Глава 17. Руфь Гэйлор Пэкстон

– Cad a tharla ann? Cad a tharla ann?! – Леонид во второй раз услышал ирландскую речь. Без перевода он примерно понял, что спросил Бронсон. А Бронсон спросил: «Что там такое? Что там такое?!» План уплыть в родное время снова сорвался. Прыткий бедняк, наученный быстрой реакции и бегу, на этот раз первым бросился на помощь. За ним поспешил Леонид. Вскоре между золотых деревьев мужчины разглядели чёрную женскую фигуру, а потом встретились взглядом с ней. Перегудов и О`Брайен застыли на одной воображаемой линии, а вместе с найденной девушкой они образовывали треугольник, соединяющие линии которого вели по зелёной и пожухлой траве. Сразу, по короткому чёрному платью, тонким чёрным колготкам, серым замшевым сапожкам с серебряными пряжками, по сумочке, тоже чёрной и блестящей, по косметике на лице, но самое главное – по взгляду друзья определили чужестранку. Бронсон первым понял, что перед ними американка, и сказал про себя: «Я плыл в её страну». Для него, как и для многих, Америка была равна США, равна Нью-Йорку и столице Вашингтону, но только не реке Джон-Дей, городу Сан-Сальвадору или реке Амазонке. Америка была прежде всего Северной – с её «жёлтым дьяволом» и леди и джентльменами, желающими укротить «дьявола». Леонид понял, кто перед ним, секундой позже. Он неосознанно раздул ноздри и сузил глаза. Как ни проявлял он человечность, сочувствие и смелость, ложкой дёгтя давал знать о себе шовинизм. Он столкнулся с девушкой взглядом, и она увидела его не озвученные мысли. Оставаясь на месте, она отшатнулась от него душой, насторожилась. Леонид повторно услышал свои мысли как бы со стороны. Он слышал, как с внешней стороны говорит его внутренний голос, это было странное, гнетущее чувство, а кто-то другой, крайне неприятный, говорил за него: «Я их ненавижу. Когда к нам приходит какая-то грязь, она всегда приходит с Запада. Когда наш менталитет пытаются изменить, лезут изо всех щелей в наши жизни и судьбы наших республик, щели стоит искать за океаном. Всё всегда идёт от них, кроме, разве что, войны, пришедшей от Германии; но и там они предали нас, присвоив победу себе, дескать, СССР бы один не справился, а вот мы... мы... мы!.. Хвалите и любите нас! У меня нет ни грамма уважения к буржуям. За холодную войну, за развратные огни ночных городов, за казино в Вегасе, где люди оставляют баснословные деньги, за продажность я ненавижу их всех». Казалось, этим мыслям не было ни конца ни края. Всё, что про себя произнёс Леонид, могло размножиться многостраничной тирадой, найти место в толстой книге и в агитках, а в итоге выразилось крайним отвращением в глазах. Девушка хмыкнула в ответ на тот взгляд. – Вы кто? – спросила она не дурным, обычным женским голосом. На языке, разумеется, английском. Её миндалевидные серые глаза, изучая двух незнакомцев и лес вокруг них, забегали из стороны в сторону: от одного изжелта-белого локона к другому. Две волосины она прижала сумкой, сильно большой для дамской. Вещи, распирающие её, логичней было бы сложить в походный рюкзак. – Бронсон О`Брайен. – Леонид Перегудов. Бронсон протянул руку девушке, и она было ответила на рукопожатие, но тут снова обвела взглядом лес. Хмыкнула, прижала ладонь ко рту и всплакнула: – Мамочки, где я? – Спокойно, спокойно, – сказал Бронсон, – мы в лесу. – Какой лес? Откуда здесь лес? Вы с ума сошли? – Мы правда в лесу. Должно быть, вы были где-то в другом месте, мэм... – Разумеется, я была в другом месте! Я была в го-ро-деее, – девушка протянула «yуy» в слове «city». – Я опаздываю на работу! Она осторожно, будто под ногами могли