Допрос

Воздух на опушке, только что наполненный теплом уходящего такси, стал резким, колючим, пронизанным тишиной, которая звенела в ушах Лиама навязчивым, высоким звуком. Широкая, лучезарная улыбка Сары, с лучиками у глаз, которая только что согревала Ренесме, — не просто исчезла. Она растворилась, будто её и не было. Мышцы её лица расслабились, приняв нейтральное, почти безжизненное выражение. Это было страшнее, чем хмурость. Это было полное отсутствие. Пустота на месте солнца. Она повернулась к нему, и её движения были уже иными — не плавными, женственными, а экономичными, точными, как у солдата, экономящего силы. Она достала из кармана тонкий, чёрный телефон и, не глядя на экран, пальцами, которые секунду назад нежно гладили спину Ренесме, быстро набрала сообщение. — Ну что, братец? — её голос прозвучал, лишённый всей мелодики, всей теплоты, всех тех полутонов, что делали его живым. Он стал плоским, как лист жести. — Наживку она уже проглотили — с благодарностью и доверием. Каждое слово было ударом топора по стволу того хлипкого моста, что Лиам пытался построить в своей душе между местью и… чем-то другим. Он ненавидел вампиров, он десятилетиями мысленно называл их монстрами, тварями, нежитью. Но эти слова, падающие с губ той, кто был на его стороне, звучали иначе. Они звучали технично. Без ненависти. Без жара праведного гнева. С холодным, лабораторным отстранением. Она отправила сообщение. На экране мелькнула иконка отправки, и Лиам поймал себя на мысли, что представил это сообщение — летящим сквозь эфир, как серебряную иглу, прямо в сердце того тёплого, доверчивого существа, что только что уехало. Он не ответил. Не мог. Воздух, которым он пытался дышать, превратился в густой, тягучий сироп, заполнявший лёгкие и горло. Он стоял, вцепившись взглядом в пыльное облако, оставленное такси, будто мог силой воли вернуть его назад. Внутри него рушился мир. Не внешний — лес, дорога, небо. Рушился его внутренний ландшафт. Тот, что он выстроил за годы боли. Его личная география была проста: Гора Ненависти (к Марии, к вампирам). Река Мести (холодная, неукротимая). И озеро Скорби (чёрное, бездонное, где лежали Лорен и мама). Всё было чётко, всё служило одной цели. А теперь в этой выжженной местности появился оазис. Маленький, хрупкий, нелепый. Тёплый. Он пах слезами и доверием, а не пеплом и порохом. И он только что позволил Саре — нет, помог Саре — засыпать этот оазис песком, чтобы спрятать в нём капкан. — Лиам. Он вздрогнул. — Не смей раскисать, — прошептала она. Её шёпот был похож на шипение змеи, выползающей из-под плоского камня. — Соберись. Ты выполнил свою роль безупречно. Она купилась полностью. Лиам медленно, будто через невероятное сопротивление, повернул к ней голову. В её глазах не было ни капли той грусти, что мелькала, когда она говорила о «папе». — Что… — он запнулся, — что мы будем делать с ней… когда Мария придёт? Он задал вопрос, затаив дыхание. Вопрос, который боялся задавать себе. Он надеялся услышать: «Мы её отпустим. Она не виновата. Она всего лишь рычаг». Он надеялся на намёк на человечность. Сара замерла на долю секунды. Её глаза просканировали его лицо, будто считывая код. Потом уголок её рта дёрнулся — не в улыбку, а в странную, безжизненную судорогу. — Это не твоё дело, Лиам. Твоя задача закончена. Ты заманил её. Ты создал связь. Теперь твоя эмоциональная вовлечённость — это риск. Риск для операции. «Операция». Слово повисло в воздухе, тяжёлое и бездушное. — Но… она же… — слова цеплялись за его горло, рвались наружу с болью, — она не сделала ничего плохого. Она просто… девочка. В глазах Сары вспыхнула искра. Но это не было понимание, а раздражение. Как у учёного, которого отвлекают от важного эксперимента глупыми вопросами о морали подопытного