Глава 16. Из дневника Лики

«Как сейчас помню, у нас была с собой двадцатка. В наше «стабильное» время двадцатки даже не везде на пару чебуреков хватит. Цены сейчас «дрожжевые», а в «лихой» год мы та-а-ак наездились по городу, что, думала, голова закружится! Мне всё ещё казалось, что деревья высокие, а трава – зелёная. Мой романтизм, и мои надежды всегда подпитывали эту мысль. Всё синело и зеленело перед глазами. Столичное метро, несколько лет до и после введения «купоно-карбованцев», стоило всего лишь пятьдесят копеек, но метро меня не интересовало. Мне нужны были трамваи и троллейбусы! – Садитесь, пожалуйста, – увидев меня, точнее, мой живот, поспешно сказал дедушка, как ошпаренный, подскочив с места. Мне неудобно было заставлять дедулю стоять, но он сказал, что ему всё равно выходить на следующей остановке, и я, поблагодарив его синхронно с Леонидом, села. – У тебя не кружится голова? – спросил Лёня, склонившись надо мной. Я сидела на одиночном мягком сидении в троллейбусе, а Лёнечка стоял рядом. – У-у, – я взяла его руку в свою ладонь, с нежностью притянула к щеке, зажмурилась, открыла глаза, и мой город, один из моих городов, побитый политическими прериями, окутанный какой-то духовной серостью, кроме осязаемой пыли, старался жить, и его жизнь, проплывая мимо, наполняла собой моё естество. Леонид ласково коснулся моего плеча. Потом просто держал свободную левую руку наготове, а правой держался за поручни. В тот день мы прокатились до Лесной. На Лесной я отошла в туалет. Леонид подежурил с моей сумочкой, а потом, протягивая её мне, спросил: – Как ты? Я застёгивала нижние пуговицы кофты. В последнее время они закономерно хуже застёгивались, слетали, выпирал пупок. – Да в порядке. – Больше так не катаемся, – серьёзно, даже испуганно сказал Леонид. – Ты какая-то бледная. Не хватало, чтобы... – Да я в порядке, – заверила я второй раз. – И он тоже, – я погладила себя по животу. – Дай бог! – Я знала, что Леонид подумал о радиации. Он знал и вспоминал истории всех тех женщин, которые были беременны на момент Чернобыльской катастрофы, которым пришлось сделать аборт, которых заставили сделать аборт. А кого заставить не удалось, кто родил... наверное, каждый видел ужасные фотографии детей, пришедших страдать в этот мир. Они как будто застряли на полпути из Тонкого Мира или рая, полноценно не сойдя на землю, и на земле их существование было подобием чистилища. Леонид работал. Он заводил знакомства в поликлиниках и больницах, он преодолел типичную мужскую стеснительность таких слов как «беременность» и «гинеколог», чтобы я прошла качественное обследование. А ещё, наверное, дело в том, что у Кати Он и я, мы спокойно выдохнули, когда у меня оказалось всё в порядке по всем анализам крови и по всем «свечениям». Единственная проблема была в том, что в плохо замкнутом пространстве (при том, что я не клаустрофоб) мне становилось плохо, поэтому в час-пик и в метро я старалась не ездить. Когда я родила и – ха-ха! – нам выдалось, выдалось-таки свободное время, мы катались по синей ветке. Погуляли на площали Льва Толстого, потом – на Героев Днепра, после – на Тараса Шевченка. Я была счастлива так же сильно, как гудели мои ноги. А после того как мы пришли домой и уделили время сыну, Лёня сделал мне массаж. Пока малыш спал, мы тихонько включили телевизор. Пум-пум-пум. Пум-пум-пум. Пум-пум-пум. Пуууум. Пууум. Крутился серый барабан с разными секторами. В левом нижнем углу было написано слово из четырёх букв. «Ж», пустая клеточка, «П» и «А». «П» появилась только что: её открыла милая девушка в синем платье, я распознала синий цвет в грифельном тоне. Чёрно-белый тёзка моего мужа, с белыми усами, игриво качаясь, сказал в микрофон: – Вот