взорваться мины, сделала пару шагов навстречу мужчинам. Те были обескуражены заявлением девушки: как тем, что она спешила на работу, а Нигде вырвало её на ходу из привычного мира, так и её повелительным тоном. Тон был таким, словно девушка требовала сию же минуту вызвать своего адвоката, лечащего врача, мужа, отца и окружного прокурора. – Извините, мэм, – осторожно прервал её Бронсон, – вы никуда не опоздаете. В этом месте – мы назвали его Нигде – часы остановились. Девушка скривилась, как от неприятного запаха, лезущего ей в ноздри. – Что? – спросила она встревоженно. «Вай? Вай? Вай? – То!» – сердито сказал про себя Леонид. Или опять не он?.. Метастазы шовинизма и ксенофобии летели через весь мир и, как видно, долетали до Нигде/ Nowhere, но умное место отшвыривало их, как мячик, и Леонид ощущал на себе этот пинг-понг. Он однозначно не желал девушке чего-то плохого, он понимал, что она в такой же ситуации, как они с Бронсоном, разве что в озеро с лайнера ей посчастливилось не упасть, но... что-то злое пыталось овладеть им. Что-то обнаружило и использовало его патриотические чувства во вред другим людям. Бронсон повторил то, что говорил. – Я не понимаю... Что такое Нигде? – Вопрос философский. – Вы кто? – сложно было понять по «you», имела девушка в виду «Вы» или «ты», скорее всего, «вы». – Бронсон. Я ведь уже представился. Бронсон О`Брайен. – Леонид Перегудов. Я тоже уже представился. Гордость девушки уступила место интересу. Она сверлила Леонида глазами и вроде бы успокоилась, но все – и она сама – понимали, что спокойствие это временное, что переживания не закончатся, пока все трое не окажутся дома, с родными, в сколько-нибудь знакомом месте. – Какой адрес у этого Нигде? – спросила незнакомка. – Вы можете толком объяснить, где мы? – Здесь нет никаких адресов, – сказал Леонид. – Ты русский? – наконец поняла она по акценту. – Ну... в общем, да, – Леонид решил пока не вдаваться в подробности. – Русский и?.. – Ирландец. – О-ох! – Больше похоже на «Хо-о» произнесла девушка. – И что же я делаю рядом с русским и ирландцем? Я просто спешила на работу! Я должна была попасть на работу! А я взяла и оказалась здесь! – от волнения девушка чуть не выронила сумочку и покрепче прижала её к себе. – У меня закружилась голова, и я здесь. Я что, упала? Это клиническая смерть или что?.. Какого чёрта?! Какого хрена?! Надо спасать мою задницу! Бронсон неожиданно хихикнул. – Что смешного?! – Просто... Не так давно я слышал, как один бедняк, вроде меня, только пониже ростом и со светлыми волосами, захотел поухаживать за женщиной из высшего сообщества. А его приятель сказал: «Скорее, ангелы начнут вылетать из задницы, чем такая, как она, обратит на тебя внимание». – И правда смешно, – разочаровалась девушка, как будто неудачная, по её мнению, шутка произошла за столом в кругу семьи, а не среди пугающей неизвестности. – Цитируешь фильмы и прикалываешься над людьми? Э-эй!!! – Девушка подняла голову. Бронсон не понял ничего, а до Леонида дошло, что она искала камеру или несколько камер в кронах деревьев. – Ваши скрытые камеры сработали! Считайте, что я улыбнулась! Ы-ы! Ни слова больше ни говоря, девушка гордым шагом направилась к хижине, пока ещё не видя, что хижина находится именно в той стороне. Просто наугад. Ать-два, ать-два. Она шла, как солдат. Ать-два, ать-два. В какой-то момент Леонид испугался, что у неё порвутся колготки, и шов чёрного платья предательски разойдётся, но этого не случилось. – Я ничего не цитировал, просто знакомый мне пассажир так говорил, – оправдываясь, развёл руками Бронсон, последовавший за