Глава 8.

— Мисс, — робкий, тихий голосок домашнего эльфа с треском проваливает попытку пробраться сквозь рой мыслей, не утихающих ни на минуту в огненно-рыжей голове. Его большие, заполняющие всё глазное яблоко, ясные голубые глаза с сомнением прослеживают путь шестой ложечки мёда, отправленной в чай, к которому, кстати говоря, ведьма так и не притронулась за минувшую треть часа. В надежде заполучить немного внимания, тарелочка ароматного лимонного десерта, ловко лавируя между предметами сервировки, приземляется в поле периферийного зрения, зазывно выделяясь среди прочего ярким, насыщенным лимонно-жёлтым оттенком в мягких, спокойных тонах хозяйской гостиной. Но, как бы ни были велики старания лакомства, чести заполучить внимания оно не получило, а занавешенные тягучей пеленой раздумья карие глаза были устремлены куда-то за горизонт высоких лесных опушек. Едва смаргивая раз в несколько минут, она методично, точно метроном, отсчитывает счёт, проходила ровным десятком кругов ложечкой по дну фарфорового блюдца, затем останавливалась на некоторое время, тяжко вздыхая, а после вновь тянулась к мёду, зачерпывала его — и вся механика действий повторялась по кругу. Вот минула седьмая, следом за ней — восьмая. На девятой ложечке вместимость фарфоровой чайной чашечки была бы под угрозой, будь она магловской, не зачарованной, и Джинни подмечает, что горизонт всё так же безмятежно бесконечен, вид из окна неизменно умиротворяюще прекрасен, а она сама чертовски хочет маминого фирменного мясного рулета, подаваемого в невероятных габаритах во время воскресного обеда, когда за столом, по мере возможности, собиралась их далеко немалочисленная семья. Очередной вздох, во время которого чайная ложечка приобретает свободу, а фарфоровая чашечка, наконец-таки, занимает своё положенное место в руках. Уши домовика несколько раз нервно подрагивают, белоснежный фартучек сминается. Воодушевлённому появлению хозяйки Виспу хозяин строго-настрого приказал не беспокоить мисс, немного сбавить порыв прислужника, аккуратно наблюдать за ней со стороны, исполняя какое бы то ни было пожелание. Всё, что она попросила, — это чашечка чая, мёд, «чего-нибудь сладенького» и, обратившись лично к хозяину, «немного времени и тишины». Просьба была исполнена в точности согласно запросу мисс — мэнор полон покоя, пожелания хозяйки учтены. Не будь ведьма столь сильно погружена в себя, эмоции и мысли, она бы ощутила, как второй визит намного разительнее отразился в древних стенах, одарив его обитателей вновь возникшим ощущением наполненности, внутренней теплоты, стирающей годами копившийся всепоглощающий холод одиночества. Но, увы, мысли Джиневры заняты иными вещами. Решение написать Дину Томасу чувствуется на языке так же приторно неприятно, как и невероятно терпко-сладкий привкус чая. Ужасно. Морщится, ставит чашечку на блюдце, отодвигая подальше. Дин Томас — как экстренный вариант разрешения ситуации, сказанной в порыве эмоций несдержанной фразы. А что будет потом, после того как она втянет его во всё это? Перспектива мыльной оперы, которая вновь предстаёт перед глазами, кажется совершенно не комичной, ни драматичной. То, что получится в конечном итоге, окажется сюром, а она сама — посмешищем в собственных глазах. Дин Томас определённо был бы решением на какое-то время, не будь между ней и Теодором особых обстоятельств, к которым упомянутый в мыслях бесчисленное количество раз несчастный всё тот же Дин Томас совершенно непричастен. Да и воспользоваться его обстоятельствами в угоду по собственной воле своего же задетого эго — как-то нечестно. Так или иначе, через месяц-другой пикантное положение Джиневры станет визуально заметно — чтобы