Поддержка

Воздух в заброшенной сторожке был мёртвым. Не просто спёртым или затхлым — а именно мёртвым, будто само пространство здесь перестало дышать десятилетия назад. Пыль висела в лучах утреннего солнца невесомым саваном, и каждая частица казалась осколком застывшего времени. Джаспер вошёл первым — его движение было бесшумным, но воздух вокруг него вздрогнул, будто от прикосновения к открытой ране. Я остановилась на пороге, и мои пальцы вдруг задрожали. Я сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пока тупая, давящая боль не вернула мне ощущение реальности. Но реальность была хуже любого кошмара. — Она здесь была, — проговорил Джаспер. Его голос был низким, почти беззвучным, но каждое слово падало в тишину тяжёлыми каплями расплавленного свинца. — Несколько часов назад. Он не поворачивался. Стоял посреди комнаты, его плечи были неестественно прямыми. Я знала это состояние — когда всё его существо превращалось в один напряжённый нерв, считывающий малейшие вибрации в эмоциональном поле. Я сделала шаг внутрь. На полу, у покосившегося дивана, лежала куртка. Тёмная, грубая ткань, скомканная, будто её сбросили в спешке. Я медленно наклонилась, протянула руку, но не коснулась. Мои пальцы замерли в сантиметре от материала. — Мария. Джаспер коснулся моего плеча. Его пальцы были холодными, но в них была та самая, знакомая до боли твёрдость — опора, единственное, что не позволяло мне рассыпаться. — Здесь было трое, — сказал он, и его голос стал ещё тише, будто он боялся спугнуть сами тени. Он провёл ладонью по воздуху над диваном, и я увидела, как его лицо исказилось странным, почти животным напряжением. Будто он прикасался к чему-то раскалённому. — Страх, — прошептал он. — Смятение. Одиночество. Но потом... облегчение. И доверие. Глупое, слепое, детское доверие. Он повернулся ко мне, и в его золотистых глазах я увидела то, что заставило моё мёртвое сердце сжаться. — Кто-то вошёл, Мария. Кто-то третий. И она... она обрадовалась. Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной паук. Каждая его лапка оставляла за собой след мурашек, холодных и отчётливых. — Кто? — мой голос прозвучал хрипло. Джаспер медленно покачал головой. Его пальцы сжали моё плечо сильнее. — Не знаю. Эмоции были... гладкими. Идеальными. Слишком идеальными. — Он сделал паузу, и в тишине я услышала лёгкий скрежет его зубов. — Как будто их выгладили утюгом. Радость, забота, понимание... но под ними. Под самым дном. Он посмотрел мне прямо в глаза. — Холод. Пустота. И голод. Я отшатнулась. Не физически — моё тело оставалось неподвижным, — но внутренне, будто меня ударили под дых. «Голод». Это слово в нашем мире имело только одно значение. — Вампир, — выдохнула я. — Да. Но не наш. Не знакомый. — Джаспер отпустил моё плечо и прошёлся по комнате. Его шаги были бесшумными, но каждый его поворот, каждый наклон головы был наполнен хищной грацией зверя, учуявшего добычу. — Он умеет маскироваться. Не только внешне. Эмоционально. Это... искусственно. Он остановился у маленького, запылённого окна. Солнечный луч падал на его лицо, делая кожу сияющей. — Он забрал её, Мария. И она пошла добровольно. Эти слова повисли в воздухе, острые и отравленные. Они впились мне в горло, перекрывая дыхание, которого у меня не было. Добровольно. Моя девочка. Моя Нэсс, которая всего несколько дней назад прижималась ко мне в машине, сияя от новых впечатлений, которая доверяла мне свои самые сокровенные страхи... она ушла с незнакомым вампиром. Добровольно. — Почему? — прошептала я, и мой голос сорвался на хрип. — Почему она... — Потому что он показал ей то, чего ей не хватало, — тихо сказал Джаспер. Он повернулся, и в его взгляде была невыносимая ясность. — Понимание. Принятие. Простоту. То, что мы, со всей нашей сложностью, вечными жизнями и тайнами, дать не смогли. Он был прав. И от этой правды стало ещё больнее. Я подошла к окну и посмотрела на лес. Деревья стояли неподвижно, их ветви тянулись к небу, будти чёрные, обгорелые пальцы. Где-то там она была. С кем-то, кто притворялся тем, кем не был. Кто играл на её одиночестве, на её подростковой боли, на её жажде быть нормальной.