девушкой. Леонид махнул рукой, мол, пойми её, приятель, она лишь несколько минут переживает горе и знает меньше нашего. «Во всяком случае, об этом месте» – почему-то добавил про себя Леонид. Чем дольше девушка бродила по лесу, тем медленнее становились её шаги. Всё больше она наворачивала кругов. Всё больше оборачивалась и смотрела на своих спутников. Потом начала замечать, как неестественно похожи деревья. Она прислоняла руку ко рту, беззвучно рыдала, крутилась на месте и вскоре стала перед дверями хижиной. – Вы здесь живёте? – спросила она. – Мы живём здесь не больше дня, – ответил Бронсон. – Это наше временное пристанище. – Значит, можно зайти? Не дожидаясь ответа, наглая девица ворвалась в хижину. Леонид подумал, что «америкосы» всегда так беспардонно врываются туда, куда их не звали. Это вам не сказка, в которой Мышка-Нарушка, прежде чем нарушить чей-то покой, спрашивает: «Здрассьте. Я такая-то такая. Пустите к себе жить. Ваша рукавичка не треснет? Домик не сломается? Я не развалю вам всё своей толстой задницей, как медведь?» Что ж... Беспардонно или не беспардонно ворвалась заморская дива, в любом случае всем троим не мешало бы поговорить, разобраться во всём в здании (за неимением лучшего пусть этим зданием будет хижина), а не в лесу. А может, сама хижина тоже из сказки? Леонид хмыкнул, представляя, что никто из них попросту не видел куриных ножек под полом и не ожидал прилёта Бабы-Яги. А вот когда Баба-Яга прилетит... – Не дрейфь, русский! – подбодрила дрожащего парня девушка. – Вы ведь не разыгрываете меня? Вы тоже в заднице, верно? Давайте зайдём в ваше прис-та-ни-ще. Друзья вошли вслед за девушкой. – Кстати, – обернулась она к ним, – раз уж вы назвали свои имена, Леонид и Бронсон, к вашим услугам – Руфь Гэйлор Пэкстон. Гэйлор звали всего лишь мою бабушку; наверное, я не слишком святая, чтобы давать мне второе имя в честь святой. Можно просто Руфь. – Презентабельно, – и польстил, и взаправду похвалил Леонид. – Очень приятно, Руфь, – был он искренен и не чувствовал, чтобы сейчас им управляло нечто злое. Все трое расположились на диванчиках в маленькой хижине. Всем троим было тесновато, ведь кроме них самих в доме присутствовали ду́хи их времён. Леонид ещё немного воспринимал Бронсона как призрака, а Руфь – как чужестранку, но не потому что она была из Америки или не из Америки, а потому что её времени словно не было. Пока... Ещё... Не было... Хотя на ней не сидел фантастический костюм робота, хотя она ничем не напоминала Алису Селезнёву, чувствовалось, что она прибыла из будущего. Судя по своей подавшейся вперёд голове, по расширенным зрачкам и будто бы по пылающей огнём рыжине, Бронсон подумал так же. Очень скоро их догадки подтвердились. Руфь коснулась бокового кармана сумки, из которого выпирало что-то, по форме напоминающее спичечный коробок, но чуть больше – как рация. Будто собиралась посмотреть на эту вещь, но передумала. – Начну со своей истории, – сказала Руфь. – Я направлялась к Корт Стрит. Я всегда езжу так. Иногда – от Боро-холл. Я уже сказала, что мне нужно было на работу. Теперь я хочу просто попасть домой. – А я просто хочу попасть обратно на «Титаник», – буднично сказал Бронсон. – Та-а-ак... – протянула Руфь и сказала себе, хлопая по голеням открытыми ладонями: – Спокойно, Руфь. Думай про Далай-ламу. Далай-лама, далай-лама, далай-лама. Какой такой «Титаник»? «Титаник» затонул давно. – К несчастью, я об этом уже знаю. – Но предупреждён – значит вооружён, – невольно улыбнулся Леонид. – Вы... – Руфь не знала, что сказать. Она наморщила очаровательный лобик. Под её не менее очаровательной