кролика. — «Девочка»? — она произнесла это слово с лёгким, ядовитым шипением. — Она — их кровь. Их плоть. Их самый слабый пункт. Через неё мы доберёмся до Марии. А через Марию — нанесём удар по всей этой гнили, что притворяется семьёй. Она сделала шаг вперёд, и её присутствие внезапно стало подавляющим. — Вспомни Лорен, Лиам. — Она произнесла имя его сестры, и это было кощунством. Она использовала его как рычаг давления. — Вспомни, как она кричала, а потом замолчала. Навсегда. Вспомни лицо Марии. Она не просто убила твою сестру, она наслаждалась её. И теперь она живёт в своём красивом доме, с любящим мужем, с большой семьёй. Играет в учительницу. Играет в человека. Лиам сжал кулаки. Ненависть была проще. Она жгла, но не требовала выбора. — Эта… Ренесме… — продолжила Сара, и её голос смягчился, стал почти убедительным, но это была убедительность гипнотизёра, — она — часть этого спектакля. Полукровка. Диковинка. Ты думаешь, они любят её? Они любят свою исключительность, свою способность создать нечто столь же чудовищное, сколь и уникальное. Она для них — живой трофей. Лиам слушал, и каждое слово падало в его душу, пытаясь заморозить тот тёплый оазис, засыпать его пеплом старой боли. Но что-то сопротивлялось. Воспоминание. Не образ, а ощущение. Вес головы Ренесме на его плече, дрожь её тела, не от страха перед ним, а от боли из-за родных. Её искренние, неотрепетированные слёзы. Они не были частью спектакля, они были настоящими. — Мы используем трофей, чтобы уничтожить охотника, — закончила Сара, видя его борьбу. Она положила руку ему на плечо. Прикосновение было холодным. — Это справедливо. Это — закон баланса. Не позволяй сантиментам ослепить тебя. Ты шёл к этому слишком долго. Она повернулась и пошла обратно в лес, к хижине, её фигура растворялась в зеленоватом полумраке. Она даже не обернулась, чтобы проверить, идёт ли он за ней. Она была уверена, ведь у него не было другого пути, не было другого дома. Лиам остался стоять на краю асфальта. Ветер шевелил его волосы, донося с дороги запах бензина и пыли — запах чужого, не его мира. А сзади, из леса, тянуло холодом и сыростью. Он посмотрел на свою руку. Ту самую, что всего час назад держала руку Ренесме. Он сжал её в кулак, пытаясь ощутить остаточное тепло, но пальцы встретили только холод собственной кожи. «Она — часть этого спектакля». Но он видел её глаза, когда она говорила о родителях, видел в них не гордость исключительностью, а стыд. Стыд за то, что она — другая. За то, что не вписывается. За то, что причиняет боль тем, кого любит. Это был не трофей. Это была душа, запутанная, страдающая, живая. И Сара с её идеальными эмоциями, с её безупречной легендой, с её холодными глазами под маской тепла… Разве она не была большей подделкой, чем любая игра Марии? Мария, по крайней мере, в своих воспоминаниях, была честна в своей жестокости. Она была хищником, который не притворялся овечкой. Осознание пришло не как озарение, а как медленное, мучительное сползание в пропасть. Он сменил одного монстра на другого. Только новый монстр был страшнее. Потому что старый убивал тела. А новый… новый убивал надежду, манипулировал доверием, превращал человеческую (почти человеческую) боль в тактическое преимущество. И использовал его, Лиама, его собственную боль, как топливо для своей бесчеловечной машины. Он не просто предал Ренесме. Он предал самого себя. Того мальчика, который поклялся отомстить за сестру, чтобы восторжествовала какая-то, пусть и жестокая, справедливость. Но точно не для того, чтобы стать соучастником в похищении и, возможно, убийстве другой невинной девушки. Лиам поднял голову. Лес перед ним казался уже не убежищем, а логовом. Местом, где вынашивались планы, в которых Ренесме была не человеком, а координатой