Глава 22. Тиран из Лос-Анджелеса

Было сложно. Было сложно, но Алрой Вилсон Спанджен, Лев по гороскопу, Телец по характеру, выбил таки место под галерею в одном из домов на Бродвее. Зная, что народ охотнее побежит ловить жёлтые такси, раздавать похвалу и тумаки подросткам, чей возраст подходит к двадцати одному и они уже давно ведут (пытаются вести) себя как взрослые, да что там – программу об убийствах Линкольна, Гарфилда, Мак-Кинли и Кеннеди будут смотреть с большим удовольствием, чем смотреть его «картинки», Алрой позаботился о рекламе, подчеркнув в ней как достоинства непосредственно галереи, так и её удачное местоположение. Люди шли любоваться искусством поблизости с морским и итальянским ресторанами и с Епископальной церковью. – Простите, вы экскурсовод? – в первые дни после открытия спросила у Алроя пожилая миссис, пришедшая со своим мужем, имевшим удлинённое, испещрённое морщинами лицо. Алрой сошёл с картины Аллори Алессандро. Пожилая пара, в свою очередь, была из тех, которые если изображаются, то в полумраке, с тусклой свечой, с атрибутикой, указывающей на глубокую печаль или беду в доме. Разительный контраст смазывали бело-рыжие пятна гостящего в галерее солнца. Алрой, находясь на некотором расстоянии, подошёл к пожилой женщине, протянул руку и представился: – Добрый день, миссис. Добрый день, мистер. – Женщина поздоровалась в ответ, мужчина приветственно кивнул. – Меня зовут Алрой Спанджен. Я художник и хозяин галереи. – Очень приятно, – женщина ответила на рукопожатие. Беглым взглядом оценив те картины, которые он только что рассматривал долго и внимательно, на рукопожатие ответил и пожилой мужчина. – Если это всё ваше творчество, – он обвёл рукой обозримую часть галереи, – вы великий художник. Без шуток. Расскажите о себе. – Хорошо. Я. – Нет, нет, не только нам. Соберите... как это назвать... конференцию. – Конференцию?.. – задумался Алрой. Прошла неделя. Конференция состоялась. Свою ещё не слишком долгую, но насыщенную жизнь Алрой всё время посвящал искусству, нахождению в мире красоты и её воплощению на холсте, изучению азов – почти что математике и геометрии, – которые являлись фундаментом его трудов. Он понимал это как строительство: ты не можешь построить безопасный, уютный, красивый дом без правильного фундамента; ты не можешь рисовать «по вдохновению», «с душой» криво. Теперь в его жизни наступали коммуникативный этап и бизнес. Алрою было двадцать три года. Он называл свой возраст, когда уголки его губ ложились в лёгкую приподнятую линию. – В вашем современном Лос-Анджелесе чувствуется дух былого времени, – сказал однажды Алрою Фредерик Коннорс, один из тех седых мужчин, которые больше всего интересовались его творчеством. – Нью-Йорк восхитителен! О-ох... – «О-ох...» означало мысли о Депрессии и прочих бедах, о которых знал Фредерик и знали все, даже те, кто учил историю на «D» и «F»; фантазии о том, чтобы родной город больше не знал никаких бед, о мире во всём мире. – Никому из знакомых мне художников не удавалось изобразить красоту Центрального парка столь живо, объёмно, легко. – А с кем из художников вы встречались? – спросил Алрой. Фредерик назвал несколько известных имён и добавил ещё одно, незнакомое Алрою. Добавил с такой интонацией, что стало понятно... «Да нет, ничего» – Алрой не озвучил самому себе безумную догадку, не стал лезть в жизнь Фредерика ГЛУБЖЕ положенного. Алрой покраснел и прикусил губу. Может быть, он видел чрезмерный интерес мужчины к другому мужчине там, где его не было, потому что подобное притягивало подобное. Потому что в его записной книжке всё ещё был номер Рэндольфа, его бывшего засранца с горячим телом. Потому что самыми невинными изображениями в его вечно закрытом для посторонних глаз портфеле были греческие статуи мужчин. Продавая картины, Алрой оставлял место новому творчеству, подогревал к нему интерес обывателей, а также имел более чем достаточно денег на аренду помещения и оплату персоналу. Иногда приходилось платить другим художникам, а также юристам и банкирам. Если была возможность, Алрой «оплачивал» услуги своими услугами, советами, моральной поддержкой, взвешивая все за и против: чего-то не додать, использовать другого человека, как трутень, как энергетический вампир, Алрой не желал и не умел. Он был добрым. Когда Алрою исполнилось двадцать четыре, в его жизни появилась девушка. Он и она сразу поняли, что созданы для друга... не более, чем фрэнды. Девушка была приземистая, неуклюжая, хотя не настолько неуклюжая, чтобы влипать в каждый угол, как в сериалах про дурнушек. Она не разлучалась с сумкой. Отними у неё сумку – отнимешь всё. Она была то бледная, то раскрасневшаяся, бордовая, и Алроя тревожил цвет её лица: девушка болеет или её лицо так разнообразно реагирует на ритм жизни, нью-йоркский тяжёлый воздух, поездки по метро и в такси? По модельным стандартам девушка была «не айс», но оценка «не айс» прозвучала в голове Алроя, сказанная чужими голосами – неуверенных в себе, стереотипных мужчин. Что касалось лично ЕГО мнения, приятная во всём подруга была бы в его вкусе и как любимая, если бы только его тянуло к женщинам. Вот так штука: и он, и она оказались стеснительными. Первые несколько встреч проходили почти молчаливо и в смущённых взглядах. Алрой отметил, что у девушки красивые серые глаза, и это было его, только его мнение. В отношении неё он мог бы перевязать, подобно длинным лягушачьим, любые злые языки! В воскресенье семнадцатого сентября, в шесть с минутами вечера, во время, которое ничего не значило для других посетителей галереи, Алрой первым обратился к девушке, но видел, что и она открыла рот, смотря на него, и она готовилась поздороваться с ним: – Здравствуйте, мэм! Девушка стояла напротив грандиозного, 120 на 240 см, ночного