***

Комнаты Элис были тихими, как склеп. Не то чтобы ей требовалась тишина — её собственный разум был достаточно шумным местом. Но сегодня тишина давила. Она была физической, осязаемой, как бархатные портьеры на окнах, поглощающие не только свет, но и звук. Элис стояла перед огромным зеркалом в позолоченной раме. В нём отражалась идеальная картина: юная, хрупкая девушка в платье цвета ночной фиалки, с безупречной причёской и лицом, на котором не дрогнул бы ни один мускул, если бы не глаза. Глаза её были огромными, тёмными, и в них плавали обрывки ещё не случившихся кошмаров. Она видела снова и снова. Лес. Тот самый, из первых видений. Но теперь — детали. Капли дождя на паутине между ветвей. Корень, вывороченный из земли, чёрный и скользкий. И силуэт. Женский. Грациозный. Идущий с лёгкостью, недоступной человеку. А рядом — другой силуэт. Дрожащий. Ренесме. И запах. Даже в видениях Элис чувствовала запах. Цветы. Искусственные. Сладкие, до тошноты. Она знала эту технику. Маскировка. Старая, почти забытая. Некоторые вампиры прошлого использовали парфюмы, чтобы скрыть свой истинный, мёртвый аромат под слоями цветочных и древесных нот. Но чтобы так идеально... Это требовало знаний. Древних знаний. Она отвернулась от зеркала, её платье шелестнуло, словно вздохнуло. Её пальцы, тонкие и холодные, коснулись мраморной поверхности столика. Под подушечками она чувствовала каждую микроскопическую царапину, каждый след времени. Так же, как чувствовала трещины в фасаде своего видения. Проблема была не в том, что она видела. Проблема была в том, чего она не видела. Конца. Места. Лица той женщины. Будущее вокруг Ренесме было как шар из дымчатого стекла. Она могла разглядеть общие очертания, движение, но детали расплывались, искажались. Как будто кто-то намеренно водил тряпкой по мокрому стеклу, стирая чёткость. «Помеха,» — подумала Элис. — «Она создаёт помеху. Знает о моём даре. Готовилась к нему.» Это осознание было ледяной иглой в сердце. Враг, который знал об их семье, об их способностях, и целенаправленно действовал против них. Она закрыла глаза, пытаясь пробиться сквозь туман силой воли. Концентрировалась на Ренесме. На её уникальной сущности, на том странном, живом тепле, что исходило даже от её воспоминаний. На мгновение туман рассеялся. Она увидела комнату. Не лесную сторожку. Другое место. Каменные стены. Старые. Очень старые. И в воздухе — запах сырости, плесени и... книг. Старых книг. И ещё что-то. Металл. Медный, резкий. Кровь. Но не свежая. Старая. Впитавшаяся в камни. Потом — лицо. Не женщины. Другое. Молодое. Мужское. Искажённое болью и виной. Его губы шептали что-то. «Прости... я не знал... она сказала...» И снова туман. Густой, непроглядный. Всё, кем она была — ясновидящая, страж семьи, её глаза и уши — всё это оказалось бесполезно. Будущее, её верный, хоть и капризный союзник, предало её. Оно издевалось над ней, показывая лишь страшные обрывки пазла. И над всем этим нависала тень Аро. Элис закрыла глаза, представив его лицо. Не то бесстрастно-любезное, что он показывал миру, а другое. То, что она видела в редкие мгновения его неосторожности: алчное, жаждущее, вечно голодное. Его интерес к Ренесме никогда не угасал. Для него она была не ребёнком, не личностью. Она была феноменом. Живым доказательством невозможного. И если он уловит малейший намёк на её уязвимость, на то, что она в опасности… Он не пошлёт помощь. Он пошлёт коллекционеров. Феликса с его безжалостной силой. Джейн с её испепеляющей болью. Они привезут Ренесме сюда, в эту золотую клетку, и будут изучать, как бабочку, приколотую булавкой. А её семья… Карлайл попытается говорить о милосердии. Эдвард взбунтуется. Джаспер… О, Джаспер, с его даром станет бомбой замедленного действия в этих стенах. Война будет недолгой. И кровавой. И проигранной. Её заставил вздрогнуть не звук, а перемена в атмосфере. Воздух в комнате сгустился, наполнился знакомой, незыблемой силой. Деметрий. Он не постучал. Он