Пролог

      Урауме входит в комнату и неуверенно останавливается на пороге. Зажжено всего несколько свечей, которые стоят по углам комнаты и освещают её красным светом проклятого пламени, капая на татами кровавым воском. Тени, которые пламя бросает на покрытые фресками стены, скачут в каком-то одержимом ритме и искажают сцены сражений, превращая их в такие кошмары, от которых не просыпаешься. Но пламя не горит и вполовину обычной силы – оно умирает вместе с источником своего проклятья.       Урауме смотрит в дальний угол комнаты, теряющийся в темноте. Даже сейчас исходящая оттуда ослабшая проклятая энергия ошеломляет, и отпугнула бы проклятых духов ранга до второго. Всё, что она видит – это четыре светящиеся точки красных зрачков. Урауме чувствует мановение руки в темноте, но всё равно не решается сделать шаг. Она знает, что видит эту комнату такой в последний раз, но (или поэтому?) не может сдвинуться с места.       Наконец, она пересиливает себя, движимая никуда за десятилетия не пропавшим страхом. Урауме подходит к постели и замирает рядом, не говорит ни слова и не двигает ни пальцем. Его тяжёлое дыхание, ставшее скорее натуженным, чем мощным, всё равно сотрясает воздух. Одна из пар глаз устало прикрыта, четыре руки безвольно лежат на одеяле, и всё же один его вид не даёт расслабиться ни на секунду. Он едва дышит, но его окружает такое сокрушающее величие, что Урауме хочется упасть на колени.       Он ничего не говорит минуту, две, пять. Его зрачки медленно двигаются из стороны в сторону, но не фокусируются ни на чём, будто рассматривают видную только ему картину. Урауме неловко переминается с ноги на ногу и тут же ругает себя за лишнее движение. Он не поворачивает головы, но зрачки замирают. Он молчит ещё, а потом наконец говорит, и Урауме вздрагивает.       – Тебе будет повеление.       Урауме вопросительно поднимает глаза и открывает рот, но он прерывает её движением мизинца:       – Не волнуйся, проклятой клятвы не будет.       Урауме как можно незаметнее выдыхает, но он замечает и смеётся, тут же заходясь кашлем. Урауме ждёт и больше всего желает, чтобы продолжения не было.       – Я решил задачу бессмертия, – Урауме задыхается в удивлённом вдохе, – я создал способ сохранения души, и теперь я буду жить вечно, – он довольно оскаливается неизменной улыбкой, от которой стынет всё тело. – Это смертное тело больше никогда не будет мне преградой, – он поднимает пальцы к лицу, с брезгливостью смотрит на высохшую кожу, и раздражённо бросает руки обратно на одеяло. – Я всегда был выше ничтожности смертной человечности. Я превзошёл их всех. Теперь я знаю, как превратить себя в проклятие.       Урауме в шоке вскидывает голову и невольно отступает назад, смотрит на него с недоверием и ужасом. Заставляет себя выдавить:       – Но, Сукуна-сама, это невозможно…       – Ты будешь говорить мне, что можно, а что нельзя? – она испуганно мотает головой, но в его голосе нет раздражения, только самодовольство. – Ты права, это невозможно. Для всех. Но не для меня. Слушай внимательно.       Урауме стоит и с ужасом смотрит на его пальцы, пока он говорит. Они почернели от разложения смертного тела, неспособного по прошествии лет справляться с тем количеством проклятой энергии, что сдерживало в себе. Даже он, самый великий шаман человечества, хотя он не переносил, когда его называли шаманом – даже он оказался смертен, и Урауме будто слышала натужное дыхание смерти за тёмными рамами сёдзи.       – Даже не думай глотать их сама. Твоя энергия несовместима с ними. Нужен человеческий сосуд – временная оболочка, податливая и слабая. Но не немощная. Не обольщайся, найти сосуд будет невозможно – они будут подыхать, как мухи, даже от одного пальца. Но если найдёшь того, кто сможет выдержать хотя бы один – можешь ожидать особое награждение. Разумеется, от сосуда в итоге ничего не останется, так что не привязывайся. Хотя, не думаю, что ты умеешь.       Урауме невольно сглатывает на последней фразе, но молчит.       – Ты свободна, – он ведёт рукой и снова прикрывает одну пару глаз. Разговор окончен. Урауме кланяется и уходит, первый раз в жизни поворачиваясь к нему спиной. И хоть она и чувствует на спине невыносимо тяжёлый взгляд, она не оборачивается и уже больше никогда не посмотрит на это тело.

***

      Она покидает дом ночью на тридцать первое октября, когда пожар наступает ей на пятки. Исчезновение масштабной проклятой ауры выманивает сразу всех, кто до этого не смел вылезти из-под земли, и они заполоняют дворец ещё до того, как тело успевает остыть. Когда она выбегает из комнаты, в которой от кошмаров на стенах остался лишь воск на полу, прижимая к груди свёрток, с которого вместо крови растекается проклятие, ей кажется, что она всё ещё чувствует на спине тяжёлый взгляд.

***

      Она стоит на холме, укрытая ночью и ливнем, и смотрит на полыхающее кладбище. Огонь бушует, вырываясь из-под контроля, хватается за одежды тёмных фигур, которые его и вызвали, вырывает когтями пламени крики, накрывает плавящей волной. Проклятый огонь ревёт, сжигает даже каменные надгробия дотла, кружится вокруг и не трогает только одно, которое уродливо-черным силуэтом остреет на фоне красного неба. Не горит даже земля под надгробием, и Урауме мерещатся четыре огромные руки, обхватывающие камень, четыре глаза, искрами светящиеся в небе, и дьявольский смех, который разносится далеко за пределы океана пламени и вибрирует в её сердце, к которому она прижимает свёрток.

***

      Земли Японии парализовал страх перед призраком, который появлялся незаметно то в одном, то в другом поселении, и приносил смерть. О призраке рассказывали, как о беловолосой женщине (хотя другие утверждали, что видели мужчину), которая приносила холод зимы посреди лета и крала людей – в основном молодых и сильных мужчин, воинов или шаманов – которых потом находили изуродованными и почерневшими, будто их изнутри разъела какая-то гниль. Если после визита призрака в поселении ещё оставались живые шаманы, то они все в один голос утверждали, что от трупов несло проклятой энергией такой силы, что она продолжала висеть смрадом над надгробиями даже после захоронения. Шлейф жертв всё удлинялся, но никто не мог поймать призрака или объяснить его цели, как и избавиться от удушающей проклятой энергии, которая запахом смерти висела в воздухе.

***

      Кого бы Урауме не перепробовала, все действительно дохли как мухи. Сначала её перекорёживало, когда она смотрела, как тело дёргается в отравленных конвульсиях, но после двадцати, пятидесяти, ста попыток она потеряла всякую чувствительность. Она прошлась по всем формам человеческой расы – попробовала шаманов и обычных людей, мужчин и женщин, молодых и старых, даже детей – никто не мог выдержать яда проклятия. Разочарование в себе глодало её не хуже, чем палец разъедал жертвы, но спустя пятьдесят лет она была уверена, что испробовала все. Сосуда для Рёмена Сукуны не существовало.