Нью-Йорка. Тёмно-фонарный Бродвей затемнял красивые серые глаза. – Здравствуйте! Алрой готов был поклясться, что при взгляде на него девушка придумала с ним любовь, свадьбу и троих детей. – Мэм, вы так часто приходите в мою галерею. – Да, в вашу... – Голос у неё был приятный. – Вы Алрой Спанджен, – утвердительно добавила она. – Да, меня зовут Алрой. А как вас зовут? – Руфь. Руфь Пэкстон. Руфь лучше, чем «мэм». Интерес к картинам Руфи угасал, потому что рядом с ними стоял художник, и множился... тоже потому что рядом с ними стоял художник. А если бы все картины исчезли, оставив голые стены, если бы пропал ремонт, и уборщик не трудился весь день, если бы кругом осталось чужеродное пространство, рисуемое не то пророками, не то лжепророками в современных эзотерических книгах, Руфь всё равно осталась бы здесь! Не побоялась бы никаких изменений! Бывает, ты знаешь человека совсем недолго, а жить без него не можешь, как без воздуха, и это был тот самый случай. Руфи вспомнился «Дориан Грей». Нарциссу Дориану, изумлённому неповторимой живой игрой Сибиллы Вейн, но отвергшему после её саму, стоило научиться любви к кому-то кроме себя, и прежде всего, с той точки отчёта, с которой он мог, – разделению Сибиллы и её творчества. Руфь отделила Алроя от ЕГО творчества и поняла, что не уйдёт от его прекрасного стана, от стеснительности, так присущей ей самой, от клокочущей в их душах напора, вдруг преодолевшего робость. Руфь сразу поняла, что Алрой – её человек. Ну и пусть он смотрел на древнегреческие статуи – не Дориан Грей, а Пигмалион. Пусть он не был равнодушен к живым парням. Пусть он, изучая репродукции картин художников прошлого века, находил яркие, треугольные губы и выразительные глаза Пьера Боннара такими же прекрасными, как фигуру Эжена Мане в канареечном пальто и аккуратно сидящей шляпе. Пусть он не чувствовал к ней того, что в нём могли разбудить Демофонт и Апполон, он реально стал её классным другом! Руфь поняла и приняла Алроя. – Господи... – Руфь, которая рассказывала эту историю ошарашенному Бронсону и переваривающему своё отношение к меньшинствам Леониду, коснулась усталых век. Настроение её скакало, и одним только гормонам было ведомо, надеется она в данный момент попасть из Нигде домой или нет. – Алрою исполнилось двадцать четыре, мне было девятнадцать. Всё было хорошо... А что теперь? – А что теперь? – спросил Леонид. – Мне тридцать один. Ему тридцать семь. – Вы ещё достаточно молоды. – Молоды, да. Ага. Мы никогда не будем вместе. Леонид пожал плечами, будто бы ничего не понимал, но причину невзаимной любви Руфи она сама же и назвала. Леонид ответил ей несколько цинично: – Алрой сказал тебе, кто он такой. Я не могу сказать, что это хорошо, моё мышление мне этого не позволяет. Но ведь он признался и предупредил тебя. Бронсон зашептал молитву, и почему-то остальным показалось, что он не осуждает, хотя и не поддерживает Алроя, а просто молится за ещё одного человека, о котором узнал за считанные дни пребывания в Нигде. Бронсон вспомнил о Дориане Грее, без того пришедшем на ум Руфи. – У меня есть первое издание книги, – сказал он. – Она 1890 года, – сказал Леонид, припоминая информацию из реферата по литературе. – То есть в твоём времени книге тридцать два года. – Да. Оскар Уайльд был геем, – легко произнёс Бронсон. И добавил не без личной боли, вдруг на слове о сестре почти воочию увидев Патрицию: – «Теперь я одинок, угрюм и одинок. Так старец без надежд свой доживает срок, Сестрой покинутый, так сирота тоскует». Знаете, чьи это стихи? – Э-э... – тут Леонид припомнить не мог, кроме как «Мужик какой-то написал». Бронсон между тем продолжил. Четыре строфы одного поэта и четыре строфы другого поместили его в какой-то транс: – «В карманах продранных я руки грел свои; Наряд мой был убог, пальто — одно названье; Твоим попутчиком я, Муза, был в скитанье И — о-ля-ля! — мечтал о сказочной любви». – О-ля-ля! – хихикнула Руфь. – Я знаю этих поэтов. Пол Верлейн и Артюр Рембо. Джек выжил на «Титанике» и пошёл слогать стихи. Она снова отсылалась к будущему. А именно – к роли Артюра Рембо в исполнении Леонардо ди Каприо, в то время как Пола Верлейна играл Дэвид Тьюлис. Последнего она знала по нескольким ролям, среди которого не было ещё самой известной – роли профессора Люпина, потому что не сняли фильм, но книга «Гарри Поттер и узник Азкабана» уже вышла. – Они тоже были геями, – преспокойно произнёс Бронсон. Странный он человек, подумал Леонид в хорошем смысле. Мама Бронсона была религиозной, а он, похоже, не относится к грешникам плохо, в принципе не считал мужеложцев грешниками. Только ли за писательский и поэтический талант? Или просто потому что?.. В который раз Бронсон проявлял широту души, не присущую бедному человеку, но он был бедняком; как бы там ни было, он оставался пассажиром третьего класса, и при нём всё ещё находился подтверждающий принадлежность билет. – Они тоже были геями, – Руфь повела рукой так, словно держала сигарету, хотя не курила. – Ты влюбилась в человека, который, даже если захочет, не сможет ответить тебе взаимностью, – отозвался Бронсон. – Вы оба хорошие люди, которые подходят друг другу, но не можете быть вместе. Вот что плохо... – Да, хреновенько. Это даже хреновее, чем застрять здесь. Впрочем, я не знаю. Что нам делать? Никто не знал, что делать дальше в Нигде. Между отчаяньем и надеждой каждый выбирал надежду, между паникой и общением, напоминающим посиделки за чаем вечером в привычном мере каждый выбирал посиделки. – Ты как-то странно на меня смотришь, Лео, – отметила Руфь. – Как – странно? – притворился Леонид. На самом деле он не видел ничего странного в желании правды, в том, чтобы спросить об СССР то, что явно скрывала Руфь. Припять... Чернобыль... Рассказы Руфи и фотографии не оставляли