просто возник на пороге, как часть самой тени, которую нарушил своим появлением. Он был одет в свои обычные тёмные одежды, но казался непривычно… чётким. Каждая линия его тела, каждый изгиб скулы говорили о напряжённом, бдительном спокойствии. Его тёмные глаза, обычно отражавшие для неё бездонную вселенную преданности, сейчас были похожи на отполированный обсидиан —твёрдые, непроницаемые, читающие её. Он прочитал её фальшь за ужином. Он знал. — Ты не отдохнула, — сказал он. Голос был низким, ровным, но в нём не было привычной бархатистой мягкости. Это был голос стража. — Нам это не нужно, — ответила Элис, и её собственный голос прозвучал хрупко, как тонкое стекло. — Нет. Но привычка осталась. — Он сделал шаг внутрь. Дверь беззвучно закрылась за ним. — И ты не просто «тоскуешь по дому», Элис. Он назвал её по имени. Не «любовь моя», не «дорогая». Это был выстрел без предупреждения. Она почувствовала, как по её внутренностям пробежал ледяной трепет. Она отвернулась, делая вид, что её привлёк узор на гобелене – сцена охоты, вечная погоня хищника за добычей. — Будущее беспокойно. Ты же знаешь, как это бывает. Оно ревниво и не любит, когда его заставляют говорить. — Не обманывай меня. — Эти слова он произнёс не с гневом, а с такой тихой, обезоруживающей болью, что Элис физически сжалась. — Я слышу ложь в твоём голосе. Я вижу её в каждом твоём движении. Ты отстраняешься. Ты возводишь стену. — Он сделал ещё шаг, и теперь она чувствовала исходящее от него холодное сияние, как от ледника. — Скажи мне, кто угрожает тебе. И я уничтожу его. Даже если это сам Аид. В этом была вся суть Деметрия. Прямой. Абсолютный. Его мир делился на «Элис» и «всё остальное». И «всё остальное» было расходным материалом, если оно причиняло ей боль. Именно эта абсолютность сейчас и была её тюрьмой. Потому что угроза была не «ей». Угроза была им. Их семье. Их будущему. И долг Деметрия перед Вольтури, его клятва, вплетённая в саму ткань его бессмертия, могла вступить в ужасный конфликт с его долгом перед ней. Она повернулась к нему. Взгляд его был пристальным, почти физически ощутимым. Она увидела в нём не просто мужа. Она увидела стражника Вольтури. Человека, чья честь была не чувством, а архитектурой его души —прочной и смертельно опасной для их тайны. Она не могла рассказать ему о Ренесме. Но она не могла и молчать. Ей нужен был выход. План. И он начал формироваться в её голове —отчаянный, рискованный, требующий от неё величайшей актёрской игры в её жизни. — Мне… было видение, — начала она, намеренно опустив взгляд. Она подошла к нему, медленно, как призрак. Подняла руку и кончиками пальцев коснулась его груди, там, где когда-то билось сердце. Под тонкой тканью рубашки она чувствовала абсолютную, мраморную неподвижность. — Я видела Аро, — прошептала она, и в её голос вкралась дрожь — не полностью притворная. Страх перед правителем был реален. — Он… он смотрел на тебя. Не как на стражника. Не как на мужа своей ясновидящей. Он смотрел, как на угрозу. — Она заглянула ему в глаза, широко распахнув свои, наполняя их искусственной, леденящей ужасом искренностью. — Он говорил о том, что твоя преданность мне… ослепляет тебя. Что ты перестаёшь видеть интересы Вольтури. Что я — твоя ахиллесова пята. Это был гениальный и чудовищный ход. Она направляла его подозрения, его готовность к защите, не на внешнюю угрозу, а внутрь системы. На его самого. На их связь. Она делала себя и его жертвами в его же глазах. Деметрий не дрогнул. Но в глубине его обсидиановых глаз что-то сместилось. Появилась тень. Не сомнения в ней — никогда в ней — а холодной, расчётливой ярости. — Он этого не говорил, — констатировал Деметрий. Но это не было обвинением во лжи. Это было утверждением факта: Аро не произносил этих слов. — Но он мог это думать! — страстно выдохнула Элис, сжимая ткань его рубашки в кулак. — Ты же знаешь его! Он собирает слабости, Деметрий! Он коллекционирует их! И мы… мы с тобой, мы — его самый