мне дают – я читаю. Я знал, что здесь начнётся. – Он повёл рукой поверху: – Воображе-ение у всех. – Я посмотрела в сторону детской, не разбудят ли телевизионные аплодисменты Богдана. Нет, не разбудили. – Шестьсот очков. Буква? – «У». – Откройте. И перед нами победитель!!! По-бе-ди-тель! По-бе-ди-тель! Мы порадовались за женщину, угадавшую слово «жупа». Мы так же радовались за того, кто угадал «хайло», когда оставалось открыть вторую букву, за тех, кто выигрывал утюги и чайники, и за тех, кому доставались ключи от автомобиля, перевязанного атласной подарочной лентой. Мы прикрыли дверь, убавили звук, покрутив колёсико до конца, и занялись любовью. Со мной был самый любимый, самый лучший в мире мужчина, нежный и ласковый, заботливый, как белка, собирающая орешки, в том, чтобы запастись аптечными товарами. «Свыше» всегда кто-то ожидал, что мы будем не белками, разве что белками в колесе, а австралийскими кроликами, каждый год даря ИМ, будто жертвоприношение, девочек-кухарочек и мальчиков – пушечное мясо, налогоплательщиков и «плебс». От нас всегда кто-то ждал детей, как можно больше детей, которые будут с самого рождения чего-то должны, а мы хотели родить свободного человека, и уже это сделали. Я не понимаю тех, кто говорят, что ничего не чувствуют в презервативе. Тонкая резинка – не ящик фокусника, и часть тела, одетая в неё, никуда не исчезает, а всё так же прекрасно чувствуется. А любовь в сердце... она не может исчезнуть, если это действительно любовь. Лёня любил меня всем сердцем, и духовная любовь делала такой прекрасной любовь физическую. Я была потной и влажной. Я ловила свой восхитительный взгляд, круглое пятно-отражение своих волос на лакированных поверхностях. Я была необычайно жива, а Лёня делил со мной эту жизнь. Не помню, что было после «Поля чудес». Вроде пустили какой-то боевик. Мы переключили. Мне пришла в голову мысль о Руфь. Я приподняла голову и тут же опустила её. Мы шёпотом позвали друг друга по именам, по очереди отправились в душ. Потом нужно было подойти к проснувшемуся Богдану. Потом мы заснули. Перед сном я слышала – надо сказать, слышала не впервые и не в последний раз – такие звуки... Похоже на стрекотание кузнечиков, на бег электрического тока, немного – на шипение телевизора, но это не первое, не второе и не третье. Этот звук сопровождал всех советских людей, оказавшихся без Союза. Он был подобен тиканью часов-ходиков, когда ты понимаешь, что всё время слышишь вовсе не часы-ходики, а Само Время. Часы-ходики – это только физический предмет, проводник Самого Времени. Тик-так. Так-тик. Тик-так. Так-тик. Цви-ить. Цвить. Цви-ить. Эти звуки – в вашей квартире и в вашей голове, они исходят из бордово-жёлтого ковра с цветочками, они затаились в расстроенном пианино с жёлтыми вместо белых клавиш. Они ненавязчивы, а потом становятся ощутимы, отчётливы, они немного пугают, немного печалят. Вы слышали эти звуки в девяностые годы и больше никогда. Их не воспроизвести, не воссоздать ни с помощью искусственного интеллекта, ни с помощью живых исполнителей. Они БЫЛИ. И больше я не знаю, что о них сказать. Остальные слова припасены у меня для семьи. Утром я выждала момент и сказала: – Слушай, Лёня, а расскажи мне подробней о Руфь Пэкстон. Ведь с неё началась история нашего спасения. Он мне о ней, конечно же, рассказывал. Удивился, говорит: – История спасения... Она началась с Бронсона. Они оба очень помогли нам. – Но ты расскажешь мне о ней? – Давай позже. – Лёня ласково тронул меня за плечо. – Да, хорошо. – Я сделала паузу, обратила к нему взор, подперев голову ладонью, а локтём оперевшись о стол. – Меня интересует момент, когда вы только-только встретились. – Оу-укей! – с улыбкой протянул Лёня и