сомнений в том, что катастрофа будет масштабной и принесёт немало бед, но что такого ещё страшного произойдёт, о чём боязно даже рассказать? – Будто я перед тобой в чём-то виновата. Только, пожалуйста, обойдёмся тут без Холодной войны. – Я... – «Нет же, Руфь, я думал совсем о другом, я не думал о Холодной войне». – Ты ни в чём не виновата. Просто раз уж ты начала свою историю, то... – То ты хочешь дальше послушать о геях? Ах-ах, я шучу. Это нервный смех. – Руфь повернулась к Бронсону: – А ты серьёзно любишь Верлейна и Рембо? – Дождалась его кивка, обратила взор к Леониду и рассеялась в своей памяти... – Мне интересно узнать о твоей дочери, – сказал Леонид. – Сандра... О ней я расскажу. О ней... О моей девочке... Родная моя!.. – Руфь обняла себя за плечи так, словно обнимала дочь. – Ты увидишь Сандру. Даю слово комсомольца. Руфь с удовольствием поверила бы даже слову лысого чёрта. А верить комсомольцу было приятнее, чем рогатому. – Мы с Алроем говорили об интеллектуальных вещах и дурачились. Веришь: мы обсуждали картины Франциско Гойи, «Иллиаду» и «Одиссею», а потом подвиги Одиссея. Я говорила, что Алрой по знаку зодиака Лев, и побеждает в этой жизни тоже, как Лев, так что в первом подвиге я не представляю его Одиссеем. Но в остальном он такой же сильный и смелый! Тут Леонид не к месту хихикнул и подавил смешок. Ему вспомнилось, как в песне «Аккорда» ему вместо «Одиссея» слышалось: «На восток, на запад, на юг и на север в каждом каждый день плывут корабли АЛЕКСЕЯ». А в припеве: «– Ты куда, АЛЕКСЕЙ, от жены, от детей? От жены, от детей? Милый АЛЕКСЕЙ, милый АЛЕКСЕЙ. – Ушла бы ты домой ДА НЕЛОПА». Он думал «да нелопа» – это ругательство, вроде «нелепая», «клуша». – ... что некоторые его подвиги схожи со спуском в царство Аида и чисткой скотного двора. И мы переходили к Оруэллу. А потом ржали над самыми глупыми приколами! Даже над сортирным юмором... ну... не очень часто. Мы были на одной волне, и когда так шутили, я чувствовала, что мы оба – умные люди, которые не прочь спустить на тормоза излишки нашей серьёзности. Я так люблю мою Сандру! Но я до сих пор жалею и всегда буду жалеть, что она не дочь Алроя... Я видела, как он может дружить и как может любить, пусть и любить – не меня. Я видела, какой он в работе, в быту, во всём. Это лучший на свете человек!.. Он был бы прекрасным отцом. Сандра – дочь Энди Эдвардса. К голосу Руфи тут же примешалась ненависть. Она давно вычеркнула мистера Эдвардса из жизни и даже посещала психолога по тому же принципу, по которому посещала других врачей: ради заботы о «менталке», равно как и о физическом здоровье. Она легко приняла, что в её жизни больше не было плохого человека, но до сих пор не могла принять, что Алрой – не её мужчина. Энди Эдвардс тоже посещал галерею на Бродвее. (Несколько раз, когда Руфь упоминала известнейшую улицу своего города, Леонид вздрагивал, думая о припятской улице, также называемой Бродвеем). Часы его визитов совпадали со временем, когда в коридорах, обогаченных качественным ремонтом и живыми картинами, встречались Алрой и Руфь. В скором времени, незаметно для Руфи и Алроя, Энди стал частью их досуга. Все трое по инициативе Энди даже стали называть друг друга «неразлейвода» («joined at the hip») после упоминания Руфью библейской теории сотворения мира и бедра. Выведав всё об Алрое, Энди, оставшись наедине с Руфью, намекнул ей, что он, в отличии от Алроя, – натурал. Правда, «немного не в себе»: может выйти из себя, если его что-то не устраивает. – Что именно не устраивает? – спросила Руфь. – Если человек глупо себя ведёт. – Пауза. Взгляд изучающих глаз. – И задаёт глупые вопросы. – Пауза. Улыбка. Но глаза не улыбались. – Я пошутил. – По-твоему, я умная? – напросилась на комплимент Руфь, и Энди расписал столько её хороших качеств, о скольких она и сама не подозревала. На тот момент Руфи нравились брюнеты. Оба – и Алрой, и Энди – были брюнетами. Но один из них – к сожалению, только другом. Другой же... с другим, кажется, могли бы быть серьёзные отношения. Серо-зелёные глаза Энди покорили наивную, тоскливую девушку. Она отметила, что серо-зелёный цвет глаз редкий сам по себе и особенно – для брюнетов. Тут подошёл Алрой. Руфь похвалилась ему, что Энди считает её умной, и Алрой сказал: – Умняшка с секси-формами. Его «секси-формы» не могли означать ни секс, ни тем более любовь, но от одного его комплимента Руфи вдруг стало намного теплее, чем от горячих слов Энди. Энди недобро взглянул на Алроя, взял за руку Руфь и продолжил с ней общение. Он ясно давал понять, что хочет, чтобы она была его девушкой. Он демонстрировал, что решительнее Алроя. Руфь испытала почти божественное восхищение богатым внутренним миром одного-такого-на-свете Энди Эдвардса. Стоило оному написать стихотворение, посвятить ей или просто так придумать песню, откопать в столе древний рисунок – и Руфь начинало казаться, что его творчество лучшее и уступает разве что творчеству Алроя. В другой раз она замечала косяки в творчестве Энди, слабые рифмы, бедный ритм, а песня, записанная в подвальной студии, подозрительно напоминала то один, то другой хит прошлого десятилетия, но у кого нет косяков? А к плагиату она относилась снисходительно, потому что любила адаптацию, своё творчество на основе чужого, и закрывала глаза на то, что у Энди воровства было больше, чем своего. И всё-таки картины Алроя оставались самыми свежими и вдохновляющими, самыми живыми... – Знаешь, вообще-то я живу в Лос-Анджелесе, дома занимаюсь автомобилями, а в Нью-Йорке я пробуду недолго, – обескуражил Руфь Энди. – Ах! – Её сердце упало и подскочило к горлу. Плечи, ягодицы, живот поразило недобрым теплом. – В Лос-Анджелесе?.. Я прилечу к тебе! Прилечу! Энди сузил глаза и сказал: – Посмотрим. – Дескать, проверим тебя на