поползли слухи, а уж спустя ещё несколько месяцев всё станет до безобразия очевидным. И если во время беременности Дин ещё как-то сможет исполнить свою роль, то после рождения детей… — Мерлиновы панталоны! — чертыхается, потирая виски. Сообщи ей нечто подобное несколькими годами ранее — она была бы готова в непомерных тисках объятий обнять хоть всю магическую Британию, делясь с каждым сшибающей с ног волной позитивных, полных искренней радости эмоций. Вот только всё настолько сильно изменилось с тех пор, что голова идёт кругом от череды событий, умещённых в несколько недель. Вздох. Дин Томас — отмазка. Правда, колющая глаза. Он упрощает задачу единожды, усложняя следом многократно. Эту кандидатуру пора отметать. — «Да», — думает она. — «Отец и мать приняли бы его с распростёртыми объятиями, и не требовалось бы никаких объяснений сейчас… но потом…» В смешке Джинни прослеживаются едва заметные нервозные нотки. Висп, переминаясь с ноги на ногу, подумывает, стоит ли позвать хозяина или же нет. Прикрыв веки, ведьма откидывается на спинку стула, хихикая. Воображение разыгрывает в сознании сценку, в которой она разъясняет матриархату их семьи, будто нашкодившая пристыженная школьница, почему состоит в официальных отношениях с одним магом, а беременна и магически связана совершенно с другим, растоптав при этом все те семейные ценности, годами вкладываемые в рыжеволосую голову. Разочаруется ли Молли в ней? Или же примет, ограничившись откровенным, без прикрас, допросом? Ответ может быть исключительно практическим. Окончательно отметая кандидатуру Дина Томаса в самый экстренный запасник, Джинни задаётся следующим вопросом: готова ли она представить своей семье Теодора? Если да, то как и в качестве кого? — «Мама, папа…» — рисует очередную сценку воображение, в которой Джинни, глупо хлопая рыжими ресницами, переводит взгляд от родителей к Тео и обратно. — «Мой…» Пауза, переросшая в ступор. Точка. — «Ну же, давай, Джиневра, будь взрослой девочкой и вывали всё как на духу», — язвит внутренний голос. — «Мой случайный удачный осеменитель». Издевательская интонация проскальзывает в ответ себе же, следом представляет сконфуженное выражение лица матери, услышь та подобное в жизни от дочери. Тем не менее, это не мешает продолжить: — «О нет-нет, мама, не смотри на меня этим укоризненным взглядом, потому что, будучи взрослой, я могу себе позволить греховную связь вне брака и отношений». Далее, скорее всего, Молли Уизли назвала бы её полным именем, повысив голос на несколько тонов: — «Джиневра Молли Уизли!» — уперев руки в бока, продолжила бы: — «Что за похабные словечки?!» И нет, матриарха семьи рыжевласых не волновал бы тот факт, что при желании она сама могла сгенерировать фразочку похлеще этой. Воображаемая Джинни, картинно прикрывая рот, охает, извиняется, нарочито повинно проговаривая: — «Да-да, мама, будь по-твоему: биологический отец моих детей, с которым на данном этапе нашего взаимодействия мы ни дракла не решили! Опережая твой вопрос и возмущение, мама», — переводит дыхание, делая глубокий вдох-выдох, — «он», — тычет пальцем в Теодора, — «как порядочный волшебник сделал мне предложение, от которого я благополучно отказалась!» Далее следовали бы вопросы: «как», «зачем» и «почему детей, а не ребёнка?» Ах да, в своих мыслях она ни разу не произнесла его фамилии. Очередной квест. Хуже было бы, окажись под руку с ней не Нотт, а Малфой. В череде длинных, нервных смешков грудная клетка рвано поднимается и опускается. Ей чертовски хочется предоставлять односложные ответы, не вдаваясь в подробности. А ещё всё так же хочется драклов мясной рулет, крепких объятий матери и, возможно, совсем немного всплакнуть на