Глава 21. Пища для ума

– Блин... – сказала Руфь. Уши советского гражданина и верующего мужчины свернулись в трубочку от звонкого: – Блядь! Мужчины переглянулись. Руфь сорвалась с места, подхватив сумочку. Бронсон в недоумении повёл рыжей бровью: – Чудны́е женщины будущего. Да и женщины вообще. – Да ну, – осудил Бронсона Леонид. – Ей живот прихватило. Вода у нас плохая. Запасы скудные. Руфь скоро вернулась. – Так и знала, – произнесла она. – Блин, должны были пойти пятнадцатого. – Что должно было пойти? – У кого-нибудь из вас есть?.. – недоговорила она. – А, ну да, у вас нет нет. Ауч!.. Аф! Руфь согнулась пополам. Леонид протянул к ней руки. – Что у тебя болит? – спросил он. – Душа у меня болит. Ай! – Тебе нужны салфетки? У тебя же есть влажные салфетки. – Да, точно, – с облегчением сказала женщина. Она вновь выбежала из хижины, сквозь боль посмеявшись, как это похоже на марафон. Дабы справиться с «женскими делами», зашла за толстое дерево, похожее на дуб. С удивлением Руфь отметила, что несколько таких же толстых, живых деревьев лишь недавно появилось среди стерильных деревьев-близнецов. Их зелёно-чёрная, как крылья жука, кора пахла свежестью и сыростью. Под деревом зеленел мох. Казалось, вот-вот – и в кустах пробежит заяц, а на кустах набухнут почки, распустятся листья и так быстро, как только могут, созреют ягоды, орехи. Где бы ни находился вход в Никуда – в местах силы, в паранормальных домах, в далёкой галактике или глубокой пещере, – приглашения получили не только они, трое людей, но и их время, их земли. – Здесь появится что-нибудь советское, американское и ирландское, – неожиданно для себя сказала сама себе Руфь. Голос? Голос её тоже стал объёмнее, живее. Как же хотелось назад, в родную Америку! И чтобы новые друзья тоже вернулись каждый в своё время! Надежда засветляла тревогу. Должно было случиться что-то хорошее... Боль куда-то ушла. Последним делом Руфь одёрнула платье, поправила поясок и хотела было возвращаться, так как влажных салфеток до того, как их нужно будет сменить, на ближайшие часа два ей бы хватило, но тут она увидела нечто совершенно удивительное. Поначалу она не сомневалась, что увидела галлюцинацию. Впереди, шагах в двадцати от неё, за ещё одним толстым и живым деревом появился... Леонид. – Лео! – позвала Руфь прежде, чем осознала, что Леонид не мог появиться с противоположной от хижины стороны. Да и на Леонида незнакомец был похож лишь бегло. Это был высокий, статный мужчина, лишь формой носа и глазами напоминающий Перегудова – да и то разве поймёшь особо издалека? – одетый в серый спортивный костюм, сливающийся с лесом. Рядом с ним появилась спутница – короткостриженная, с чёлкой набок, шатенка в таком же, только женском, сером спортивном костюме. Вдвоём они напоминали инопланетян, зовущихся в фантастике греями, только что головы имели обыкновенные, не с высокими лбами, и пальцы тоже самые обычные, человеческие, без присосок и щупалец. Будь они скрытнее и злее, их можно было принять за снайперов. Эти люди вели себя спокойно, будто бы знали, что это за место и что оно, в общем-то, безопасно, по крайней мере для них. – Леонид! Бронсон! – позвала Руфь. – Ничего не бойтесь и поешьте! – велела женщина на чистом американском. – Мы всё съели, – сама не поняла, почему пожаловалась Руфь. На её глазах мужчина и женщина исчезли. Справа появились Леонид и Бронсон. Они успели заметить новых людей и тут же ринулись им навстречу, но, подбежав к дереву, за которым те находились, не обнаружили ничьего следа. – Кто это был? – спросил Леонид. Руфь пожала плечами. В уголках её глаз блестели бусинки-заготовки для ручья слёз, который пока удавалось сдерживать. – Я не знаю. Женщина сказала «Ничего не бойтесь и поешьте!» – Руфь вновь поправила поясок. Боже, опять больно! Она постаралась стоять