вскоре пошёл на работу. А я, заботясь о Богдане, хлопоча по дому, готовясь к своей работе, в тот день думала поначалу о Руфь, затем – о том «электрическом» звуке. Я понимала, что его никогда больше не будет, и заранее скучала о нём. Повертела в руках лежащего на зелёном шезлонге бегемота с жёлтой книгой. Их тоже потом не будет, это я тоже знала: впихнут тонкую голубую бумажку, напишут, что это бегемот – и отделаются от детей. В память о хороших киндерах я начала сама лепить фигурки бегемотов, тигров, акул и пингвинов из пластилина, а со временем – из полимерной глины. У меня появились и капибары, и носороги, и слоны, много кто. – Послезавтра паспорта, – хлопнула я себя по лбу. Мы уже сделали фотографии, надо было отнести их вместе с действующими документами в паспортный стол. Было бы забавно, если б Лёня рассказал мне про Руфь в очереди. Лезет, такая, старушка, чтобы «Только спросить», и слышит анекдот: встретились как-то русский, ирландец и американка... Вечером я поделилась забавной мыслью с любимым. Он сказал с иронией: – Вряд ли встреча троицы из разных времён – главное, что сейчас волнует людей. Они подумают, что я пересказываю тебе фантастику. Севера Гансовского? – Лёня вздёрнул бровью. – Твоя правда. Главное для людей – как прокормить себя и детей, обуться, одеться. – ... Мигрировать. – Ага, как вариант. А нас и здесь неплохо кормят. – Ну так... Стараемся кормиться... Заслышав о еде, заплакал Богдан. Лёня подошёл качать, я подошла кормить. Так, в ребёнке, в быте, прошёл ещё день. ... Ходить по улицам ночью (да и днём иногда) было опасно. Мы знали многих людей, учителей, рабочих закрывающихся заводов, кто не мог не выходить ночью: им нужно было собирать и сдавать бутылки. Благодаря Руфь нам было легче, и мы по возможности помогали другим, но не могли помочь всему городу, всей стране... странам. Я боялась за людей, которым мы не могли помочь и на которых мы не могли повлиять, чтобы они сидели дома, да и прикованными к дому ведь не посидишь никак. Вот Киев. Один только Киев – и на тебе пожалуйста. Навскидку вспомню про буквально пару недель того времени, о котором пишу. На Оболони разворовали киоск, в отчаянной злобе разметав среди мусора пустые пластиковые бутылки, печенье и шоколад. Не хотелось ворам ни воды, ни сладкой жизни, искали что другое, чем по-настоящему можно поживиться. Украли мелочь, но продавщица, дорожившая и копейкой, плакала. Я оказалась рядом, была свидетельницей её печали, дала ей поломанную золотую серьгу, говорю: «Бегите в ломбард». «Взорвана бензоколонка, сгорела автомашина, уничтожаются памятники архитектуры…» — цитата из «Невероятных приключений итальянцев в России» подходит к тому, что происходило. С одним существенным отличием: жили мы не в комедии Рязанова. На Крещатике среди бела дня у двух женщин вырвали сумки. Академгородок — женщину изнасиловали. Левый Берег, в сторону Позняков — мужчину убили, ножом в сердце! Красный хутор — поджог. Славутич — орудовала банда «братков». На Тараса Шевченка кого и чего только ни было: подростковая шантрапа, картёжники, курильщики; ножи, кастеты, наганы; брань, «феня», угрозы, «менты — вонючие — суки — блядь — предатели». У меня рука задрожала такое написать, а у некоторых людей нецензурщина служит междометиями. Рядом с нашим домом такое происходило, что мемуары можно писать. Ещё случилось такое, что и страшно, и смешно вспоминать. Слышу: «МАО!» Я аж подскочила. Мы с мужем кино смотрели. У меня мурашки заплясали по всей груди и у краёв лифчика, и сбежали к спине, где ко мне прижался Лёня. Я спросила, что это, таким голосом, будто монстра услышала. Лёня говорит: кот орёт. А я не поверила. Не поверила, потому что неделю назад слышала похожие