любовь. Энди улетел. Далее следовали вечера общения по телефону – задолго до появления «Okcupid», «Tinder» и «Mamba». Руфь бывала у Алроя, потому что он оставался её другом, но отодвинула, убедила себя, что похоронила любовь к нему, раз и навсегда, точно-точно, она не будет навязываться ему, просить той любви, которую он не может дать ей ни физически, ни духовно. В одной из бесед Алрой обронил: – Я даже ревную. Руфь напряглась. Она готова была лететь вместе с Алроем на крыльях любви, но, подумав, приняла его слова за шутку. Радость – всего лишь её реакция на непроработанные, задвинутые чувства. Она и в «секси-формах» увидела больше, чем дружеский комплимент. Если она продолжит любить Алроя, то останется одна, а ей уже нужны настоящие отношения и замужняя жизнь. Кейт Пэкстон, тепло отзываясь об Алрое и лишь однажды увидев Энди, сказала: – О милая, поверь мне, Энди – это не твоё. – Почему ты так думаешь? – спросила Руфь достаточно спокойно для женщины, готовой отстаивать любимого. Любовь любовью, а ей было интересно узнать, каким видит мама Энди. – Слишком быстро влюбил тебя в себя. Поспешность – нехорошо. Он же дружит и с тобой, и с Алроем? Он знает твою ситуацию. Он захотел, чтобы ты клин клином вышибла. Я очень боюсь, что жизнь с ним будет похожа на «русские горки». Вверх и вниз, вверх и вниз, и со временем всё больше вниз. – А разве ожидание любви от Алроя не похоже на аттракцион? – Ты действительно хочешь выбить клин клином... Это видно невооружённым глазом, а уж бесстыжий взгляд Энди намётан. Энди имел взрывной характер: сегодня ему что-то нравилось, а завтра он кривил лицо, злился на весь мир. Руфь считала, что его сложность и неоднозначность станет мягче и проще с ней. Что всё будет хорошо, если она будет его любить, и она часто повторяла «Я тебя люблю». Энди без зазрения совести сказал, как чуть не задушил одну бывшую подругу за её глупость, потому что он не выносит глупых людей, и как вытолкал на лестницу другую подругу. Руфь напряглась, не поступит ли он так с ней, но... разве она глупая, разве она даст ему повод, разве предаст? Нет, она будет любить его и всё у них сложится хорошо! Руфь решилась прилететь в Лос-Анджелес. Кейт Пэкстон проводила её «до Джона Кеннеди» и вместе с чемоданом передала напутствия. Кейт поцеловала дочь, а та вслушивалась в электронное гудение, в обычные и взволнованные голоса, приготовилась к регистрации, приготовилась предъявлять документы, билеты, кредитки, проверила багаж. В самолёте, среди облаков, которые могли даровать лишь романтику и свободу, Руфь задала себе вопрос: она действительно любит Энди или ей нужно кого-то любить? А может, ей просто нужен был отдых, не с родителями, не в Нью-Йорке?.. Нью-Йорк остался позади. За ним следовали искусно выполненные крыши зданий Филадельфии и Вашингтона, мегаполисы, разбросанные по стране двухэтажные дома и поля с узорами, напоминающими роспись от инопланетян. Отливающий солнцем металл самолёта вскружил голову и не позволил думать ни о чём кроме полёта. «Спасибо, что летите рейсом "Гордость Америки"». Всегда пожалуйста. В Международном аэропорту Лос-Анджелеса Руфь, однако, никто не встретил. – То есть как? – голос Леонида вырвал Руфь из воспоминаний. – Энди обманул тебя? – Нет. – В смысле – нет? Не встретил – значит, и не собирался. Я не понимаю, как можно не прийти, не приехать. – Ты не понимаешь, потому что ты скаут. – Я комсомолец. – Без разницы. У тебя ответственности выше крыши. Ты ни во что не встряёшь. Ну, кроме того, что застрял в Нигде. – У Энди, значит, ответственности нет. Он ведь даже не дал тебе денег на дорогу. Ведь не дал? Ты потратила деньги из своего кармана? Или деньги матери? – Энди хотел прислать деньги, но я нашла свои. Нет, нет, не мамы – свои. Я только позже поняла, что он действительно не хотел меня видеть, что я сама напросилась на встречу. Сама взяла не нужный груз. Забавно, да? Лишний груз в самолёт. Но вообще-то Энди планировал меня встретить в аэропорту. Просто в тот день он подрался с одним придурком, они перепили и грубо «перетёрли» отношения в клубе. Из-за долга что ли. Или другой женщины. Я не знаю, и это меня теперь совершенно не касается. Тогдашняя Руфь, не дождавшись Энди и не дозвонившись ему на домашний, вышла на улицу. Работа, родители, нью-йоркский быт не позволили ей прилететь пораньше летом. Руфь затеяла поездку холодной осенью, неудачно прилетела вечерним рейсом, и в фиолетовом, с исчезающей розовой полосой на горизонте, небе метался ветер. Калифорнийские бары, рестораны и многоэтажки открыли белый и разноцветный огонь по ледяному небу. Встретившись с Руфью, ветер обдул её тонкие штанишки и залез под ворот старой куртки, которую Кейт Пэкстон советовала сменить, но дочь напоминала матери: «Мам, мне нужны деньги на билет. Куртка подождёт». Не подумала Руфь и о демисезонных шапке и перчатках. Растерявшись, Руфь осмотрелась. С рейсов и на рейсы шли, выпрыгивая из такси, пассажиры. Слышались двигатели оставшихся позади самолётов, едва ли могли конкурировать с ними двигатели автомобилей. Открывались и закрывались, а чаще оставались открытыми понатыканные всюду автоматические двери. В одну из дверей ввезли большие ящики грузчики. Над вечерней жизнью взошла первая звезда. Энди должен был встретить Руфь в 15:00, а теперь на маленьком табло рядом со зданием аэропорта, словно моргнув, 4:15 p.m. сменилось на 4:16 p.m. Непрекращаемый звук чужих чемоданов на колёсиках то волновал, то мотивировал Руфь. («Чемоданов на колёсиках?» – спросил Леонид. Бронсон только округлил глаза). Она потянула тонкими для своего массивного тела руками тяжёлый чемодан (его ручка сдавливала ей руку, останавливала приток тёплой крови к пальцам) и вернулась в аэропорт. Здесь было, во-первых, тепло, во-вторых, по-своему уютно