ровно, не кривиться лицом и, не имея ни таблеток, ни горячей ванны или хотя бы офисного туалета с горячей водой из-под крана, не выказывать не вовремя постигшую её менструальную боль. Леонид потерял дар речи и только и смог, что нахмуриться. Мужчина в сером спортивном костюме так же показался ему похожим на него самого, но это было, во-первых, невозможно... «Так же невозможно, как видеть Мирный Атом, Распад этой весной? Так же невозможно, как встретиться с ирландцем из прошлого и американкой из будущего?» – с напором спросило подсознание... А, во-вторых, чтобы сделать какие-то выводы об увиденных людях, нужно было увидеть их ещё раз, завалить их вопросами. А они просто исчезли! Бронсон с изумлением рассматривал верхушки деревьев, повторяя имя бога всуе и ссылаясь на чертовщину. Он хотел путешествия, а получил приключение, которое не забудет никогда в жизни, если только его жизнь ещё продлится. «Должна продлиться. У меня был долг перед семьёй, теперь к нему добавился долг перед парнем из Припяти» – прижал он руку к груди, к письму. – Эти люди не показались мне? – испуганно спросил Бронсон. – Нет, – заверили его в один голос. Бронсон прытью поскакал по лесу. Леонид и Руфь поспевали за ним, ставшим вдруг волком, одним из тех, кого уничтожили в Ирландии, лисом и охотничьим псом. Нигде подобно шторам и длинной мантии фокусника приоткрывало своё пространство. Во владении Нигде возникали новые, живые деревья, и здешняя природа копировала, являла собой ту же ирландскую зелень, пришвинскую природу, толстовские дубы. Руфь нашла куст малины и, не думая, что может отравиться неизвестной, лишь с виду напоминающей малину, ягодой, съела её. – М-м, вкусно! – сказала она и рванула следом за Бронсоном вместе с Леонидом, который в неё чуть не врезался. С правой стороны веяло озерной свежестью. Ах, если бы это место было не мистическим, неизведанным, а простым островком родной земли, всем троим можно было бы отдохнуть здесь со своими родными и близкими, с друзьями, с семьями. Да и просто: им троим. Бронсон бы занялся национальными блюдами, Руфь – шашлыком и напитками, Леонид – помощью им двоим и песнями под гитару. Схожие мечты притянули друзей, как магнитом. Бронсон прислонился рыжей головой к стволу раскидистой ольхи. Солнце до того красиво освещало и полосовало его лицо, измождённые губы, оберегающие голубые глаза веки (и те в веснушках!), что с него можно было написать картину «Ирландец на отдыхе» или «Уставший ирландец», смело причисляя её как к портретам, так и к пейзажам. Как под крылья сказочной птицы, под тень кроны с разных сторон встали Руфь и Леонид. – Мы не нашли тех людей, – подчеркнул очевидное Леонид. – Их здесь нет. – Может быть, они ещё появятся, – рассудила Руфь. – Нигде играет с пространством и временем по своим правилам. Может, мы увидим их минут через двадцать, а может, через несколько часов. – Через несколько часов я бы хотел проснуться и пойти в школу... Только теперь я знаю, что учиться в Припяти я не смогу. Знаешь... Кроме того, что я вытащил из воды Бронсона, я никогда не спасал людей. Уроки ОБЖ и рассказы о подвигах солдат не научили меня спасать сотни жизней. Бронсон на миг нахмурился. Он уловил и запомнил, скорее, подсознательно слово «солдаты». Руфь кивнула: – Всегда есть какая-то фигня, которую надо сделать, но которой тебя никто не учил. В американских школах этому тоже не учат. Некоторые вещи нужно научиться делать самому. – Но я.... Я ведь помогу, – отозвался Бронсон, ни на минуту не забывая о письме. Блаженному и расслабленному, ему даже сейчас было не занимать ответственности. – Под ольхой так хорошо, – произнёс он, едва наблюдая за происходившим вокруг, но слыша и понимая друзей, интуитивно понимая, что такое «ОБЖ». – Это мы посадили ольху в Нигде. Не верите? Мы это сделали