на карте. Его ноги, будто сами по себе, сделали шаг. Не вперёд, к лесу, к Саре, к продолжению «операции». А в сторону. К дороге. К тому месту, где исчезло жёлтое такси. В его груди, там, где годами жила только сплошная, чёрная глыба ненависти, появилась трещина. И из этой трещины, болезненно и неуверенно, пробивалось нечто новое. Не любовь. Слишком рано. Не прощение. Слишком сложно. Ответственность. Он загнал её в ловушку и обязан её вытащить. Не ради мести Марии, не ради призрака Лорен. А ради Ренесме. Ради того света в её глазах, который был настоящим, в отличие от ледяного блеска в глазах Сары. Он достал телефон и нашёл в контактах единственный номер, который сейчас имел значение. Не Сары. Не их «союзников». Он открыл чат с Ренесме. Пустой, кроме её вчерашнего сообщения с вопросом о встрече. Его пальцы зависли над клавиатурой. Что он мог написать? «Вернись, это ловушка»? Она не поверит. Она только что уехала к семье, которую обвиняла в контроле. Она увидит в этом очередную попытку манипуляции. Ему нужен был план. Действие. Не слова. Лиам посмотрел на дорогу, ведущую к городу, к дому Калленов. Потом обернулся и посмотрел в глубь леса, где его ждала Сара с её холодными расчётами. Линия разлома прошла не между ним и вампирами. Она прошла через него самого. И сейчас ему предстояло выбрать, на какую сторону этой пропасти он встанет. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, втягивая в себя запах пыли, свободы и страха. И принял решение. Он пойдёт своим путём. Путь этот вёл в неизвестность, к тем, кого он считал врагами. Но, возможно, именно там, в логове «хищников», он найдёт единственный шанс спасти свою душу и ту, которую обрёк.

***

Дорога, казалось, растянулась в бесконечную ленту серой тоски. Каждый оборот колеса такси отмерял не расстояние, а тяжесть, что оседала в желудке Ренесме холодным, неудобным камнем. Она сидела на краешке сиденья, пальцы впились в грубую ткань чехла, и каждый сустав ныл от напряжения. За окном мелькали знакомые и чужие дома, деревья, знаки — кусочки мира, который она покинула беглецом и в который возвращалась просительницей. «Ты сейчас пойдёшь домой. Ты всё объяснишь. И всё будет хорошо». Слова Сары висели в воздухе салона, словно сладковатый, успокаивающий аромат. Ренесме вцепилась в них, как в молитву. Они были её планом, щитом. Она мысленно репетировала фразы: «Мама, папа, я… я не хотела причинить вам боль. Мне было страшно. Мне нужно было побыть одной». Или более смело: «Вы не слышали меня. Вы видели только проблему, а не меня». Но каждая репетиция заканчивалась мысленной картиной: лицо Эдварда, замкнутое, как бронированная дверь; глаза Беллы, наполненные тихим, бездонным разочарованием. Такси свернуло на знакомую дорогу, ведущую в их часть леса. Сердце Ренесме не то чтобы забилось чаще — оно начало вибрировать, мелкой, предательской дрожью, исходящей из самого центра груди. Дом Калленов, всегда казавшийся ей воплощением уюта и безопасности — стеклянным замком в сказке, — теперь возвышался в конце аллеи как цитадель. Каждый его чистый угол, каждый блик на стекле кричал о совершенстве, о порядке, о тех невидимых правилах, под грузом которых она задыхалась. Машина остановилась. Водитель что-то пробормотал о сумме, Ренесме механически протянула купюры, её пальцы были ледяными и негнущимися. Дверь открылась со звуком падающей гильотины. Она вышла. Воздух здесь был другим. Не лесным, влажным и живым, а стерильным, напоённым запахом хвои, цветов и… вечности. Вечной чистоты, вечного спокойствия. От этого запаха её тошнило. Её ноги, казалось, вросли в гравий дорожки. Она смотрела на парадную дверь — массивную, из тёмного дерева, за которой кипела её прежняя жизнь. Она ждала. Ждала, что дверь распахнётся, и на пороге появится