ценный актив и его самая большая головная боль! Мои видения. Твоя сила. И наша любовь, которая делает нас непредсказуемыми для него! Она вложила в слова всю свою настоящую тревогу, всю свою боль от разлуки с семьёй, всю свою тоску по свободе. Это была ложь, приправленная чистейшей правдой её отчаяния. — Мне виделось, что он хочет нас разлучить, — голос её сорвался, став шёпотом. — Отправить тебя на край света с поручением на века. А меня… оставить здесь. Под присмотром. Чтобы мои видения работали только на него. Чтобы я перестала видеть что-либо, кроме того, что он захочет. Теперь она смотрела на него не как на союзника по тайне, а как женщина, умоляющая своего рыцаря спасти её от дракона. Она играла на самой глубокой струне его существа — на его потребности быть её защитником. Деметрий смотрел на неё долго. Его лицо оставалось маской, но его пальцы медленно, почти неосознанно, поднялись и накрыли её руку, прижатую к его груди. Его прикосновение было холодным, но в нём была несгибаемая сила. — Но твои видения изменчивы, Элис, — наконец произнёс он. Но его голос уже не был твёрдым. В нём появилась та самая, едва уловимая трещинка — тревога за неё. — Разве? — она отстранилась, делая жест отчаяния. — Ты видел, как он смотрит на меня иногда. Как будто пытается разобрать на части, чтобы понять механизм. Я не могу дышать здесь, Деметрий! Каждая стена здесь — ему принадлежит. Каждая тень доносит. И когда будущее становится таким тёмным и пугающим… я боюсь, что тьма исходит не извне, а из этих самых стен! Она подошла к окну, спиной к нему, изображая беззащитность. Она знала, что он видел напряжение в её плечах, дрожь, которую она не могла полностью скрыть. Она молилась всем забытым богам, чтобы он приписал эту дрожь страху перед Аро, а не перед тем, что она скрывает. За её спиной воцарилась тишина. Она была оглушительной. Потом Элис услышала его шаги. Тяжёлые, размеренные. Он остановился прямо за ней. Его дыхание (бесполезный рефлекс) не касалось её шеи, но она чувствовала его присутствие, как чувствуют приближение грозы — по сгущению воздуха, по тишине, становящейся звенящей. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он. Не «что нам делать?». А «что ты хочешь, чтобы я сделал?». Сердце Элис (призрак, воспоминание, боль) упало и взлетело одновременно. Она почти преуспела. Она повернулась, её лицо было бледным, решительным. — Увези меня отсюда. Ненадолго. Под любым предлогом. — Она схватила его за руки, вцепившись в них, как утопающий. — Скажи ему… скажи, что я увидела угрозу на севере. Неясную. Возможно, новый клан, нарушающий правила. Скажи, что нам нужно проверить это лично. Чтобы мои видения прояснились на месте. Он любит, когда его слуги проявляют инициативу… в рамках дозволенного. Она смотрела ему в глаза, вкладывая в свой взгляд всю силу своей воли. — Отвези меня из этой клетки, Деметрий. Дай мне глоток воздуха, который не пахнет пылью веков и скрытыми угрозами. И там… — она сделала паузу, давая словам нависнуть в воздухе, — там, вдали от его глаз, возможно, моё видение прояснится. И я смогу понять, что на самом деле гложет будущее. Она не сказала «и я смогу помочь Ренесме». Она сказала «понять». Она предлагала ему не предательство, а расследование. Действие. То, что он понимал и уважал. Деметрий смотрел на неё. Его тёмные глаза сканировали её лицо, будто ища малейшую ложь. Он видел её страх (подлинный). Видел её отчаяние (наполовину настоящее). Видел её мольбу (рассчитанную до миллиметра). Он медленно поднял руку и прикоснулся к её щеке. Его большой палец провёл по её скуле с той невыносимой, разрывающей сердце нежностью, которая была только у него. — Ты играешь опасную игру, моя любовь, — прошептал он. И в его голосе не было осуждения. Было предостережение. И… усталость. Усталость от её секретов, от этой стены. Но больше всего — готовность шагнуть за неё, в огонь, если она этого попросит. — Вся наша жизнь — опасная игра, — выдохнула она, прижимаясь