крики. В прошлый раз выглянула: домогаются девушки! Мы тогда вызвали милицию. Те с опозданием приехали, ничего не увидели, потому что девушка вырвалась и убежала, почертыхались, хотели взять с нас за «ложный вызов», но не захотели связываться с мужем «глупой мамаши, которой нечем заняться». (Это они про меня!) Леонид начал меня защищать и на повышенных тонах рассказывать, что произошло. А милиционеры просто взяли и ушли!.. – Правда кот, – зашептал Лёня. – Со вчера тут ходит толстый, рыжий. – Тогда всё нормально, – сказала я. Дальше я хочу написать о паспортном столе. Дело было в том, что нам обоим стукнуло двадцать пять! Нужно было пойти... как мы выяснили, не в паспортный стол, а в домоуправление. Потопали туда. Сотрудники домоуправления должны были принять наши данные и передать сотрудникам паспортного стола. Домоуправление было таким же, как все исполнительные учреждения в произведениях Кунина и Пронина. Чувствовалось тронутость убогим временем. Вместе с тем не было задрыпанности, воровитости и попыток выдавить из тебя всю душу бюрократически хмурыми, обвинительными взглядами. Помню, как сейчас. Тусклые, неопределённого зелёного оттенка стены давно не красили, зато регулярно мыли. Лампочки не могли заменить на более яркие, но те, которые имелись, были в целости и сохранности. Потолок протирали. Количество стульев не менялось, в отличии от других заведений, где стулья исчезали, как будто в столице завёлся Остап Бендер и, может быть, находил в похищенных стульях сокровища, но нам об этом не докладывал. Взамен исчезающим стульям обычно ставили типичные дедушкины табуретки с неровными ножками, чтоб только посетителям не пришлось стоять. В нашем домоуправлении к такому решению проблемы прибегать не приходилось. Пауков либо снимали, либо они не заползали. В общем, мы могли доверить хозяевам домоуправления свои данные. — Садитесь, пожалуйста, — нам сказали всего два слова. Но их волшебство осчастливило нас. – Вот. – Я первая показала свой паспорт. Мы меняли советские паспорта на украинские, а ранее я уже поменяла документ с Лебедевой на Перегудову; не захотела я менять фамилию только в дневнике. Женщина средних лет внимательно посмотрела мои данные. Что я родилась 15 января 1970 года в ̶Л̶е̶ Санкт-П... Я первый раз написала правильно, в Ленинграде. И что жила я с мужем в Киеве, Щекавицкая, 36, квартира 15. – Ага, – внимательно сказала женщина. Обратилась к Леониду: – Ваш документ, пожалуйста. — Перегудов Леонид Михайлович, — Лёня сверкнул золотой звездой на тёмно-красной корочке. — Тоже прописан на Щекавицкой, 36, квартира 15. — Я догадалась, — улыбнулась женщина. Мы побеседовали, со всем разобрались, и это отняло от силы минут десять. Мы вышли из кабинета с облегчением, хотя не произошло ничего особенного. – Извините, – спросила нас бабушка, следующая за нами в очереди, – а они записывают тех, кому двадцать пять и сорок пять лет или в шестьдесят пять тоже? – Не знаем, – сказала я, – наверное, да, а вы спросите у женщины, – указала на дверь, из которой вышла. – Паспорт СССР придётся менять, – сказал Лёня. – Вроде бы не обязательно менять срочно. – Обращаясь к мужу, я по-настоящему желала дать какую-то надежду (не знаю, на что) незнакомой бабуле. Впоследствии моё предположение оказалось правильным: многие люди долгое время не расставались с советскими документами. Но бабушка услышала только первый, то есть Лёни, ответ. – А как же это?.. – бабушка посмотрела на свой паспорт. Коснулась морщинистой щеки тоже морщинистым пальцем. Руку её съедал артрит. Про себя, грустно-грустно, она проговорила: – Да... да... конечно, при-дёт-ся ме-нять... – Женщина, вы проходите? – сказал ей кто-то грубо. – Не задерживайте