Эдвард — стремительный, бледный, с глазами, полными бури. Или Белла — с заплаканным лицом и распростёртыми объятиями. Или Мария — с тем смешанным выражением любви и укора, которое резало больнее всего. Но дверь оставалась закрытой. Молчаливой. Непроницаемой. Это молчание было хуже крика. Оно означало, что они видят её и решают, впускать ли обратно. Каждая секунда тянулась, как капля смолы. Ренесме чувствовала, как под взглядом невидимых глаз (а они точно смотрели) её решимость тает, превращаясь в жалкий, дрожащий комок стыда. Может, развернуться? Уйти? Вернуться к Саре, к её простому, тёплому «если что»… И тогда дверь открылась ровно настолько, чтобы в проёме возникла фигура. Это были не родители, это был Карлайл. Он стоял в полумраке прихожей, и луч утреннего солнца, пробившийся сквозь облако, упал точно на него, озарив его лицо. Ренесме ожидала увидеть суровость, немое осуждение патриарха. Но его лицо… его лицо было похоже на старый, добрый пергамент, на котором годы написали не строки гнева, а глубокие морщины печали. И в центре этой печали — чистое, немыслимое облегчение. Он не бросился вперёд, не закричал. Он просто смотрел на неё своими золотистыми глазами, которые в этот момент казались не глазами вампира, а глазами очень-очень старого, очень уставшего человека, увидевшего наконец то, о чём молился. — Ренесме, — произнёс он, и его голос был тихим, чуть хрипловатым, как шорох страниц в древней библиотеке. В нём не было ни капли упрёка, только безмерная нежность. — Ты вернулась. Эти три слова обрушились на неё, как лавина. В них было всё: тревожная ночь, тихий ужас, витавший в доме, и та хрупкая, безусловная радость, которая сильнее любого гнева. Ренесме не выдержала. Слёзы, которые она с таким трудом сдерживала в такси, хлынули внезапно и беззвучно, горячими потоками по её грязным щекам. Она не могла двинуться с места, её тело онемело. Карлайл сделал один шаг навстречу. Не нарушая её пространства, но сокращая дистанцию. Он протянул руку — не чтобы схватить, а ладонью вверх. Жест приглашения. Жест доверия. — Войди, дитя моё, — сказал он. — Ты промокла. И, кажется, очень устала. Это было так просто. Так нетипично. Никаких сцен. Никаких немедленных разборок. В этом было больше родительской заботы, чем во всех их прошлых тревожных попытках оградить её от мира. Подавленная этой немой добротой, Ренесме сделала шаг. Потом ещё один. Она переступила порог. Запах дома обволок её — знакомый, родной, но сегодня он пах ещё и напряжением. Сладковатый аромат воска, которым Эсми натирала мебель, смешивался с лёгкой, электрической горечью страха, витавшего в воздухе. Дом не спал. Он затаился. Карлайл мягко закрыл дверь за ней, теперь она внутри. Отступать некуда. — Они… — начала она, глотая слёзы. — Они в гостиной, — тихо сказал Карлайл, его рука легла ей на спину, между лопаток. Не давя, а просто направляя. — Все. Они ждут, но не как судьи, Ренесме. Как семья, потерявшая часть себя. Дай им увидеть, что эта часть вернулась. Остальное… будет потом. Он повёл её по коридору. Каждый шаг отдавался в её ушах эхом. Она видела знакомые картины, вазы, ощущала под ногами мягкий ковёр, но всё это казалось декорациями в театре, где вот-вот должен начаться самый важный спектакль в её жизни. Дверь в гостиную была приоткрыта. Оттуда не доносилось ни звука. Ни голосов, ни музыки. Абсолютная тишина. Карлайл слегка подтолкнул её вперёд и остался в дверях, как страж, как буфер между ней и бурей. Ренесме вошла. Комната была залита утренним светом, воздух был густым, почти вязким. Они сидели. Не вместе, а каждый в своём углу, как фигуры на шахматной доске после катастрофического хода. Белла — на краю дивана, сгорбившись, её руки были сцеплены. Она смотрела в пустоту перед собой, и её глаза