от проходящих мимо людей: как будто все они собрались на Пятое июля или на концерт «Queen» и им есть о чём поговорить. Руфь сходила в туалет, перекусила, погрелась и в 16:29 вновь была на улице. Местный ветер напоминал ветра Аляски. Фиолетовое небо набиралось чёрной густоты. Нужно было что-то предпринять, дабы в конце концов не остаться ночевать в аэропорту. – Такси! Руфь неуклюже подбежала к машине, назвала адрес Энди – а жил он на северо-востоке от аэропорта, на Огайо-авеню – и приехала к его дому. – Уже всё? Это здесь? – спросила она таксиста. – Да, мэм. Руфь расплатилась, выгрузилась сумку и зашла в подъезд. Энди, как и она, как, впрочем, и Алрой, жил в квартирном доме, а не в частном двух- трёхэтажном, и в дом можно было зайти. Портье без проблем пропустил её. На пятом этаже Руфь вначале звонила в квартиру Энди, а потом приметила скамью и опустилась на неё ждать. – Лиха беда начала, – по-русски сказал Леонид. – Плохое начало, говорю. До скольки ты ждала своего ненаглядного? – До восьми... До половины девятого. – Чудовищное отношение к женщине! – возмутился Бронсон по-английски, добавив какое-то ирландское ругательство. – Да, это история не об Айвенго. Так вот... Вообще-то в половине девятого Руфь всё бы сейчас отдала за то, чтобы снова посетить уборную и грохнуться спать: тело, особенно руки и ноги, ныло от усталости. Но когда представится такая возможность, если по лестнице поднимается кто угодно кроме Энди? Однако на этот раз, когда снова раздались шаги, пришёл именно он. – Привет, Руфь, – усмехнулся он. Побитый, с рассечённой бровью, но всё ещё красивый брюнет с серо-зелёными глазами. Брюнет из сказки: чем дальше, тем страшнее. – Добро пожаловать в Лос-Анджелес. – Боже, что с тобой?.. – Не смотри на меня.. Энди, согнувшись, вставил ключи, открыл входную дверь и впустил гостью. Та, скинув сумку, забежала в туалет, а потом – в ванную комнату, где стоял и приводил в порядок лицо Энди. — «Welcome to the Hotel California», — сомневаясь в уместности шутки, пропела Руфь. – Это точно, – усмехнулся Энди. – Ч-ч-чёрт, ну не смотри на меня. Иди в комнату. Да не в ту. Вон твоя комната. Уставшая, но счастливая Руфь кинулась разбирать вещи и смотреться в зеркало. Она ни с кем не дралась, но выглядела не лучше и пахла, как скунс. Она кое-как привела в алрядок волосы, а пот убрала салфетками, решив не брызгаться духами, дабы не распространять жуткое амбре. Посмотрела телевизор с лос-анджельскими новостями, вроде по «KTLA», и отрывками «Некоторые любят погорячее», в заграничном переводе – «В джазе только девушки». А потом пришёл Энди. – А ты такая же романтичная, как Монро, – сказал он. – И так же ищешь приключений. – Я ищу своего контрабасиста. – Я лучше контрабасиста, – уязвлённо сказал Энди, кажется, не поняв отсылки. И принялся рассказывать о сегодняшнем дне. Странное чувство овладело Руфью. Она слушала Энди и сочувствовала почему-то машинально, как будто он был для неё никем. Она отметила, что с радостью бы посмотрела чёрно-белое кино и одна; может, она так сходит с ума от одиночества? Она думала об уместности своих ответов и даже кивков так, как если бы выбирала между синей и красной таблеткой, предложенных в «Матрице» Нео. Как если бы любое её слово было шагом навстречу бабочке в далёком-далёком прошлом. Она смотрела на уставшего, как она сама, Энди и любила, любила, любила его, кажется, не отдавая себе отчёт в том, что стоит за дикой «любовью». В ту ночь Руфь и Энди спали порознь: высыпались каждый после своих трудностей. А уже на следующие сутки Энди, раздевшись до нижнего белья, нырнул под одеяло Руфь, когда на той были лишь тонкие белые трусики. – Стоп, стоп, стоп, – покраснел Леонид. – Э-э... Я перегнула, – сказала Руфь, которая, допустив ошибку, была взрослее и мудрее себя былой. А Леонид между тем вдруг явственно захотел, чтобы подобный эпизод, и не один был в его будущей жизни. Пусть они с Ликой, с родными и близкими, с теми, кто их послушает, кто успеет выбраться, уедут из Припяти, пусть свершится этот первый и самый сложный шаг. А потом бы всё пошло как по маслу. Какая семейная жизнь может быть сложней выживания в катастрофе? И пусть в их жизни случится телесная любовь – тогда, когда позволят и сердца, и мораль, когда в небе не будет радиации и в небе же не будет огня. До этих пор интимные рассказы о чужой личной жизни принять ему было тяжело, но он вовсе не судил Руфь за какое-то там «американское распутство». Руфь из прошлого, однако, никаким «распутством» похвастаться бы и не могла. Энди был аккуратен и нежен, но какой-то холодный душой. Изначально пара договорилась, что оба будут работать. Руфь приехала не на курорт. – Я завтра же буду искать работу, – сообщила она днём, после того, как Энди снял использованную резинку. На следующий день она поехала в любимую по фильмам Санта-Монику и там представила резюме симпатичной афроамериканке с типичными серьгами и стоячей, по моде, причёской. — Колледж Бёркли? — афроамериканка посмотрела документы соискательницы одновременно с какими-то своими заметками. — Да. — Отлично. Отлично, прекрасный диплом, — афроамериканка обнадёжила было Руфь (и даже часы на стене затикали веселее), но тут её улыбка ослабла. — Вы живёте в Нью-Йорке? — Да. — Почему же вы ищете работу в штате Калифорния? Руфь согнулась, поджала под себя сумочку. – Я прилетела в Калифорнию в гости к другу. Мэм, – она произнесла больше слов, чем требовалось, – сейчас такое время. Миллионы советских девчонок выходят замуж и летят сюда – в Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Сан-Франциско, в Европу, ну там, шведские города, мечтают получить не только хорошего мужа, но и хорошую работу. Мечтают добиться чего-то. Я люблю Союз и рада, что вы наверняка даёте шанс тем девочкам. – Мы