щекой к его ладони. — Но мы играем в ней вместе. Всегда. Он закрыл глаза на мгновение, словно взвешивая её слова, её тон, её позу на невидимых весах своей чести и своей любви. Когда он открыл их снова, в них была решимость. — Я поговорю с Аро утром, — сказал он просто. — О потенциальной угрозе на севере. О необходимости разведки. Он не сказал «это сработает». Он сказал «я поговорю». Это был шаг. Её шанс. Но когда он наклонился и его губы холодным, твёрдым поцелуем коснулись её лба, Элис почувствовала не облегчение, а новую, более острую боль. Она обманула его. Она использовала его любовь как инструмент. И когда-нибудь, когда правда всплывёт (а она обязана была всплыть), эта стена между ними станет выше и холоднее этих древних вольтеррских стен. Деметрий вышел из покоев так же беззвучно, как и вошёл, оставив её одну в центре бури её собственного изготовления. Элис подошла к окну и прижалась лбом к ледяному стеклу. Где-то там, за сотни миль, в дождливых лесах Вашингтона, её племянница была в руках незнакомцев, и её семья разрывалась на части. А она, их пророк, их предостережение, была здесь, в сердце самой большой угрозы, и только что солгала человеку, который был для неё всем, чтобы получить шанс их спасти. Одиночество, которое обняло её, было полным, абсолютным и ледяным, как космос между звёздами. Она была одна. Со своей тайной. Со своей ложью. И с молитвой, чтобы её хитрость сработала достаточно долго, чтобы успеть добраться до дома и предотвратить катастрофу, которую её смутные видения предвещали всё яснее и яснее.

***

Лес медленно отступал, будто неохотно разжимал свои влажные, тёмные объятия. Солнце, пробивающееся сквозь хвойный полог, уже не было жидким и бледным, а ложилось на землю тёплыми, золотыми лоскутами. Каждый луч казался Ренесме обещанием того, что ночь страха и бегства позади, что впереди есть ясность, пусть и горькая. Она шла между ними —между молчаливым, напряжённым Лиамом и его сестрой Сарой. Этот контраст был почти болезненным. Лиам шёл, уткнув взгляд в землю. Его плечи были подняты, будто против невидимого ветра, а пальцы, засунутые в карманы, сжимались в кулаки с такой силой, что ткань натягивалась. От него исходила волна холодного, тяжёлого молчания. Он был как скала, которую шторм бил уже много часов, — вся в трещинах внутреннего напряжения, но внешне непоколебимая и отчуждённая. Ренесме краем глаза ловила резкие, отрывистые движения его челюсти — он что-то беззвучно твердил себе, может, ругал, может, уговаривал. Его присутствие было знакомым якорем в этом хаосе, но сейчас этот якорь сам тонул, утягивая за собой в пучину её смутных тревог. А рядом была Сара. Она шла легко, почти танцующей походкой, её светлые волосы отсвечивали на солнце, как распущенная шёлковая пряжа. Она не просто шла — она светилась. Её присутствие было тёплым пятном в прохладном утреннем лесу. Она то и дело поворачивалась к Ренесме, и её глаза — такие же синие, как небо после дождя, — смотрели с неподдельным, живым участием. — Боже, какая же ты храбрая, — сказала Сара, и её голос звучал как колокольчик, мелодично и чисто. Она легонько, совсем по-сестрински, ткнула Лиама локтем. — Смотри на неё, камень бесчувственный. Девушка через пол-леса ночью промчалась, а ты ходишь, будто похороны устраиваешь. Лиам лишь хмуро буркнул что-то невнятное, но Сара уже переключила всё внимание на Ренесме. — Не обращай на него внимания, — она снисходительно покачала головой, и в уголках её глаз собрались лучики смешинок. — Он всегда такой, когда переволнуется. Всё в себе держит, пока не лопнет. Прямо как наш папа был. — В её голосе на миг промелькнула тень грусти, такая искренняя и быстрая, что сердце Ренесме ёкнуло. — Но он тебя, я вижу, очень ценит. Иначе бы ни за что не привёл в наше «секретное убежище». Детство у нас было… непростое. Мы научились держаться вместе и никому не доверять. Она говорила это так просто, так доверительно, будто делилась самым сокровенным