были огромными озёрами, в которых утонуло всё — и гнев, и страх, и надежда. Когда её взгляд упал на Ренесме, в этих озёрах что-то дрогнуло — болезненная, живая судорога боли. Эдвард стоял у камина, спиной к огню. Его поза была неестественно прямой, как у солдата на посту. Он смотрел куда-то в стену, но всё его существо было повёрнуто к ней, впитывая её присутствие, её дыхание, стук её сердца. Ренесме заметила, что его рука, лежащая на мраморной полке камина, дрожала. Лёгкая, почти невидимая дрожь, которую он не мог контролировать. Джаспер стоял в самом тёмном углу комнаты, где тени сгущались. Он не был невидимкой — его присутствие было самым ощутимым. От него исходила волна тяжести, как от далёкой, приближающейся грозы. Он смотрел прямо на неё, и его золотые глаза не светились. Они были тусклыми, как потухшие угли. В них не было понимание всей глубины её паники, её смятения, её бегства. И понимание той цены, которую заплатили все. Он был эмоциональным барометром комнаты, и его стрелка замерла в смертельной точке между отчаянием и сдержанной яростью. Эмметт и Розали сидели рядом, но не касались друг друга. Розали смотрела на неё с холодным, аналитическим блеском в глазах. Эмметт же выглядел… потерянным. Его обычная грубоватая уверенность испарилась. Он просто сидел, огромный и беспомощный, не зная, как починить эту сломанную вещь — свою семью. И Мария. Она сидела в кресле чуть в стороне, выпрямившись, её руки лежали на подлокотниках, как у королевы на троне. И её взгляд… был невыносимым. В нём не было слёз, не было немого укора. В нём была любовь — острая, как бритва, и бесконечно грустная. Ренесме замерла посреди комнаты, как преступница у позорного столба. Все слова, все репетированные фразы испарились. Остался только ком в горле и дрожь во всём теле. — Я… — её голос сорвался, хриплый и детский. — Я вернулась. Эти два слова прозвучали жалко и глупо. Первой пошевельнулась Белла. Она не бросилась к ней. Она медленно, будто каждое движение причиняло боль, поднялась с дивана. Сделала шаг. Её глаза не отрывались от лица дочери. — Нэсси… — прошептала она, и в этом шёпоте сломалось что-то. В нём была вся ночь ужаса, вся пустота, весь леденящий страх матери, потерявшей ребёнка. Она протянула руку, коснулась щеки Ренесме, смахнула грязную прядь волос. Её прикосновение было таким лёгким, таким боязливым, будто она касалась призрака. — Моя девочка… Ты цела. И тогда все стены, все обиды, весь бунт — всё это рассыпалось в прах перед этим простым, материнским словом. Ренесме бросилась в объятия Беллы, вцепившись в неё, как когда-то в далёком детстве, когда боялась грозы. И зарыдала. Настоящими, горловыми, некрасивыми рыданиями, в которых выходили и страх, и вина, и то ужасное одиночество, что гнало её в ночь. Белла обняла её, прижала к себе, её собственное тело слегка тряслось. Она не говорила «всё хорошо», не говорила «мы простим». Она просто держала её. Крепко. Ренесме чувствовала, как в комнате что-то сдвигается. Как напряжение не уходит, но меняет форму. Она услышала тихий шорох — Эдвард наконец оторвался от камина. Он подошёл и встал рядом, его рука легла ей на голову, большой палец провёл по её мокрым от слёз волосам. Его прикосновение было таким же боязливым, как у Беллы. Он молчал, но его молчание больше не было стеной. Оно было мостом, хрупким и шатким. И тут, сквозь спазмы рыданий, Ренесме почувствовала на себе другой взгляд. Она подняла заплаканное лицо из плеча Беллы. Мария не подошла. Она всё так же сидела в кресле, но теперь она смотрела на неё не с грустью, а с вниманием. Её глаза были теперь похожи на два куска янтаря, застывшие в момент, когда в них попала мушка. — Мама… папа… — всхлипнула Ренесме, вытирая лицо рукавом. — Я так виновата. Мне нужно было… мне