укладкой роились догадки, возникали небывалые версии, которые оказались былью. Руфь справилась в подступившей к горлу тошнотой и расспросила обоих мужчин обо всём. В её глазах было всё: настороженность, недоверчивость, глумливость, страх, мольба, отчаяние, неприязнь и, наконец, принятие. Когда Леонид сказал, что он живёт в УССР, в Украине, из уст американки ярким оранжевым фейерверком, скрывающим бледную грусть, вырвалось слово «Funny». Больше фейерверка не было. Что угодно, только не яркость. Всё остальное обретало серые тона безнадёги, цвет безжизненной зелени и глубокий иссиня-чёрный цвет беспощадного океана. Может быть, прошёл час, может быть, больше. Бронсон и Леонид рассказали, кто они, откуда, из каких точно времён, из каких городов. Какие сны видели перед попаданием в Нигде. И почему это место назвали Нигде. Среди прочего Руфь поразили сны Леонида, и она, потупив взгляд, поспешно сказала, что ей ничего подобного не снилось. Леонид добавил про записки от Андрея, какой-то упоминаемый тем телефон и удивительный способ доставки писем. – А ещё мы видели динозавра, – буднично сказал Бронсон. – Паразауролофа. Руфь глубоко вздохнула и выдохнула. – Уж про динозавра вы точно врёте! – воскликнула она, подумав. Но не просто слова, а взгляды мужчин убедили её в подлинности рассказа. – Да ладно чесать. Про динозавра – хрень, – сказала она не очень уверенно. Под конец рассказа, когда Бронсон развернул билет на «Титаник» и Руфь убедилась в его подлинности, она заплакала. Не отпуская ручек сумки, она содрогалась от нахлынувших рыданий. Никто не мог ей помочь. Ей нужно было выплакаться, и нельзя было прерывать те слёзы. Наконец Руфь подняла красное лицо на Бронсона и тут же начала бледнеть, а потом перевела взгляд на Леонида и вновь затряслась в слезах. – Ы-ы-ых... – её слюна втянулась между зубами. А потом ясность отобразилась на её глазах: – Я – та самая девушка, о которой писал вам Андрей. – Что? – спросил Леонид. И ответил, как док Браун: – Боже правый!!! Да. – Я здесь с ума сойду! – помолчав, сказала Руфь. – Да ладно «с ума». Отчего сходить с ума американке? Легко быть совладелицей тринадцати колоний, – обронил Леонид. Это был момент, которым ему было крайне сложно, стыдливо делиться с Ликой. – Что ты несёшь? – пренебрежительно спросила Руфь. – Я не в том настроении, чтобы на кого-то злиться. Так что объясни мне, что за пургу ты говоришь, русский. – Ле-о-нннид... – запинаясь, назвал парень своё имя, потому как туго соображал, что значит «Говорить сквозь свою шляпу». – Да хоть Барак Обама! – Кто такой Барак Обама?.. Извини, – Леонид душил в себе змия-шовиниста, – просто я вспомнил курс по географии. У Америки ведь было тринадцать колоний. Руфь зарычала, закатив глаза. Позабыв о том, где она находится – то есть Нигде, Никогда, и вокруг происходит не пойми что, – она воскликнула: – Юноша, – она назвала Леонида «stripling», – да твоя оценка по географии явно была не выше «F». – Тринадцать колоний – это группа БРИТАНСКИХ – ты понимаешь, где Британия? – колоний на восточном побережье Северной Америки. 