры с гримом и мечами, – она кивает дочери, скрывая грустный взгляд.       Дорога до колледжа занимала полчаса на метро. Химавари любила это время. Можно было наблюдать. За людьми. За их утренними ритуалами, за выражением лиц, за тем, как они прячут усталость или радость. Она видела девушку, залипающую в телефон с глупой улыбкой, явно влюбленную. Видела бизнесмена, чье лицо было маской напряженности. Видела старушку, нежно держащую за руку старика. Мир был огромным калейдоскопом историй, и она умела улавливать их отголоски. В выражении лиц, в движении тела, во взгляде человека. Каждый человек для неё это своя история жизни, взлёты и падения, счастье и ненависть. О которых ей было бы интересно узнать.       Колледж Восточных Искусств встретил ее гулким многоголосьем студентов. Здание было современным, но с элементами традиционного дизайна эпохи Тайсе. Химавари направлялась к аудитории, ловя знакомые взгляды и улыбки, здоровалась в ответ, с каждым перебрасывалась парочкой слов, перед тем как идти дальше. Именно поэтому она приезжала всегда за пол часа до начала лекций. Девушка всегда легко находила новые знакомства и со всеми старалась поддерживать положительный и продолжительный контакт, ведь никто не знает, какие знакомства в будущем могут пригодиться. Это не было расчётом, но Химавари понимала, что в будущем может случиться всякое. Однако, не смотря на обширные знакомства, друзей у неё почти не было.       – Химавари! Привет!       Тихий, мелодичный голос остановил ее. Химавари обернулась, и ее лицо озарилось искренней теплой улыбкой.       – Юме! Доброе утро!       Юме Хаяси была полной противоположностью Химавари. Невысокая, даже чуть ниже Сато, хрупкая, как фарфоровая куколка. Ее темные, прямые волосы были собраны в низкий аккуратный хвостик. Глаза большие, темные и очень спокойные. Она говорила тихо, двигалась плавно, и вокруг нее всегда витал ореол безмятежности. Юме училась на реставратора традиционной керамики, и они подружились почти сразу, на первой лекции, когда Химавари, не выдержав, громко восхитилась какой-то особенно вычурной вазой эпохи Эдо, а Юме тихо согласилась.       – Ты сегодня вся такая… яркая, – тихо сказала Юме, поравнявшись с ней. Ее взгляд скользнул по красным прядям волос Химавари. – Как твое утро? Рюсей-кун не довел?       Химавари фыркнула.       – О, довел. Назвал «стрекозой», пытался уколоть разговором о Тэцуо, забыл, где его галстук, как всегда… – она махнула рукой, но в глазах не было злости, только привычная смесь ехидства и одновременной нежности к младшему брату. – Стандартный набор. А ты? Как ночь с глиняными черепками?       Юме мягко улыбнулась.       – Очень продуктивно. Почти восстановила трещинку на чаше для чайной церемонии. Она такая нежная, XVIII век… – ее глаза загорелись энтузиазмом. – А ты помирилась с Тэцуо-куном? – спросила она, с присущей ей деликатностью, опуская детали ссоры, о которых Химавари ей вчера в сердцах сообщила по телефону.       – Он осознал всю глубину своего заблуждения. Я же сказала, что всё будет по-моему. – Она произнесла это с такой легкой, но неоспоримой уверенностью, что Юме тихонько рассмеялась.       – Не будем о плохом, – мягко говорит Юме и улыбается так очаровательно, что у Химавари появляется невероятное желание вцепиться девушке в щеки и затискать, но девушка сдерживает этот порыв, не желая ставить подругу в неловкое положение перед людьми, – В Раппонги открылся новый кинотеатр. Может, сходим завтра, сразу после пар?       Химавари расплывается в искренней улыбке.       – С удовольствием, завтра как раз очередь Рюсея помогать маме в баре.       