очередь. – Да... да... – всё так же сказала сама себе бабушка, проходя в кабинет. – Да... менять... То, что я почувствовала по отношению к пожилой женщине, позже описала Монеточка, Лиза Гырдымова в «Девяностых»: «Делить ларьки ужасно весело с другом на даче. Делить страну – это немножко другая задача». Бабушка в очереди не желала делить страну. Она продолжала жить в СССР и с печалью встречала новую жизнь. Нам было легче принять неизбежность, которую бы ни изменила никакая мисс(ис) Пэкстон. Может быть, потому что мы были молоды. В девяносто пятом – по двадцать пять, в девяносто первом – по двадцать лет. А молодым вроде как везде дорога, что бы ни делалось в мире. Может быть, потому что у нас была скрепляющая и исцеляющая сила любви, и она есть до сих пор, она будет всегда. Мы вышли из домоуправления, я почувствовала запахи своего города, деревьев и выхлопных газов, увидела, услышала других людей, моя подошва стояла и шла по родному асфальту, и это было так же хорошо, как то, что я была Ликой Перегудовой по паспорту и Ликой Лебедевой в личном дневнике. «Вау, я живу! Жизнь – это счастье!» – думала я. Я восстановилась после родов. Чувствовала себя нормально. Поправила белую кофту, которая отлично застёгивалась внизу, и напомнила о Руфь. Сказала так: – Ну что, Лёня, очередь не дала возможности пересказать Гансовского? – Какого Гансовского? А... – вспомнил про всё Лёня с тенью на лице. – Пойдём. Мы свернули к одному кафе. Мой любимый заказал нам напитки и салаты с мясом. Убедился, чтобы в салатах было именно мясо, не колбаса: рукой так махнул, «отрезал» официанту. Это он обо мне позаботился, потому что я кормила молоком, мне нельзя было колбасы, особенно копчёной. Леонид подержал меня за руку и сказал, что боится снова оказаться в Нигде, боится, что я исчезну, растворюсь на его глазах, а он не готов этого пережить. Я заверила, что худшее мы уже пережили, и хотя в мире белые полосы всегда будут чередоваться с чёрными, я здесь, я рядом, и вместе с нами сын, вместе с нами родители. – А Руслан Сергеевич... – сказал Лёня. Я взяла и поцеловала его руку. – К папе на Радоницу съездим, – кивнула я, удержав слезу. Нет, вру, одна слезинка упала. Надо было поухаживать за участком, купить новые цветы. – Без Богдана поедем. – Да, детей брать нельзя. Тебе не надо сцеж... кхм-кхм... – Лёня спросил шёпотом, – у тебя не болит? – он кивнул на грудь. – Нет, всё в порядке. – Я носила поддерживающий лифчик телесного цвета, который мне здорово помогал. – Руфь... – начал Леонид. Наконец совпали его возможность говорить и моя возможность слушать. Ушёл страх, что кто-то из нас может исчезнуть, потому что никакое Нигде не имело права прерывать наш разговор. – Руфь говорила о трудных временах. И вот они. Рост цен. Задержки зарплат. Невыплаты по нескольку месяцев. Дефицит... Но этот салат – слушай, пальчики оближешь, как будто у хозяина кафе нет проблем. Руфь почти сказала о распаде, она приняла решение об этом сказать. – Она ничего не сказала о новых войнах и катастрофах, – полуспросила я. – Значит, их нет. – Такого не бывает, к сожалению. Значит, их ЕЩЁ нет. Леонид задумался: – Не может же человек без продыху себя гробить. Даже в зле ему нужно приостановиться, нужен перерыв. – Надолго ли? Лёня пожал плечами. Говорит: – Без понятия. Мы ведь не можем знать о том, что случится позже времени Руфь. А она живёт не на закате времён. Пока в США всё хорошо. Вроде как. И мы переживём любые трудности. Справимся. Куда мы денемся. Он говорил о Руфь, пока мы были в кафе. И по пути домой. И до того, как я прильнула к его голому торсу, слушала стук сердца, и моё ухо запотело. Так уж вышло: судьба привнесла в нашу жизнь самую разную фантастику».

Из дневника Лики Лебедевой