1776 год – та-дам! – и появились мы, и появилась независимость. – Независимость, за которой последовала война... – Я не оправдываю войны. Лучше бы человечество обходилось без них. Лучше бы, да не может пока, не научилось! Но я счастлива, что США – крупная независимая страна, и я независима и свободна. – Особенно сейчас, – вздохнул Леонид. Все трое помолчали. Первой нарушила молчание Руфь. – К чему эти склоки? – сказала она. – Мы все в одной лодке. («Лодка...» – вставил Бронсон). Нам нужно думать, как выбираться отсюда. Есть вход – значит, есть и выход. – И конкретно Леониду Руфь с вызовом сообщила: – Меня может забросить хоть на Юпитер. Хоть на Альфу-Центавру. Я даже на Альфа-Центавре останусь свободной, потому что я американка. И потому что я эмансипированная женщина. Эман-си-пи-ро-ван-на-я. Уверена, ты даже слов таких не слышал. – Она выставила указательный палец и затрясла им. – Я заставлю ваше грёбаное Нигде уважать меня! – Она открыла сумку, в которой Леонид заметил бумаги, документы, какую-то еду и всякие мелкие предметы женского обихода, порылась в ней и достала зеркальце. Посмотрела в него, отметив: – Какой, однако, кошмар. – Тут она подключила к делу необычные салфетки, пахнущие спиртом и ромашкой, из упаковки, подобной которой Леонид никогда не видел. – И здесь кошмар. Боже, мои глаза. Руфь долго вытирала «эффект панды», а потом бросила чёрную от туши салфетку обратно в сумку. Указательным пальцем вытерла нос, а уже указательный палец – салфеткой. – У нас есть вода, – указал на стол Леонид. – И только? – Вода. Лодка. Письма от Андрея. Руфь махнула рукой: – Мне не до воды. Она кончила приводить себя в порядок и поправила низ платья, как в гостях. – Э... э... – Бронсон коснулся своих светло-рыжих век. – Вот тут. Американка достала спрятанные было косметические приборы, пригляделась и убрала не замеченный ею чёрный кусочек. – Так-то лучше, – выдохнула она, набираясь физических и духовных сил. По глазам было видно, что ей трудно говорить с утопленником или глубоким стариком, коим являлся в её времени Бронсон, а ещё труднее было говорить, точнее, по-го-во-рить с Леонидом. – Я боюсь вас, – сказала наконец Руфь. Она дышала так тяжело, как будто насмотрелась... Леонид хотел сказать «американской гадости», но Руфь и так была американкой, и фраза звучала некорректно, к тому же омерзительно, снова как будто чужим голосом. «Как будто насмотрелась ужасов» – поправил Леонид внутренний голос. – Кого из нас ты боишься? – спросил Бронсон. – Каждого по-своему, – призналась Руфь таким голосом, в котором чувствовалось желание дружить и слышался вопрос «Каково это – хотеть дружбы и свободы, когда все вокруг настроены против тебя?» – Что касается вас, Бронсон, я видела фильм, снятый о катастрофе «Титаника» режиссёром Джеймсом Кэмероном. Когда я подумала, что вы разыгрываете меня, я посчитала, что вы цитируете фильм, потому что, чёрт возьми, – Руфь эмоционально взмахнула рукой, – в фильме был точно такой же момент про, – она усмехнулась, – вылетающих из задниц ангелов. Джеймс Кэмерон хотел снять фильм со своими героями, никого не выдумывать, но, видимо, как творец, как пророк, он увидел лица и услышал слова настоящих людей. – По-моему, это чудесное явление кинематографа! – воскликнул Бронсон, не обижаясь на страх перед ним. – Как вы сказали?.. «Услышал слова»? Вы хотите сказать, что создатель фильма передал слова, голос? – Он показал рукой «птичку» перед ртом. – Да, голос. Более того: я хочу сказать, что о «Титанике» есть не один фильм, и тот, о котором говорю я, цветной. Бронсон был поражён. Сколько оттенков изумрудных и жёлтых полей, сколько цветов бедности и богатства, простоты и сложности, твёрдой земли и стремительных рек, и тяжёлой зимы, и тревожного, хоть и жгучего лета, и жизни, и смерти, и океана, и вот даже озера, и этого странного Нигде повидал он на своём веку! А фильмы в его мире были чёрно-белыми, беззвучными. Им овладело желание увидеть хотя бы одно цветное, со словами, кино. Но он в тот же миг сделал вывод, что настоящая жизнь всегда будет богаче и важнее фильма: из неё-то и берутся все сюжеты. А Руфь