Лекция по истории театра Кабуки была, как всегда, захватывающей и… монотонной одновременно. Профессор Минори, маленький, сухонький человек с горящими фанатичным блеском глазами, мог часами говорить о тонкостях грима, о различии школ, о тонкостях движений.       Химавари сидела, подперев щеку рукой, и слушала. Не потому, что ей было невыносимо интересна каждая техническая подробность, а потому что она видела за этим историю. Историю эмоций, застывших в гриме, историю силы, заключенной в ритуальном движении, историю целого пласта культуры, который умел говорить о страстях и предательствах, о любви и смерти, с помощью условностей и символов.       Девушка подмечала детали: как свет из высокого окна падал на пылинки, танцующие в воздухе, как девушка на передней парте рисует чье-то лицо в тетради, вместо того, чтобы вести конспект, как профессор в порыве эмоций размахивает руками, в удовольствии рассказывая лекцию. Даже если половина студентов не слушала.       – …и именно в этой сцене, – гремел профессор Минори, – Актер, используя технику гримма «кумагори», передает не просто гнев, а вселенскую ярость, подчиненную жестокой дисциплине формы! Это высшее мастерство!       Мастерство. Как Рюсей сейчас пытается контролировать свой внутренний хаос учебниками и гаечными ключами. Как она пытается контролировать поток слов и эмоций вокруг себя, чтобы не обидеть лишним словом и действитем окружающих, что получалось не всегда. Иногда слова бежали впереди ее мыслей, даже если она не хотела обидеть человека.       Она поймала взгляд Юме, сидевшей рядом. Та улыбнулась, словно угадав ход ее мыслей.       После лекции они вышли в шумный коридор, а затем и на улицу, переходя через дорогу. До следующего занятия было еще сорок минут.       – Пойдем в кафе? – предложила Химавари, уже направляясь к знакомой двери с витражным стеклом. – Мой мозг требует сахара и кофеина перед семинаром по укиё-э. Готова слушать про то, как художники эпохи Эдо изображали красоток из чайных домиков.       – А я готова слушать, как ты будешь это комментировать, – улыбнулась Юме, следуя за подругой.       Кафе было их привычной остановкой. Небольшое, уютное, с запахом свежей выпечки и жареных бобов. Они заняли столик у окна, залитого апрельским солнцем. Химавари заказала двойной эспрессо и кусок каштанового торта, Юме заказала латте и мини-данго.       – Итак, – Химавари отхлебнула обжигающий кофе, – Профессор Минори сегодня был в ударе. Его страсть к «кумагори» могла бы воспламенить даже ледяную глыбу. Жаль, половина аудитории думала о следующих выходных.       – Он просто очень любит свое дело, – мягко возразила Юме, аккуратно отламывая кусочек данго. – Это чувствуется.       – Ты права, – Химавари улыбнулась, глядя на подругу. В Юме всегда было что-то умиротворяющее, как гладкая поверхность озера. – Просто иногда хочется, чтобы он немного снизил градус фанатизма. Особенно в девять утра понедельника. – Она сделала глоток кофе. – А вот мой план на день: не дать завалить себя учебой, работой, семейными драмами и при этом сохранить видимость адекватного человека.       Юме тихо рассмеялась.       – Отдыхать только не забывай.       – Конечно, я знаю, Юме, – отвечает Химавари тепло, и вновь чувствует как в груди становится горячо. У неё самая заботливая, прекрасная подруга.       После кафе был семинар по укиё-э – оживленный, полный споров о символике и технике. Потом пара лекций. День пролетел как один миг, наполненный словами, образами, смехом с Юме и обменом колкостями с однокурсниками. Когда Химавари вышла из колледжа, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в нежные персиковые тона. Она глубоко вдохнула вечерний воздух – прохладный, с нотками уже выцветшей сакуры.       Пора домой. Туда, где ждали свои, не менее сложные и важные спектакли. Из колледжа она ходила пешком, и дорога обычно занимала больше часа. Химавари не любила час пик из-за толкучки.       