не... – афроамериканка посмотрела на девушку, сидящую напротив неё, как на полоумную, но из издержки профессии внимала речи даже таких людей. Она вспомнила, что шеф никогда не принимал на работу кого-либо из стран «господи боже, БЫВШЕГО СССР, дамочка, вы живёте в прошлом и рвётесь на работу будущего». – Дайте шанс и мне. Пожалуйста. – Я рада, что вы любите Союз. Любовь и точка зрения сотрудников имеют для нас значение. И мы даём шанс способным людям с экономическим образованием. – Афроамериканка снова посмотрела на диплом Руфи. – У вас есть и то, и другое. Однако наше начальство, мистер Арнольд Картер, отдаёт предпочтение кандидатам, живущим в Лос-Анджелесе. Вам нужно сделать временную или постоянную регистрацию. – Постоянную? – засмеялась Руфь. – Временную?.. Простите, но я нахожусь в Лос-Анджелесе менее девяноста дней. – В таком случае у вас нет гарантий, что вы не улетите в Нью-Йорк в первую же неделю работы, а мы не можем гарантировать вам приём на работу, но я постараюсь что-то сделать для вас. Серьги затряслись в ушах афроамериканки, словно на дискотеке, а шоколадное лицо оставалось профессионально серьёзным. – Спасибо вам. – Мисс Пэкстон, после девяноста дней пребывания в другом городе вам необходима будет регистрация по закону. Если вы хотите получить работу в Лос-Анджелесе сейчас, заняться регистрацией вам тоже лучше сейчас. «Мне и Энди, – подумала Руфь. – А мне кажется, я не значу для него так уж много. Он не пропишет меня». – Мэм! – она вцепилась в чужой стол. – Я готова на любую работу. У вас можно устроиться уборщицей? Подавать кофе? Или?.. Ну что-нибудь можно? Афроамериканка вздохнула. Её прапрапрадеды и прапрапрабабушки были первыми из рода, кто мог похвастаться свободой, в связи с чем девушка по-разному относилась к возможности или невозможности дать мисс Пэкстон работу. – К сожалению, даже эти места заняты. – Что ж. Спасибо вам всё равно. – Удачи, мисс Пэкстон. – Благодарю. – Проходите, пожалуйста, – было сказано уже другому визитёру. Так проходили дни... Со своим прекрасным дипломом Руфь нигде не была нужна. Энди закатывал истерики и говорил, что не обязан прописывать нахлебницу и врушку у себя дома; одно время, когда родители выгнали его из дома и не дали документов, ему пришлось ночевать на улице и у друзей, и он в это время работал. – Я никогда не видел такой ДУРЫ, которая не может найти работы в многомиллилионном городе. Писец просто... НАСРИ НА СВОЙ ГРЁБАНЫЙ ДИПЛОМ! Экономомистка бля. Возвращайся к матери, там себе годами ищи работу, а мне содержанка не нужна, мне нужна помощница. Иди хоть куда-нибудь, хоть кем-нибудь. Уборщицей иди, если ты без меня ещё не догадалась. Руфь заплакала, села на диван, вцепившись в него, как в защиту, а Энди кинул перед ней стопку газет и карту. — Так долго в Лос-Анджелесе, а карту попросить не догадалась. — Энди не замечал, что его картой девушка уже пользовалась. Взбешённый кривым ревущим ртом Руфь и её грязными, спутанными после улицы волосами, Энди раскидал половину газет и сам нашёл объявление о вакансии уборщицы. Энди притянул к Руфи домашний телефон настолько, насколько позволял провод. Та Руфь, которая была старше, вспомнила, как говорила, что в будущем нет никаких проводов и больше никогда не будет. Да... Дай бог, чтобы Энди и его домашнего телефона, ничего из его вещей, из его слов в её жизни больше не было. — На, звони! — он сунул под ухо Руфь трубку. Руфь взглядом попросила Энди выйти. В последнее время его было слишком много для неё. Она думала вернуться к матери, потому что там, в Нью-Йорке, у неё было всё, но Энди считал жизнь под крылом матери признаком несостоятельности и инфантильности, и Руфь посчитала, что разделяет его мнение. И вдруг в голове Руфи зазвучали мамины слова. То есть... мама ей такого не говорила, просто Руфь подумала, что могла бы словать. Словами были такими: «Зачем ты решила всё перечеркнуть, дочка? Зачем ты ломаешь свою жизнь? Я видела, как ты плакала после общения с этим Энди. С Алроем ты не плакала! Ехать к человеку со взрывным характером – всё равно что зайти в горящее здание. Держись подальше от всего, что взрывается, и от всех, кто взрывается. В первом случае погибнет твоё тело, а во втором – душа». – Ну что там?! – нетерпеливо спросил Энди, в то время как Руфь видела стену огня. – Ты номер набрала?! – Энди вырвал трубку из рук Руфи, услышал, что гудки не идут и голоса нет. Набрал номер сам. – Алло. Добрый день, мэм. Я увидел ваше объявление насчёт уборщицы. Моя подруга хотела бы... Уже взяли? Спасибо. Извините. – Секундное общение с чужим человеком смягчило его. – Ищи дальше, – беззлобно велел Энди и оставил Руфь в покое. За два дня Пэкстон удалось таки найти работу уборщицы. Всем, что могла видеть Руфь в Лос-Анджелесе, были подсобка и несколько этажей офиса недалеко от дома Эдвардса, тоже на Огайо-авеню. Часть денег Руфь откладывала на обратный билет, неизбежное столкновение с чёрным днём, а на часть денег кормила себя и Энди. Поначалу Энди вызывал ощущение надёжности во всём, и было странно, что он то не вставал с постели, когда Руфь шла на работу, только бормотал недовольство гупающими ногами девушки и поворачивался на другой бок, то занимался мелкой работой, не соответствующей его специальности. Как-то вечером Энди сказал: – Тебе похудеть надо, топочешь как слон. И перестань красить волосы. Это у совковских шлюх популярны стоячие волосы и боевой раскрас. А я люблю естественность. Мне нужна красивая девушка со СВОИМИ волосами. Руфи на ум позже пришёл ответ, что волосы у неё свои, не краденые. А тогда она ответила: – Мне свои, русые, тоже нравятся. Но сейчас я хочу быть блондинкой. – Ты не блондинка, ты дура с отросшими корнями. Ну некрасиво смотрится. Вот. Подойди. Взгляни на себя. – Не хочу. Энди подвёл Руфь к