её плече, сидя за небольшим столом в крохотной, но такой родной кухне Норы. Под карусель тёплых домашних воспоминаний Джинни незаметно окутывают путы сна, отпуская мысли бродить где-то рядом — в беспамятстве. Висп тихим щелчком пальцев призывает плед, аккуратно накрывая ведьму, не смея тревожить хозяйского сна. Эльф облегчённо выдыхает. Наконец-таки атмосфера вокруг мисс становится умиротворённой — о чём он, собственно говоря, и докладывает хозяину, появившись в его покоях с оповещающим хлопком. — Хозя-а-а-а-йка… — тягуче растягивает эльф, смакуя каждую букву. — Мисс, — строго поправляет его Теодор, хмуро всматриваясь в гобелен. — Мисс… — огорчённо повторяет Висп, тем не менее не теряя надежды назвать однажды хозяйку «хозяйкой». — Уснула. — Что ещё? Джиневра попросила оставить её наедине, что, собственно говоря, он и сделал. Эльф переминается с ноги на ногу, сминая в руках фартучек. — Висп, — вспышка нетерпения на мгновение озаряет взгляд Теодора. Уши эльфа вздрагивают, и он рефлекторно прижимает их к голове, отгоняя страх. Домовик знает, что хозяин его не обидит — оттого позволяя себе чуть более дозволенного. — Мисс была… м… — задумывается, расправляет уши, поправляет фартучек, — весьма задумчивой. — Хорошо. — Где желаете отобедать, хозяин? — Мы, — невольно подмечает, как большие голубые глаза блеснули, — будем обедать в малой столовой. — Да, хозяин! — вмиг взбодрившийся эльф напоследок улыбается радостной, широкой, зубастой улыбкой, исчезая в хлопке. Теодор возвращает своё внимание к гобелену. С каждым днём золотые ветви становятся больше, отчётливее. Это хороший знак… но надолго ли? Неоднозначное отношение к целителю Блум не мешает ему согласиться с ней — магический брак необходим. Даже не так: он обязан заключить его — хочет того Джиневра или же нет. — Она благоразумна, — почти уверен в собственной правоте. — «Так что даст своё согласие», — вторит ему внутренний голос. — «Однако…» — не унимается он, — «что будешь делать в случае отказа?» Теодор бы ответил, что это стало бы крайне глупым решением ведьмы в нынешнем, известном положении дел, и, полагаясь на её здравый смысл, она бы вновь не ответила отказом. Но если капнуть чуть глубже и всё же развить подобный ход событий, то тогда ему предстоит долгое, возможно болезненное, возможно травматичное объяснение с главой рода Уизли. Но даже в таком случае Теодор Нотт был уверен: никто из них — неважно, будь то Джинни, её родственники или же он сам — не желали худшего финала их обстоятельствам. А значит, конечный результат был един — заключению магического брака быть. В конце концов, Уизли вроде как ведут активную пропаганду современных ценностей магического мира, а значит, для такого, как он, среди их семейства, возможно, найдётся место, и они добровольно передадут Джиневру в его руки. — Добровольно передадут, — проговаривая вслух озвученную в мыслях фразу, передёргивает плечами, пытаясь стряхнуть с себя покрывающееся неприятным налётом наваждение. Неприятные мурашки пробежали по спине. Мерзкое словосочетание. Озвучь подобную формулировку при ведьме — получи летучемышиный сглаз в подарок. Слова стоит подбирать тщательнее. — «Добровольно перейдёт…» — поправка. Хотя фраза всё ещё сомнительная — как и то, на какую скользкую тропинку сворачивает мыслительный процесс. В моменты, схожие с этим, его постепенно, волна за волной накрывает сдавливающий грудь страх, когда самоанализ, рекомендуемый проводить изредка (а не злоупотреблять им, как он), подводит к вопросу, ответ на который чаще всего проскальзывает утвердительным отрицанием, пока скользкий червячок сомнения не уличит лазейки усомниться в искренности вывода, задавая протёртые до дыр вопросы. Когда