Эпилог

      Они стояли на одном из обрывов горы Атаго – самой высокой горы в Хэйан-кё. Восходящее солнце ещё не появилось из-за горизонта, но обозначило своим блеском кромку низких облаков. Дул холодный ноябрьский ветер, рвал последние красные листья с клёнов, что росли рядом. Изуми не чувствовала холода: остатки обратной техники Сукуны всё ещё грели грудь, а проклятая энергия внутри бурлила в венах и дарила тепло.       Сукуна стоял у неё за спиной. Она чувствовала его дыхание у себя на макушке и видела, как завитки пара, что вырывались у него изо рта, таяли в периферии её зрения. Его душа внутри неё вибрировала от чего-то, похожего на волнение. Изуми не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что он сверлит её двумя парами глаз и ждёт – впервые ждёт, а не вынуждает или приказывает.       Она открыла рот, всё ещё не отрываясь смотря на город внизу. Вместе со словами у неё изо рта вырвались завитки такого же белого пара и растворились в воздухе.       – Я знаю, что ты хочешь, Сукуна. Ты хочешь превратить меня в проклятье. Изгнать меня и высвободить свою душу, которая невредимой останется во мне, как проклятый объект, после превращения. Это и правда хороший план.       Изуми поймала на лету кленовый лист и сжала его в кулаке, ломая прожилки.       – Я проиграла тебе. Ты добился своего – ты превратил меня в себя. По эту сторону для меня теперь не осталось ничего. Потому что не осталось меня. На твоей же душе не останется даже моего отпечатка. А ты запомнишь, каково это чувствовать то, что чувствует человек? Знал ли ты когда-то? Хотя, если и знал, то забыл – ты не смог бы жить, если бы помнил. Я вижу это по себе. Я всё ещё помню – но я переступила черту, и с этими воспоминаниями я не могу существовать дальше. А ты забудешь. И никто на этой земле не сможет заставить тебя вспомнить.       Изуми сделала шаг вперёд. Её носки зависли над пропастью, и мелкие камешки наперегонки ринулись вниз из-под её ног. Она ощущала лишь пустоту принятого решения и знала, что все остальные чувства сейчас уже не её. Она медленно развернулась, балансируя пятками на краю, и подняла на него глаза. И увидела в них, что всё же не проиграла до конца.

***

      Он добился того, чего хотел. Он сделал её себе подобной. И сам привёл себя в ловушку. Теперь никому, включая его, было не выбить её из равновесия. Не вызвать ни ненависти, ни страха, ни боли – не добиться такого необходимого ему всплеска. Не столкнуть её в пропасть нужным ему образом. Только она сама может превратить себя в проклятие. Как это когда-то сделал он.       Совершит ли она ещё один шаг, или просто шагнёт вниз и покончит с ними обоими? Да, он превратил её в себя, но так и не смог понять её, как не понимал людей в целом. Он никогда и не стремился – а тут это оказалось жизненно необходимым. Есть ли в ней та животная тяга к выживанию, которая горела внутри него? Соблазнится ли она на лишние секунды жизни – даже если знает, что он изгонит её тут же? Сукуна знал: он бы соблазнился. Ради хотя бы минуты, ради последней возможности побороться за своё выживание.       Он чувствовал пустоту внутри. Эта пустота была не его. Но раз так, то всё другое ужасное, что он снова чувствовал внутри, должно было относиться к нему. Он чувствовал страх – не только понятный, животный страх перед тем, что она просто шагнёт головой вперёд. Он чувствовал страх от того, что не мог понять её последние слова – и от того, что почему-то считал, будто они жизненно важны. Она говорит, что он забудет. А он не знал, чего он боится больше – того, что не вспомнит или того, что будет помнить всегда.       Она обернулась к нему. Восходящее солнце оказалось точно у неё за спиной, от чего он не мог видеть её лица – только тёмный силуэт. Он внезапно понял, что даже не обратил внимания, какого цвета у неё глаза. И теперь уже вряд ли узнает.       Ветер вдруг усилился и перерос в ураганный. Он поднял с земли пожухлые листья клёнов, что росли рядом. Листья закружились, на несколько мгновений полностью скрывая её из виду. Сукуна почувствовал, как пустота внутри него резко подскочила к глотке – и понял, что когда ветер опустит листья на землю, на обрыве уже никого не будет.