Когда она вошла в еще закрытый для посетителей бар, уже стемнело. Воздух пах чистотой, моющим средством и едва уловимым ароматом старого дерева и виски. За стойкой стояла мать. А посреди зала, вокруг разобранного стеллажа для бутылок, копошились две знакомые фигуры.       Рюсей, в старых джинсах и заляпанной майке, с лицом, измазанным чем-то темным, яростно крутил гаечный ключ, бормоча под нос. Рядом, более спокойно, но с явной долей ленивости в каждом движении, работал Коджиро, на нем была простая черная футболка, обтягивающая рельеф мышц.       – Ну вот, стрекоза вернулась! – первым заметил ее Рюсей, не отрываясь от стелажа. – Готова принять боевое крещение пылью? Или будешь критиковать с безопасного расстояния?       – Ой, не злись, Рю-чан, – парировала Химавари, сбрасывая куртку и сумку на свободный стул. – У тебя от этого морщины будут. И так лицо не сахар. – Она подошла ближе, окинув критическим взглядом «поле боя». – Что, не поддаётся? Неужели стеллаж оказался круче бывшего замглавы капитана первого отряда Тосвы?       Коджиро тихо фыркнул, протирая тряпкой какую-то деталь.       – Он просто не нашел общий язык с винтом, Химавари. Как обычно. Полагается на грубую силу, где нужна тонкость. – Его голос был низким, спокойным, но в нем явно звучала издёвка.       – Тонкость? – Рюсей резко выпрямился, бросая на друга убийственный взгляд. – Вот этот кусок железа, Коджи, требует не тонкости, а хорошей ударной нагрузки.       – Возможно, он просто не хочет скрипеть под диктовку того, кто не может найти свой галстук утром, – вставила Химавари, подмигивая Коджиро.       – О, двойной удар! – он ухмыльнулся – Ты сегодня в форме, Химавари.       – Она всегда в форме, когда дело доходит до того, чтобы поддеть меня, – хмыкнул Рюсей, но беззлобно. Он снова наклонился к стеллажу. – Так что, «гении», есть конструктивные предложения? Или будем стоять и трепаться, пока мама не выгонит нас за бесполезность?       – Я пас! Знаешь же, что я совсем не разбираюсь во всем этом. Я скорее не стелаж соберу, а что-то совершенно другое, и ещё детали лишние останутся, – говорит Химавари.       – Тебе просто лень, стрекоза, – отвечает ей Рюсей, бросив на неё взгляд.       Девушка только хмыкает, показывает младшему брату язык и поднимается на второй этаж, в жилую часть. Ее хватает лишь на пол часа. Она приводит себя в порядок, переодевается и спускается вниз. Химавари без слов садится на пол, рядом с Коджиро, и уже втроём они пытаются собрать стелаж заново.       У них уходит преступно много времени, на казалось бы, простую конструкцию, но уже через час они закончили, и стелаж даже вроде не скрипел.       – Ну, давай испытание, – Рюсей аккуратно поставил на полку бутылку дешевого виски для пробы. Он осторожно покачал конструкцию. Стелаж не скрипел. – Опа... – он удивленно поднял брови. – Может, стрекоза и не совсем бесполезна?       – «Не совсем бесполезна» – это высшая похвала от тебя, – парировала Химавари, собирая тряпки и инструменты. На самом деле, она ничего не сделала даже, но Рюсею нужно было её поддеть, – Я запомню. Теперь можешь идти мыть руки. И лицо тоже помой, черномазый.       – Ага, спасибо, нянька, – он направился в маленькую подсобку за стойкой, где была раковина.       – Спасибо, что пришел, Коджи, – тихо сказала Химавари, оттирая пятно от масла с пола через пару минут, – Ему... сложно сидеть без дела. Особенно вечерами. И с механикой он хоть как-то отвлекается. Иногда я специально что-нибудь... ломаю, чтобы занять его делом и отвлечь.       Коджиро кивнул, его обычно непроницаемое лицо смягчилось.       – Знаю. Мне тоже помогает. И... – он сделал короткую паузу, – Здесь спокойно. У вас в баре. Пахнет... нормальной жизнью. – Он произнес это просто, спокойно, но искренне. Парень посмотрел на дверь подсобки, откуда доносилось шумное умывание Рюсея.       Химавари хмыкнула. "Нормальная" жизнь была относительным понятием, а "войны" в их баре, между пьяными мужчинами, иногда были хуже чем массовые драки гопников на улицах Токио.       Масами поставила перед Коджиро и вернувшимся Рюсеем по бокалу безалгольного пива.       – За труд! – подняла она свой бокал с чем-то безалкогольным. – И за то, что мои боевые медведи не разнесли бар в попытке починить стеллаж.       – Мам! – фыркнул Рюсей, но чокнулся с ее бокалом.       – За терпение хозяйки, – добавил Коджиро, чокаясь с Масами. Его взгляд был уважительным.       – За то, что скрип стелажа прошел, – добавила Химавари, взяв свой стакан сока, который ей тут же поставила мать. – А то Рюсей бы не выдержал. Ему же нужна тишина, чтобы учить свои... как их... дифференциалы?       – Интегралы, гуманитарий! – поправил ее Рюсей. Он отхлебнул пиво, и напряжение в его плечах, казалось, немного спало. Он переглянулся с Коджиро, и что-то неуловимое, понимающее, промелькнуло между ними – воспоминание о других вечерах, другом шуме, других проблемах, которые решались не гаечными ключами.       Химавари просто улыбнулась, чувствуя тепло семейного круга – такого колючего, саркастичного, но своего. Коджиро давно стал частью их семьи, словно ещё один младший брат. И Химавари не была против. У неё самые замечательные братья, пускай и "колючки" иногда.       После ухода Коджиро и когда первые вечерние посетители начали заполнять бар, Химавари сменила мать за стойкой на час. Она ловко перемещалась между кассой, кофемашиной и стеллажом. Ее обаяние и легкий сарказм работали безотказно: она успокаивала задерганного бизнесмена, мягко отшивала слишком навязчивого молодого человека и даже разрядила накаляющуюся ситуацию между двумя слегка подвыпившими завсегдатаями шуткой про "старых боевых коней, которые забыли, где тут ринг", не смотря на внутреннее раздражение от ситуации.       – У тебя хорошо получается сглаживать углы. Я пойду наверх, прилягу немного. Голова гудит после вчерашних гуляк, – говорит Масами.       – Иди, мам, – кивнула Химавари, ловко взбивая пену для капучино. – Я закроюсь. Рюсей, наверное, уже уткнулся в учебники или спит.       Она проводила мать чуть усталым взглядом. "Сглаживать углы" получалось только силой воли. Всё чаще она замечала за собой, что эмоции и слова, вылетающие изо рта, становится сложнее контролировать. Только с Рюсеем она могла говорить свободно, зная, что младший брат не затаит обиду, а ответит колкостью на колкость, и находила в этом особое удовольствие. С остальными людьми, даже с Юме иногда, приходилось контролировать себя и думать над тем, что она говорит.       Час пролетел быстро. Последние посетители, довольные и слегка пьяные, попрощались. Химавари быстро вытерла стойку, убрала бокалы, проверила замки и выключила основную подсветку, оставив лишь несколько ламп, создающих интимную атмосферу пустого зала. Тишина опустилась на бар, нарушаемая лишь тиканьем старых часов и отдаленным гулом города.       Она поднялась по узкой лестнице на второй этаж, в их жилую часть. В гостиной горел тусклый свет – Рюсей действительно спал, развалившись на диване, с раскрытым учебником физики на груди. Внутри стало горячо. Она невероятно гордилась братом, тем, как он старается. Улыбнувшись, она накрыла его пледом, выключила свет и тихо прошла в свою комнату.       Комната Химавари была отражением ее характера: одновременно уютной и хаотичной. Книги по истории искусства лежали вперемешку с журналами мод, на стене висели репродукции гравюр укиё-э и несколько ее собственных набросков. Она сбросила одежду, чувствуя приятную усталость в мышцах, и накинула тонкий шелковый халат цвета сливы – подарок от матери.       