нужно было подумать. Одной. И… мне помогли. Тишина в комнате стала звенящей. — Помогли? — тихо, но очень чётко произнесла Мария. Все взгляды метнулись к ней, потом к Ренесме. Объятия Беллы слегка ослабли. Эдвард замер. Ренесме кивнула, чувствуя, как новая, иная тревога начинает шевелиться под грудью, рядом с утихающей болью. — Да… мальчик из школы. И его сестра. Они… они дали мне переночевать. Уговорили вернуться. Объяснили, что вы… что вы не будете злиться вечно. Она произнесла это, надеясь, что это прозвучит как история о добрых самаритянах. Как доказательство, что в мире есть добро и понимание. Но лицо Марии не осветилось благодарностью, оно стало ещё более сосредоточенным. Она медленно поднялась с кресла. — Его сестра, — повторила Мария, не спрашивая, а констатируя. — И она… «объяснила», что мы не будем злиться? Интересно. Она знает нас так хорошо? В её голосе не было обвинения, была холодная, аналитическая нота. — Мария, — тихо предостерёг Карлайл с порога. Но Мария сделала шаг вперёд. Она подошла к Ренесме и остановилась в шаге, изучая её. — Они были добры к тебе, — сказала Мария, и это не был вопрос. — Утешали, говорили правильные слова, помогли тебе принять решение вернуться. И… мудро решили не приходить с тобой, чтобы не создавать неловкости. Верно? Ренесме почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это было почти дословное повторение того, что говорила Сара. Как будто Мария была там и слышала. — Да… — неуверенно прошептала Ренесме. — Как ты…? — Потому что это логично, — голос Марии был ровным, но в нём появилась сталь. — Идеально логично. Слишком идеально для случайных добрых людей, нашедших испуганную девочку в лесу. Джаспер в углу сделал почти неслышный звук — короткий выдох, похожий на рычание. Его глаза сузились. — Мария, не сейчас. — Голос Эдварда прозвучал низко, в нём впервые за вечер появилась не боль, а опасность. Мария не отвечала. Она смотрела на Ренесме, и её взгляд стал пронзительным, почти физически ощутимым. — Опиши её, Нэсс. Детально. Ренесме почувствовала себя на допросе. Тёплая волна облегчения от возвращения начала стремительно отступать, обнажая промёрзшее дно новых подозрений. — Она… добрая. Понимающая. У неё светлые волосы, голубые глаза. Она пахнет… ванилью. И хлебом. Она говорила о своём отце… о том, что они с Лиамом держатся вместе. Каждое слово, которое она произносила, под холодным взглядом Марии, казалось ей всё более плоским, заученным. Как будто она рассказывала не о живом человеке, а о персонаже из книги. Мария медленно кивнула. Она перевела взгляд на Джаспера. Между ними пробежала немая молния понимания. — Ваниль и хлеб, — тихо сказала Мария, и в её голосе прозвучало что-то леденящее. — Чтобы перебить другой запах. — Мария! — теперь уже резко сказал Карлайл, входя в комнату. — Не сейчас. Девочка едва переступила порог. — Именно сейчас, Карлайл, — парировала Мария, не отводя взгляда от Ренесме. В её глазах бушевала буря: любовь, страх и та самая, хищная ясность. — Потому что если я права, то её возвращение — это не конец истории. Это… первая глава в чём-то другом. И та «доброта», что вернула её нам, может быть самой искусной ловушкой из всех, что мы с вами видели. Ренесме отшатнулась, наткнувшись на Беллу. Её мир, только что начавший складываться обратно в целую картинку, снова треснул по швам. — Нет… — выдохнула она. — Она… она была искренней. Я чувствовала! Мария посмотрела на неё с бесконечной, мучительной жалостью. — О, Нэсс… — прошептала она. — Самые опасные ловушки всегда выстланы шёлком искренности. Ренесме, стоя в центре комнаты, понимала — самые страшные объяснения были ещё впереди. И её новая, хрупкая вера в простую человеческую доброту стала полем боя, на котором уже выстраивались силы её семьи.