зеркалу. Она скривилась от его рук, направляющих её к отражению, и, бросившись к входной двери, рявкнула: – Закрой за мной! Энди закрыл. А позже признался: ему нравится намеренно или случайно создавать ситуации-проверки, обвиняя и ругая близкого человека, и если близкий даёт отпор, начинает его за это уважать. Руфь, вернувшаяся в дом, только округлила глаза. Несколько последующих дней Энди был мягче и производил то, первое, впечатление навсегда любимого и значимого в жизни мужчины. Он купил для Руфи розы, и угощал её тортом, не упрекая в полноте. Руфь поняла, что Энди бесят её инфантильные розовые блузочки и на часть зарплаты купила изумительное красное платье. Её блёклое тело преобразилось в переливах соблазнительной ткани. – А я тоже люблю Союз, – обаятельный, с тёмными, только что расчёсаными и влажными от геля волосами, Энди сверкнул возбуждёнными глазами и направился к столу. Оттуда он достал пачку кассет. – Вау! – Руфь распахнула глаза. – Мы будем слушать советскую музыку? – Да. Мы будем слушать советскую музыку. И нашу, американскую. Это были самые романтичные минуты в жизни Руфи и Энди. Сильные мужские руки и твёрдый, огненный пресс под белой рубахой увлекли красную женскую фигуру в медленный танец на фоне прикрытых остатков торта и чистой застеленной кровати. Лоб Руфи коснулся солнечного сплетения высокого, рослого мужчины. Энди неторопливо ступал, Руфь легко следовала за ним. Казалось, ничего подобного не происходило ни с кем из её бывших однокурсниц. Казалось, она одна переживает такую любовь! Долго играли медленные, прекрасные советские композиции. Руфь пела как умела: – «А я поувчор'айу вноувь и вноувь: нэ умир'ай, любовь, нэ умир'ай, любовь, нэ умир'ааай, любовь... А в глаузах чвоих льод и стужжа, и чебе я совсеум не нужэн». А потом звучала «Lady in red». – «Леди в красном танцует со мной...» – шёпотом проговорил Энди и, обхватив скулы Руфи, впиваясь большими пальцами рук в мочки её ушей с бижутерными серьгами, поднял её голову и с силой, но не грубо поцеловал. В бесконечном и бессмертном свете огней Огайо-авеню и дальних северных улиц, в рассеянной голубизне телевизора случилась вторая ночь. А потом было ещё несколько ночей... Руфь, которая через всё это прошла, тревожно поглядывала на дверь хижины. За дверью Нигде могло вытворять что угодно: сжимать пространство, притянуть в свой мир тысячи новых путешественников во времени и так же выплюнуть их, оставив после них на земле копьё для охоты на мамонта, шлем рыцаря и бластер. Но рассказ о прошлом вытеснял фантастическо-мистические сплетения прошлого, настоящего и будущего. – А потом у него завелась подружка! – То есть как? – удивился Леонид. – Мистер Эдвардс ведь по-своему любил тебя. – Ты сам-то себе веришь? – Руфь по голосу слышала, что Леонид мог бы сказать что-то типа «Он был редким мудаком, не знающим любви», но поиграл в интеллигента. – Каледон Розу сильнее любил, чем меня – Энди. По-своему, ага. Подружку звали Джейн. Джейн появилась у Энди, кстати, раньше меня. Он выбирал между двумя девушками, или тремя, или бог знает сколькими ещё. Он был гаремщиком и садистом. Никто не нужен был ему по-настоящему. Всё просто. В тот вечер танцующая девушка в красном платье – я – до конца отдала и душу, и тело. Я перестала быть интересна Энди. Он так прямо и сказал. Провёл со мной ещё время, выждал, а потом сказал, чтобы я выметалась из его дома и улетала обратно в Нью-Йорк. На тот момент я себя чувствовала ужасно плохо. Думала, что от переживаний. Не высыпалась, меня тошнило. Я сделала тест... – Какой тест? – покраснел Леонид. Бронсон нахмурился. Он ничего не понимал. Он представлял себя каким-то солдатом, или конюхом, или бог знает, кем ещё, кто, неся службу, выполняя работу, упал, чуть не лишился чувств и теперь прикладывает графин или стакан прохладной воды ко лбу. Впрочем, впереди его ожидали толщи ледяной воды, и фантазии о прохладе вскоре испугали его. – А то ты не понял! – возмутилась Руфь. – Или в Союзе ничего такого не было? Ах, ну да, их же стали активно делать уже после того, как... – После того как что?.. Ты сказала «не было». «В Союзе ничего такого не было». – Леонид нервно засмеялся: – Такое чувство, что СССР в будущем не существует. Руфь спрятала глаза. – Так вот, я говорю, – сказала она, – что сделала тест на беременность. Потом ещё два. Была у врача. Он подтвердил, что я беременна. Леонид передёрнул плечами. Пусть Руфь расскажет свою историю до конца. Такие истории всегда имеют печальную концовку, жертва их событий боится бесконечного несчастья, но, поделившись былым горем, она вконец освобождается, становится счастливой и открытой для новых отношений. – Ты не ожидал, что я начну говорить об этом? Знаешь... Мой ребёнок хотя бы родился живым и здоровым. А дети Чернобыля? Ты ведь не до конца представляешь, что будет с припятскими женщинами, которые сейчас ждут детей. – Что? – Их заставят избавляться от детей, чтобы не было заражённых плодов. Дети, которые всё же родятся, будут... очень страшными. Понимаешь? Леонид медленно кивнул. Хижина плыла у него перед глазами. Спину сковало, словно в его позвоночник тыкал иглы невидимый садист. Он вспомнил мутанта из сна. – Ты очень бледный, – произнёс Бронсон. Руфь кивнула Бронсону и сказала Леониду: – Время «Пионерской зорьки» заканчивается. Наступают кошмары. – Я остановлю кошмар в своём городе, – произнёс Леонид. – Умоляю, не говори мне сейчас о женщинах, которые... Умоляю! Расскажи о своей дочери. Её появление – это ведь счастливый просвет в твоей жизни, твоё счастье. Ведь твоё счастье не только в карьере? Расскажи и об Энди тоже, чтобы после этого рассказа его не осталось в твоей жизни даже в воспоминаниях. Руфь продолжила рассказ. Сказка кончилась. Энди встретил новость о беременности Руфи