доберётся безумие, он станет фанатиком желания создать свой вакуум мира таким, каким желает его видеть. И насколько далеко он готов зайти ради этого мыльного пузыря? Станет ли таким же безумцем, как Нотт-старший? Не становится ли он уже одержимым безумцем? Теодор невесело усмехается, проводя рукой по волосам, убирая волнистые пряди с лица. Идея, казавшаяся прекрасной хмельной голове, на трезвую таковой вовсе не кажется. Ибо он сходит с ума — о чём свидетельствовало минувшей ночью полное растерянности выражение лица домовика, ответственного за сад, оранжерею и прочую растительность, когда тот услышал распоряжение засеять нетронутое чем-либо прекрасное поле, подходящее для неспешной конной прогулки, сорняком — ромашкой. Причина проста: только потому, что это могло бы понравиться или, на худой конец, удивить ведьму, которая одним своим присутствием наполняла стены мэнора жизнью, теплом. Будто она — тот недостающий кусочек пазла, которого не хватало этому проклятому месту, чтобы оживить его. Сравнивать присутствие бывшей жены с присутствием Джиневры — до абсурдного глупо. Пропасть, разделявшая их, порождала больше вопросов, нежели ответов. Бывшая жена изменила пространство под себя: обустроила интерьер, сделала его светлее, мягче, приветливее... но мэнор по собственной воле никогда не подстраивался под неё. Сейчас, завтра, в ближайшие месяцы — он может успокаивать себя мыслью, что мэнор принимает Джиневру как мать наследников, а потому и подстраивается под её запросы ради благоприятного исхода. Однако, что будет после? Магический брак — это гарантия принятия жены в род мужа. Его поддержка. Опора. И прочее-прочее-прочее, прописанное в контракте. Но не гарантия настоящего. Не гарантия полноправного права «хозяйки», исключительно фигуральный статус. Чем глубже заходили рассуждения, тем больше он склонялся к тому, что в этих желаниях — жадность. Тяжёлая, цепляющая за душу жадность. Готовность урвать всё то немногое время, когда дом был действительно домом. Будет проще, если после рождения детей мэнор перестанет откликаться на желания Джиневры. Тогда её значимость снизится. Тогда — возможно — он сможет отпустить её. Безболезненно. Едва задев пару безумных струн внутри. — «Ай-яй-яй», — ехидничает подсознание. — «Нехорошо врать самому себе». Только вот, что случится с ним, если ничего не изменится? Если всё останется как есть? А дети — вовсе не причина послушания древнего поместья? Как тогда, Теодору, зацикленному на сбыточно-несбыточной мечте отпустить её? — «О Годрик!» — в широко раскрытых ядовитых глазах читается ужас. Тремор в руках усиливается, его ощутимо потряхивает. — «Нет…» Трусливое решение бежать кажется предпочтительнее мыслей о «золотой клетке для огненной птички». Стараясь остановить ход мыслей, более не думая ни о чём, он срывается с места. На всех парах мчится к выходу из покоев — к ближайшему камину. Летучий порох. Адрес. Зелёное пламя. Он вываливается из камина в небольшой гостиной где-то за пределами магловского Лондона. Абсолютно не грациозно приземляется на пушистый цветастый ковёр под аккомпанемент оглушительных воплей, издаваемых магловским прибором под названием «телевизор». В холодных, светло-голубых глазах Блейза Забини, развалившегося на кожаном диване в обнимку с какой-то светловласой женщиной, чья макушка покоится на его плече, с пару секунд пылает недоумение. Затем — негодование. Потом — тревога. Женщина поднимает голову. Спокойные серо-голубые глаза встречаются с ядовито-зелёными. И, прежде чем он успевает сказать хоть слово, она мягко произносит: — Я никогда ранее не видела, чтобы мозгошмыги проникали в чей-то мозг так же глубоко, как в твой. Здравствуй, Теодор.