силой мысли. – С этой самой мысли он перескочил на другую. – Я, старый хрен... – Тебе лет двадцать пять! – возразила Руфь. – Какой из тебя старик? – Я, старый хрен, не родил ни сына, ни дочери, и дом не построил. А дерево – вот оно, надо мной! – он задрал голову, прочесав затылком о кору. Кадык на длинной худой шее напрягся. – У тебя всё ещё впереди, – заверила Руфь. – У тебя тоже, – повернул к ней лицо Бронсон. Руфь хмыкнула и улыбнулась с лёгкостью, которую давно не могла себе позволить. Их всех ожидали невиданные трудности, их судьбы полнились загадками, а поддержка ирландца подарила надежду и свет, прогоняющий всякую тьму. Благородный бедняк Бронсон О`Брайен перестал быть для мисс Пэкстон мертвецом и стариком. Он был настоящим мужчиной, достойным новым жителем старого Нью-Йорка. В том, что он в конце концов попал на «Титаник», распорядилась Судьба, а не случай. Листья ольхи зашелестели над головами троицы, и только-только уставшие путешественники во времени зажмурились, готовые на минутку продлить блаженство, приблизиться к нирване и бог знает что ещё испытать, позабыв о бедах и проблемах, когда самый расслабленный из всех Бронсон заорал. Он широко открыл глаза и кричал, как Шурик в начале фильма «Иван Васильевич меняет профессию», или как из того же фильма Федя, когда увидел «демонов». Леонид не понял, в чём дело, начал было тоже кричать, запнулся, а когда осознал, что происходит, сорвался на новый крик. – Что за?.. – спросила Руфь. Она велела мужчинам замолчать. Её интересовала и нисколько не пугала женщина, появившаяся из-за тополя. Нет, это была не короткостриженная шатенка в сером спортивном костюме, а низенькая черноволосая девчушка с чёрными бровями и алыми, перекошенными от испуга устами. Руфь кинула на Леонида взгляд «Поговори с ней, потому что я её не понимаю, но думаю, что ты понимаешь», когда девчушка выставила, как щит, натруженные руки, осторожно двинулась к незнакомцам и заговорила: – Господи... – Не «Господи», а «Господы». Руфь заморгала, пытаясь отыскать в памяти такую «г», которая похожа не на русскую «г» и не на «джи», а на проглоченную «кх». – Проба-ачте. Я не розумiю, що робиться. Она давилась слезами, собирая в кулак солёную тревогу. Солнце, как маслом, мазало её волосы. Грубая сорочка-кошуля, белая сама по себе, посеревшая от работы, позеленевшая от травы, покрывала худое тело. Зелёно-красная юбка, защитная и стискивающая, уходила к ногам в сапожках, которые никогда не видела Руфь и не припоминал Бронсон. Зато Леонид видел в книжках и в музее на Лаврской в Киеве. – Спокiйно, – сказал Леонид, сделав шаг навстречу женщине. – Ми добрi люди й не скривдимо вас. Ми давно тут. – Скiльки? Багато рокiв? – насторожились женщина и отшатнулась от странной для неё троицы. – Нi. Декiлька днiв. – О чём вы говорите? – полушёпотом спросила Руфь. Была бы она дома, с книгами, с интернетом, или в Нью-Йоркской публичной библиотеке, она бы взялась за изучение нового языка. Экономика экономикой, но точные науки и взгромоздившиеся на небо офисы – это только каркас жизни, а основа, фундамент – это языки. Однако здесь, «в полевых условиях», легко было выучить только отдельные фразы. Спокойной учёбе как-то немного мешали страшилки о предстоящих катастрофах. «Титаник». Чернобыль. И... что ещё? – Я объяснил, что мы добрые люди и не обидим её. Она спросила, как долго мы здесь. Я сказал, что несколько дней. – А де iншi? Парубко, чи не знаєте ви? – женщина снова приблизилась к троице. Она то приближалась, то удалялась, как смычок, и голос её звучал, как скрипка. – Ви про людей у сiрих костюмах? – Я не бачила людей у сiрих костюмах. Я кажу про англiйську жiнку, що в хатинцi, – женщина кивнула в сторону хижины, – поставила до вази червону троянду. Вона жебонiла, що не любить Йоркiв. Вона боïться, що бiй