между тем помрачнела, признавшись: – Я смотрю на вас и представляю, как железная титаническая глыба-лайнер раскалывается на две части и уходит под воду. Ощущаю себя великаном, ростом с милю, который плывёт по морям и океанам, а реки ему по колено, и это очень страшно! Он способен разбрызгать воду по окрестностям, затопив мир... – Вроде цунами? – спросил Леонид. – Да. Такую картину я вижу, когда представляю мощь «Титаника» и мощь природы. Извините, но, представляя это, я боюсь вас. Очень сильно. – Вы имеете право на страх. Было бы странно, если бы вы не боялись, – подвёл итог Бронсон. – Но почему вы боитесь Леонида? Может быть, он не очень жалует Америку, но, мне кажется, дело не только в этом. Руфь задумалась и кивнула. Слёзы выступили у неё на глазах. Губы были поджаты. – Да, – призналась она. – Дело в том, что я знаю больше, чем хотела бы знать. Хотелось бы мне быть всего лишь маленькой Руфь, которая прочитала не так много газет и энциклопедий и которая смотрела ещё не так много телевизора. – Какой сейчас год? – спросил Леонид. – Вы ведь из будущего. Из какого вы будущего? Руфь не хотела называть год. Она ответила уклончиво: – Не настолько далёкого, как вы думаете. Все трое молча сидели друг напротив друга. Руфь приоткрыла свою сумку, что-то посмотрела, а потом спросила: – Лео – можно, я назову тебя так, Леонид? – когда точно остановились твои часы? – В час и двадцать три минуты. Леонид протянул руку, показав часы, но прежде, чем посмотреть на время, Руфь спросила: – Секундная стрелка показывает сорок семь секунд? – Да! – опешил Леонид. – Фак! – Как вы поняли?.. Вы что-то знаете о моём времени? Руфь кивнула, как в замедленной съёмке. Вжалась в сумку. Сумка из её времени, сумка из будущего, кожаный телепорт с наполнителями – предметами из будущего, точно капсулами из фантастики, придавала ей духовных сил, давала энергию, чтобы обо всём рассказать. – Я поняла, почему ты здесь, когда ты сказал, что перенёсся из Припяти, – сказала Руфь. – Припять – печальное название города, а Чернобыль – к тому же ещё и очень страшное. – Страшнее великана в воде? – обронил Бронсон. – Страшнее. Что ж, я опоздала на работу. Важное совещание и какой контракт! Но это не имеет сейчас никакого значения. Раз уж я застряла в этом месте... Фу-у-ух. Пока мой голос не сел, я расскажу обо всём. Но для начала хочу попросить у тебя об одном, Лео, Леонид. – Интересно, о чём? – Не ненавидь меня. Повисла пауза. – Что? – Перегудов ясно услышал «Don`t hate me», и видел, что Руфь разгадала его ненависть. Но он не знал, как придушить в себе метастазы, распространявшиеся от чудовища под именем Шовинизм, от дряни под именем Ксенофобия, сообщницы твари из сновидений. – Ты знаешь, что, – сейчас «you» имело значение «ты». Руфь говорила тихо, будучи уверенной, что тишиной, а не криком она достучится до души советского парня: – Я поняла по твоим глазам, что ты ненавидишь меня, мой народ. Я поняла это по нашему разговору и твоим красноречивым фразам, по твоим прямым обвинениям. Леонид от стыда грубо провёл ладонями по лицу. Лицо запахло здешним искусственным лесом, озером, песком, удушающей стерильностью и немного духами Руфи. Может быть, их аромат мог перебить мерзость в душе Леонида, настроить парня на уважение, хотя бы то, «из-под палки», которое зовётся толерантностью. – Ты советский человек, – сказала Руфь, – менталитет некоторых ваших людей таков, что... Просто пообещай, что не будешь меня ненавидеть. – Обещаю. Леонид хлопнул себя по щеке, будто мог таким образом согнать краску. Руфь вдруг рассмеялась: – Есть предложение получше. – Какое?