безрадостно. Глаза его полезли на лоб. Его слова слились в какофонию обвинений и ненависти. – Мало мне с тобой проблем! – кричал он. – Готовить не умеешь. Убираться не можешь. Навязалась мне. Могла бы догадаться, что я тебя не люблю и ты мне не нужна. – А потом прозвучало самое страшное слово: – Аборт. Руфь похлопала глазами, в то время как вне времени и пространства, в хижине, Леонид спросил: «Ты позволяла ему над тобой так издеваться?! Да он же чёрт самый настоящий!» Руфь и сама понимала, что связалась с плохим человеком, но как же она любила его, как же страстно она куталась в него, вышибая любовь к Алрою. И вот, как бы там ни было, их связывал ребёнок. Та, давняя, Руфь плакала и говорила, что не станет убивать ребёнка. Она никогда не запрещала другим женщинам принимать такие страшные решения, мало ли, что может быть: несовместимые с жизнью роды, неизлечимые болезни, нечеловеческие условия, не позволяющие появиться ребёнку на этой земле. Но она – это не другие женщины. Её ребёнок появится! Энди превратился в монстра. Или всегда им был. Он обвинял Руфь в том, что она нагуляла ребёнка, и все прочие придирки – к готовке, к уборке, к работе, к внешности – меркли перед злобой на будущего малыша. Руфь собрала вещи и одним днём улетела обратно в Нью-Йорк. Позади остался монстр по имени Энди. Впереди – мама, которая должна была принять или не принять ребёнка; Руфь была уверена, что мама поругает её, прочитает тысячи нотаций, но примет её беременность. В самолёте Руфь включила плеер, по обыкновению найдя прекрасную русскую (советскую) песню «женщины, которая поёт» – её ещё называли Примадонной: «А самолеты улетают, тают, тают в облаках! И я в одном из них сжимаюсь, Маюсь, прячу слёзы в кулаках. И, между прочим, улыбаюсь. Боюсь, боюсь не улыбнуться. Ведь я же в первый раз пытаюсь Себя заставить не вернуться! Я в первый раз так поступаю Так поступали, поступали, но со мной! Я в первый раз так поступаю Так поступали, поступали, но со мной!» Все слова были понятны если не в переводе, то интуитивно. Пассажиры были самыми обычными людьми: мужчины в пиджаках, женщины в блузках, пожилые пары, дети... Руфь заострила внимание на мальчике, который игрался бело-голубой копией самолёта, словно юный бог, решающий за пилота, какими должны быть петли и виражи. Мальчика никак не устраивало, чтобы самолёт летел прямо. Перед мальчиком стояло два прозрачных стакана: с чёрной и оранжевой жидкостью – похоже на колу и фанту. Гул самолёта, приглушённый, впрочем, комфортными условиями перелёта, и отдалённость на один ряд и раз, два... пять сидений вперёд, плюс собственный плеер, который не хотелось выключать, не позволяли расслышать весь диалог мальчика с мамой, но по жестам и мимике было понятно, что мама просит мальчугана быть аккуратнее со стаканами. – Сейчас перельёшь, – явственно сказала она. – Вж-ж... Вж-ж! Вр-р! – продолжал баловаться мальчик, и вдруг... БАМ. – Кристофер, что ты наделал! – стала ругаться мама, когда фанта пролилась и ему, и ей на брюки, и на подставку для стаканов, и на пол. Кристофер как будто не услышал мать и продолжил играться. БАМ! Пролилась кола. Мать Кристофера, ругаясь пуще прежнего, достала салфетки, попросила губку либо тряпку у стюардессы, извинилась перед пассажиром, чьи брюки тоже пострадали. Что-то в этой картине было не так... Что-то зловещее, не похожее на детское баловство, было в пролитой фанте и в пролитой после неё коле. Молодая Руфь решила, что в её состоянии что угодно покажется ей зловещим, и закрыла глаза, успокаиваясь в мерном гудении большого самолёта. Кристофер тем временем умудрился сломать маленькую копию. Голос чёрта из табакерки вещал то, что Руфь если и услышала, то за всеми своими переживаниями забыла: «ГОСПОДА И ДАМЫ! 15:46 по Москве. И мы прерываем все наши телепередачи, чтобы возгордиться достижениями техники – самолётами. Браво, аэрофлот! Поаплодируем людям, вылетающим из окон! ШМЯК. Браво! А-а-а........... Блеск! Только сегодня и только сейчас! Такого вторника вы не видели даже во время Великой Депрессии! Дьявол, храни человеческую беспечность и злобу». В том пространстве, где переплелись судьбы людей со всего мира и сопутствующие их жизням всемирные катастрофы, оставалось всё меньше времени до того, как Руфь рухнула коленями на асфальт и первой, абсурдной, леденяще-горячей её мыслью, полоснувшей Бруклинский мост, была мысль: «Самолёт протаранил мои туфли». Руфь долго говорила о Сандре. История рождения и воспитания дочери была для неё дороже невнятного романа с Энди. Не только Леонид, но и Бронсон допытывался, что же чувствует Руфь к Алрою, может ли Алрой взять Руфь в жёны. – Скажешь тоже... – отмахнулась она от Бронсона. А сама стала грустной-грустной, и радостной, и счастливой в одночасье. Как только такое может быть? – Я бы хотела быть с ним. Больше всего на свете! Но у нас сложилась дружба. Так вышло. Зато это хорошая, крепкая дружба. – Алрой мог бы быть крёстным отцом для Сандры, – серьёзно произнёс Бронсон. – Почему я об этом ни разу не подумала? – спросила себя Руфь. – Когда мы выберемся отсюда, я поеду смотреть галерею Алроя. Мы с дочкой и мамой посмотрим его галерею. – Руфь нервно усмехнулась: – Лео, напиши мне. Я очень хочу, чтобы ты связался со мной по интернету. – Хорошо, – до конца не осознавая, как это сделать, пообещал Леонид. Все трое замолчали, а потом Руфь посчитала нужным добавить: – До конца двадцатого века не будет ни крушений лайнеров, таких, как «Титаник», ни масштабных взрывов, ни губительных последствий. Не ручаюсь за далёкое будущее, но до конца двадцатого века не будет. Я живу в двадцать первом веке и воистину горжусь этим! Впрочем, когда бы мисс Пэкстон ни жила, она могла гордиться ещё и тем, что наконец даже мысленно избавилась от тирана из Лос-Анджелеса.