с давней подругой. И в её словах не было ни капли жалости к себе — только тихая гордость за то, что они выстояли. Ренесме слушала, и каждая фраза падала на благодатную почву её собственного одиночества. «Держаться вместе. Никому не доверять». Разве это не было отражением её нынешнего чувства? Пусть по другим причинам, но суть — та же. — Семья… — начала Ренесме, но голос её предательски дрогнул. Она сглотнула комок, внезапно вставший в горле. — Они никогда не поймут. — Ой, дорогая, — Сара тут же пристроилась к ней сбоку, их плечи слегка соприкоснулись. От неё пахло чем-то удивительно уютным — тёплым хлебом и свежестью после дождя. Это был запах дома, но не того холодного, идеального, в котором всё было продумано до мелочей, а настоящего, человеческого, где можно было испачкаться мукой и расплакаться на кухне. — Они же твои родные. Они могут злиться, могут не понимать сейчас, от страха, знаешь ли. Но они любят тебя. Это видно за версту. — Я была ужасна, — прошептала Ренесме, и её глаза снова наполнились влагой. Перед ней встали лица родителей — не гневные, а опустошённые. — Я накричала… я сбежала… — Ты была напугана и одинока, — поправила её Сара мягко, но твёрдо. Её рука легла Ренесме на спину, между лопаток, и начала совершать медленные, успокаивающие круги. Прикосновение было тёплым. — Ты искала выход. Это нормально. Все подростки бунтуют. У меня вон, — она кивнула на Лиама, — вообще адская юность была. Дрался, убегал, молчал неделями. А мама… мама всегда его ждала. Всегда открывала дверь. Потому что любовь — она как воздух. Её нельзя отменить, даже когда дышать больно. Ренесме закусила губу, чувствуя, как под этим тёплым, разумным словом её острые, режущие края вины начинают понемногу сглаживаться, превращаясь в просто тяжёлую, но знакомую грусть. Сара не оправдывала её полностью. Она не говорила «ты права, а они нет». Она говорила «они любят, а ты заблудилась». И в этой формулировке была странная, исцеляющая справедливость. — Они будут так злиться… — выдохнула Ренесме. — Возможно, — согласилась Сара. — А возможно, они будут так рады тебя видеть, что весь гнев сразу испарится. Главное — дать им этот шанс. Показать, что ты пришла сама. Что ты взрослая и отвечаешь за свои поступки, даже за ошибки. Они вышли на опушку. Впереди, за последней стеной столетних елей, вилась серая лента асфальтовой дороги, уводящая в сторону городских огней. Цивилизация. Возвращение. Мысль об этом сжала желудок Ренесме в ледяной комок. Сара остановилась, как будто почувствовав её колебание. Она повернулась к Ренесме и взяла её за обе руки. Её ладони были удивительно мягкими и тёплыми. — Слушай меня, — сказала она, и её голос приобрёл ту самую, матерински-наставительную интонацию, которой так не хватало Ренесме в последние дни. — Ты сейчас пойдёшь домой. Ты всё объяснишь. И всё будет хорошо. Я в этом уверена. Она выдержала паузу, её синие глаза стали глубокими, бездонными. — Но. Если вдруг… если вдруг станет невыносимо. Если почувствуешь, что они давят, что не слышат, что та стена, от которой ты убежала, снова вырастает… — Она сжала её руки чуть сильнее. — Ты помнишь дорогу к той сторожке? Ренесме, заворожённая, кивнула. — Хорошо. Или просто позвони Лиаму. У него телефон всегда при себе. Мы будем рядом. У нас есть маленькая квартирка в городе. Там всегда найдётся для тебя место за столом и диван, если понадобится передышка. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько безусловного принятия, что у Ренесме перехватило дыхание. — Ты не одна, поняла? Даже если кажется, что весь мир против тебя. У тебя теперь есть мы. Эти слова «есть мы» прозвучали как заклинание. Они заполнили ту пустоту, что зияла в груди Ренесме после побега. Она не одна. У неё есть не только семья, которую она, возможно, ранила непоправимо, но и эти двое. Эти странные, тёплые, понятные люди, которые видели её слёзы и не осудили, а поддержали. Лиам, стоявший в паре шагов, резко кашлянул. Он не смотрел на них. — Такси будет через десять минут, — пробурчал он, глядя куда-то в сторону дороги. Его голос был хриплым, надтреснутым. — Идеально! — воскликнула Сара, отпуская руки Ренесме и хлопая в ладоши. — Ренесме, милая, я думаю, нам с Лиамом лучше остаться здесь. — Она сделала многозначительную паузу. — Твоё возвращение — это момент между тобой и твоими родителями. Появление двух незнакомцев на пороге… это может смутить, создать ненужное напряжение. Им нужна только ты. Чистый, искренний разговор. Без лишних глаз. Это было так разумно. Так взросло. Ренесме даже в голову не пришло бы такое. Она думала, что Лиам пойдёт с ней до дома, будет стоять рядом, как молчаливый свидетель и защитник. Но Сара была права. Его присутствие стало бы барьером, напоминанием о её бунте, о внешнем мире, вторгшемся в их семейное пространство. Нет, она должна войти одна. С опущенной головой, может быть, но с сердцем, готовым к диалогу. — Ты… ты права, — тихо сказала Ренесме. Её взгляд скользнул по Лиаму. Он стоял, отвернувшись, его профиль был резок и сумрачен. Ей вдруг дико захотелось подойти, обнять его, поблагодарить за эту ночь, за убежище, за молчаливое понимание. Но что-то в его позе, в этом напряжённом молчании, останавливало её. — Не смотри на него, — ласково прошептала Сара, следуя за её взглядом. — Он сейчас весь в своих мыслях. Переживает за тебя, просто не умеет этого показывать. Мужчины. Она произнесла это слово с такой лёгкой, снисходительной нежностью, что Ренесме невольно улыбнулась сквозь остатки слёз. Да. Мужчины. Эдвард со своей гиперопекой, Джаспер со своей сдержанной силой, Эмметт с грубоватой заботой… и вот Лиам. Все они были разными, но одинаково сложными в выражении чувств. На дороге показалась жёлтая машина. Такси. Сердце Ренесме забилось чаще, но уже не от паники, а от предвкушения трудного, но необходимого разговора. Она сделала шаг вперёд, потом обернулась. Сара стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на неё с той самой, тёплой, ободряющей улыбкой. Её фигура на фоне тёмного леса казалась светлым маяком. — Вперёд, — просто сказала Сара. — И помни про наше соглашение. Ренесме кивнула. Голова её была полна сумбурных мыслей, обрывков фраз для родителей, тяжёлым грузом вины, но где-то в самом низу, в самом тёмном углу, теплился новый, маленький огонёк. Огонёк надежды, что есть место, куда можно прийти, если станет невмоготу. Место, где её примут не как полувампира-получеловека, не как диковинку или проблему, а просто как заблудившуюся девочку. Она села в такси. Через грязное стекло она видела, как Сара машет ей рукой, а Лиам стоит неподвижно, как столб, не глядя вслед. Машина тронулась. Лес, Сара, Лиам — всё поплыло за окном, превращаясь в размытое пятно зелени и двух силуэтов. Только когда последняя ель скрылась из виду, Ренесме позволила себе глубоко, с дрожью выдохнуть. В груди было тяжко и тревожно, но уже не безнадёжно. У неё был план. Извиниться. Объясниться. Попробовать снова. И где-то там, на краю леса, оставалась дверь, которую ей приоткрыли. Дверь в обычный мир, где были простые люди с простыми проблемами, где её странность не имела значения. Она верила. Верила в мудрость Сары, в скрытую заботу Лиама, в силу своего решения вернуться. Эта вера была хрупкой, как первый весенний лёд, но она держала её на плаву, пока жёлтое такси везло её навстречу самому трудному разговору в её жизни. Она даже представить не могла, что оставшиеся на опушке двое не смотрели ей вслед с теплотой. Что улыбка Сары, как только такси скрылось за поворотом, не растаяла, а лишь изменила оттенок, став холодной и удовлетворённой, как у хирурга, завершившего сложный, но безупречный разрез. И что молчание Лиама было не заботливым, а предсмертным — тишиной человека, который только что собственными руками загнал в ловушку самое невинное и светлое существо, что встречалось ему в жизни, и теперь смотрел, как дверца этой ловушки мягко, необратимо захлопывается.