***

Воздух в гостиной Калленов был не просто густым — он был кристаллизовавшимся. Каждая молекула, казалось, замерла на месте, образуя невидимую, хрустальную решётку, в которой застыли их эмоции. — Мария, — голос Карлайла был мягким, но в нём звучал стальной стержень. — Оставь её. Она дома. Она в безопасности. Сейчас не время для допросов. Я медленно повернула к нему голову. — Именно сейчас, Карлайл. Потому что «безопасность» — это иллюзия, если мы не знаем, кто и зачем сначала выманил, а затем вернул нам Ренесме. — Я посмотрела на Джаспера, замершего в тени. Он почти незаметно кивнул. Да. Он чувствовал то же, что и я. Фальшь. Ренесме вырвалась из объятий Беллы, её лицо было размазано слезами и гневом. — Почему ты не веришь? Почему всё должно быть заговором? Может, просто нашлись хорошие люди! — Хорошие люди, — повторила я тихо, и каждое слово падало, как отмеренная капля яда, — не носят с собой в лес парфюм, чтобы скрыть свой истинный запах. Хорошие люди не обладают даром такого безупречного эмоционального убеждения. Это не поддержка, Нэсс. Это… программирование. Я смотрела на Ренесме и видела, как моё последнее слово пробивает в ней брешь. Не в разуме — в её сердце. В той самой, только что залатанной ране доверия. Её лицо, ещё секунду назад искажённое плачем и облегчением, окаменело. Слёзы высохли на щеках, оставив солёные дорожки, а в её огромных, детских глазах — глазах, в которые я привыкла смотреть с бесконечной нежностью, — вспыхнул огонь. Но не слёзный, а леденящий. Огонь предательства. — Программирование? — её голос был тихим, но в нём звенел лёд. Она медленно, будто сквозь невидимую толщу воды, отстранилась от Беллы. — Ты думаешь, меня… запрограммировали? Она произнесла это слово так, будто оно было грязью на языке. И в её взгляде, обращённом ко мне, было уже не смятение, а оскорбление. Глубокое, личное оскорбление. Внутри меня всё сжалось. Мёртвое сердце, орган-призрак, ответило призрачной болью — острой, как удар ножом под ребро. Я видела, куда катится этот разговор. Видела пропасть, разверзающуюся между нами, но не могла остановиться. Потому что правда, уродливая и опасная, была важнее её сиюминутных чувств. Важнее, чем наша хрупкая связь. — Нэсс, — начала я, и мой голос, обычно такой твёрдый, дрогнул. Я пыталась смягчить удар, найти слова. — Не в том смысле, что ты марионетка. В том смысле, что тобой манипулировали, использовали твою боль, твоё одиночество, вливали в тебя именно те слова, которые ты хотела услышать. Как лекарство, в котором спрятан яд. — Как ты сейчас? — выпалила она. Слова вылетели из неё резко, громко, неожиданно для всех, даже для неё самой. Она смотрела на меня, и в её взгляде была вся накопленная за последние дни горечь. — Ты сейчас вливаешь в меня слова, которые считаешь нужными! Ты говоришь мне, что я слишком глупа, чтобы отличить искренность от лжи! Что мои чувства, моё решение вернуться — это всего лишь результат чьей-то… программы! Она задышала часто, её грудь вздымалась под грязной футболкой. Каждый её вздох был обвинением. — Это не так, — попыталась я сказать, но мои слова прозвучали слабо, как оправдание. — Я просто хочу тебя защитить. — Защитить от кого? От моих собственных чувств? От моих друзей? — она фыркнула, и этот звук был полон презрения. Презрения подростка к взрослым, которые всё усложняют. — Ренесме, — попытался вмешаться Эдвард, его голос был напряжённым, как струна. — Мария просто… — Мария просто всегда знает лучше! — перебила она его, не отводя от меня горящего взгляда. — Мария всегда права! Мария видит угрозу там, где её нет! Мария не может допустить, что кто-то может быть просто… хорошим! Потому что в твоём мире, — её голос стал тише, ядовитее, — все либо монстры, либо жертвы. А я… я кто? Я жертва, которую чуть не утащили монстры, и теперь её нужно держать под замком и изучать на предмет повреждений? Сара… она была добра ко мне. Она была простой. Она не смотрела на меня, как на загадку! Она не копалась в моей голове! Она просто… слушала. И понимала. А ты… ты не понимаешь ничего! Ренесме бросила в меня это имя, как обвинение, как последний аргумент в пользу своей правоты. И даже не подозревала, что этим словом она вонзила мне в самое сердце ледяной кинжал из прошлого. Сара. Мир вокруг меня на долю секунды расслоился. Яркая гостиная с её уютными креслами и запахом воска пропала. Её место занял другой кадр, выцветший от времени, но от