Она села на пушистый ковер перед большим зеркалом в резной раме. В отражении смотрела уставшая, но довольная девушка с растрепавшимися косичками из красных прядей и теплым огоньком в медовых глазах. Вспомнился Тэцуо, их ночной, мирный разговор, его смешное бормотание о том, как он скучал. На душе потеплело.       Химавари достала телефон. Набрала его номер. Он ответил почти сразу, голосом сонным, но тёплым.       – Привет... Я засыпал уже. Все хорошо?       – Все прекрасно, – ее голос стал мягче, бархатным. – Бар закрыт, мама спит, Рюсей храпит над интегралами... Я только пришла. Скучала по тебе.       – Я тоже... – он зевнул. – Сегодня был адский день. Но твой голос... он как бальзам. Люблю тебя, Хима.       Слова "люблю тебя" прозвучали просто, искренне. Они редко говорили это, и каждый раз от них у Химавари по спине пробегали мурашки тепла.       – Люблю, – прошептала она в ответ, чувствуя, как по щекам разливается румянец. – Спокойной ночи, дурак. Высыпайся.       Она положила трубку, но чувство нежности и легкой эйфории не отпускало. В груди стало тепло-горячо. Тэцуо не был идеальным парнем, но они были в отношениях уже три года. Да, ссорились часто, но с характером Химавари было бы удивительно, если бы ссор не было.       Её згляд упал на зеркало. Отражение в шелковом халате, сидящее на ковре в теплом свете настольной лампы, смотрелось... правильно. Загадочно, но не откровенно. Оставляло простор для воображения.       Она приподнялась на коленях, повернулась немного боком к зеркалу, чтобы свет мягко очерчивал линию бедра и изгиб талии под струящимся шелком. Одну руку положила на колено, другую подняла вверх, к зеркалу, закрывая лицо телефоном и сделала фотографию отражения. Получилось слегка интимно, чувственно, но не пошло.       Она улыбнулась, сразу же щелкая на "новое сообщение" и ввела вручную номер телефона Тэцуо – после ссоры она так и не записала его обратно. Удалила и номер, и переписки, и общие фотографии, о чем сейчас слегка жалела. Девушка щелкнула "отправить" с легким смущением, после, немного подумав, записала его номер в контакты обратно, в конце концов, они уже помирились.       Химавари отложила телефон в сторону, поднимаясь с ковра, и начала готовиться ко сну. Умыться, распустить и расчесать волосы, вечерний уход за кожей. Когда она вернулась в комнату и легла в кровать, у неё было одно входящее сообщение. Девушка мягко улыбнулась, предвкушая смущенный ответ парня.       Она открывает сообщение, и застывает. От кого: Неизвестный номер. "Красивый халат. Он подходит к твоим волосам и коже". Получено: 23:57       Химавари замерла. Мир сузился до яркого экрана и этих двух строк. Медовые глаза, широко раскрывшись, метались между сообщением и номером отправителя. Пальцы, еще недавно уверенно нажимавшие на кнопку спуска, онемели и задрожали. Она всмотрелась в цифры. Одна цифра. Всего одна неверная цифра в длинной последовательности номера Тэцуо. Она отправила свою фотографию незнакомцу. Или незнакомке.       Девушка ощутила, как от редкого для нее стыда вспыхнули щеки, а пальцы задрожали. Было до безумия неловко.       С другой стороны, человек по ту сторону экрана отреагировал нормально, без пошлости, лишь простой комплимент в виде того, что ей подходит одежда.       Может быть, все не так плохо? Она быстро печатает ответ: Кому: Незнакомый номер. "Простите, я ошиблась номером. Не могли бы Вы удалить фотографию? Мне жутко неловко." Отправлено: 00:05       Она крутит в руках телефон, в ожидании ответа, а после зарывается лицом в подушку. Усталость накатывает свинцом, и сообщения от незнакомого номера, она так и не дожидается.