этого ещё более жуткий: школьный коридор в Техасе, пахнущий пылью, потом и дешёвыми духами. И она. Девочка с волосами цвета спелой пшеницы, заплетёнными в тугую, идеальную косу. Сара Мейер. Моя одноклассница. Вечно смотревшая на меня в упор, без улыбки, без эмоций. Та, что знала мои страхи. Та, что видела, как я прячу синяки под рубашкой с длинным рукавом. Та, что однажды на перемене сказала мне тихо, стоя у шкафчиков: «Однажды все те, кто причиняет боль, получат по заслугам. Я прослежу за этим». А потом… потом случилась та ночь, и я исчезла из её жизни навсегда, превратившись в монстра. Но она-то не знала, кем я стала. Она знала, что я просто… исчезла. Сбежала. Я не получила «по заслугам». И если та Сара… если её одержимость выросла, переплавилась во что-то тёмное, если она нашла пути в наш мир, если она узнала… Мысль обрушилась на меня лавиной. Ледяной, удушающей, несущей тонны давно похороненного страха и вины. Это было невозможно. Нелепо. И в то же время — слишком идеально. Идеальная месть. Не через силу, а через тончайшее знание. Она знала, как ранить меня ещё тогда, знает, как ранить теперь. Через семью. Через самое дорогое. Паника не пришла волной, она взорвалась во мне. Это был первобытный, животный ужас существа, чья самая тёмная, самая человеческая тайна только что была названа по имени. Воздух перестал поступать в лёгкие, которых у меня не было. Комната поплыла, краски спутались в мерзкую, кислотную кашу. Я услышала, как что-то звенит — это были мои собственные зубы, стиснутые до боли. В висках застучал молоток — призрак давно забытого пульса. — Сара… — я прошептала это имя уже сама, но оно вышло не звуком, а хриплым выдохом, полным такого немого ужаса, что даже Ренесме, уже развернувшаяся к выходу, на мгновение замерла, бросив на меня испуганный взгляд. И тут появился Джаспер. Он материализовался рядом со мной, будто всегда был частью моей тени. Его движение было настолько быстрым, что воздух с хлопком рассёкся. Его руки схватили мои плечи. — Мария, — его голос прозвучал прямо у моего виска, низко, властно, пробиваясь сквозь гул в моих ушах. — Дыши. Со мной. Его дар — тот самый тёплый, успокаивающий мёд, что всегда обволакивал мои тревоги, — ринулся ко мне. Я чувствовала его усилие. Чувствовала, как он концентрируется, пытаясь пробить эту стену силой воли, найти хоть крошечную брешь. Я видела, как его лицо исказилось напряжением. Золотые глаза потемнели от невероятного сосредоточения. — Это… это невозможно… — я задыхалась, цепляясь взглядом за его лицо. — Она… из прошлого… она не могла… она же человек была… Но даже я слышала безумие в своих словах. В нашем мире невозможного не существовало. Только неизведанное. Джаспер не спрашивал. Он сжимал мои плечи сильнее, его пальцы впивались в кожу, и это острое, физическое ощущение стало первой ниточкой реальности, протянутой мне сквозь хаос. — Смотри на меня, — приказал он, и его голос приобрёл ту самую, железную ноту командира конфедератов, которая не допускала неподчинения. — Только на меня. Всё остальное — потом. Я заставила себя сфокусироваться на его глазах. На золотых искрах в темноте зрачков. На абсолютной, несгибаемой уверенности, что светилась в них даже сейчас. Он дышал глубоко, ритмично, и я, сама не зная зачем, начала повторять этот ритм. Вдох. Выдох. Бесполезный для лёгких, но жизненно важный для остатков разума. Постепенно, миллиметр за миллиметром, его дар начал находить щели. Не гасить панику — она была слишком огромна, — но отгораживать её от меня. Он словно строил дамбу вокруг бушующего океана моего ужаса, давая мне островок сухой, холодной ясности. Вокруг нас стояла оглушительная тишина. Ренесме застыла в дверном проёме, её гнев сменился шоком. Она видела мою реакцию. Видела, как Джаспер, обычно такой сдержанный, почти насильно удерживает меня. Видела настоящий, непритворный ужас на моём лице. И этот ужас был вызван всего лишь именем. — Мария? — тихо, испуганно позвала Белла. Но я не могла ответить. Я смотрела на Ренесме, и сквозь проясняющееся сознание ко мне пришло новое, леденящее понимание. Если это та Сара… если она столько лет вынашивала план… то она знала не только меня, она изучала всех нас. И она выбрала для удара не меня. Она выбрала Ренесме. Потому что это была месть не просто за прошлое, это была месть за будущее, которое я посмела построить. За семью, которую я обрела. За счастье, которого у неё никогда не было.