мiж Ланкастерами й Йорками затягнеться, наче Столiтня вiйна. Я запевнила ïï, що цього не буде. Й я кажу про чоловiка з майбутнього, який покинув Нiмеччину, бо йому щось не подобається в своïй краïнi. (И хотя Бронсон меньше всего понимал язык незнакомки, на слове «Нiмеччина» он вздрогнул, как ранее – на слове «солдаты»). Вони кудись щезли! Можу щезнути й я. Я боюся цього. Хоча це було б добре, якби я потратила додому. Менi дуже треба додому. Разговорный русский, украинский, английский. Смесь волнующихся голосов. Шелест ольхи. Нежность берёз, сотворённых этим местом, будь оно Нигде, Nowhere или Нiде. Леонид легко выяснил, что женщину зовут Мирослава, представился сам и представил своих друзей. – М' мыроуслава, – попробовала имя на вкус Руфь. – М'мы... роуслава. Столь же легко Леонид узнал, что Мирослава родом из Смелы, из-под Черкасс. Недавно она родила дочку, которой дали имя София. Мирославе разрешили побыть с Софией только три дня, а на четвёртый погнали работать. «Дали побыть с ребёнком только три дня, а на четвёртый погнали работать» – Леониду, который проходил «Микола Джеря» Ивана Нечуя-Левицкого, эта ситуация была весьма знакома! Софии вот уже год. Ей ещё нужно материнское молоко, ей ещё нужна материнская ласка, даже если матери трудно стоять на ногах, а глаза-очи сами собой слипаются. Её мужа, Гриця, недавно не стало. Старенькие бабушка с дедушкой, родители Мирославы, не справились бы с работой на пана, на себя и с внучкой. – На какого пана? – спросил Леонид по-русски. Мирослава нахмурилась. Оглядела всех троих, как привидений. Прислонила ладонь к устам: – Ви звiдки? – Она угадала в Леониде земляка, который «не цурався» другого языка, а это могло означать серьёзный поворот в истории... Были ли готовы к нему простые смельчане? Она перевела взгляд на Бронсона и ошибочно приняла его за немца, видимо, оттого, что уже встретила человека из Германии. Руфь была для неё диковинным зверьком, с настоящими глазами, но в престранной одежде и с искусственными волосами; заморская дивчина. «Из Припяти». Конечно, Леониду хотелось ответить так. Но Припять основали четвёртого февраля 1970 года, а Мирослава была... после всех путешествий во времени не оставалось сомнений, что её жизнь проходила на панщине. Леонид решил не шокировать её Припятью и «Титаником» и, пока его друзья пытались понять, о чём он говорит, сказал так: – Я теж украïнець. Проте в моєму мiстi багато наших людей розмовляють росiйською й iншими мовами. Це, – Леонид показал на друзей, – iрландець Бронсон й американка Руфь. – Господи! Мамо! – крикнула Мирослава и потеряла сознание. Друзья бросились к ней. Бронсон успел подхватить бедную женщину под плечи. Леонид и Руфь замахали руками, как опахалами. – Тень! Вода! – крикнула Руфь. Леониду было сложно перестроиться на три языка сразу: в последнем для всех припятчан семестре у него в расписании не стояли одновременно русский, украинский и английский. – Не тупи! «Don't be stupid!» до него дошло быстрее, чем «Shadow! Water!» Человек, спасший утопающего, нашёл в себе новые силы. Он помог Бронсону оттащить Мирославу под ольху и там уложить на изумрудную траву. Бронсона охватил гнев. Почему такая нежная и в то же время сильная, красивая женщина ввинчена в рабство, почему должна работать на каких-то панов?! Тысяча девятьсот двенадцать минус тысяча восемьсот шестьдесят один – сорок пять лет назад отменили крепостное право, и было чудовищно видеть, как кто-то всё ещё проживает несправедливое прошлое. А будущее... В будущем тоже будут и рабство, и революции, и войны. Дьявол пораскинет картишками и вместо дамы, вальта и короля выберет страшных людей, имя одного из которых Бронсон узнал, а вместо цифр от двойки до десятки выберет даты катастроф и смертей. Всё-таки нехорошая эта игра, карты... Которой недавно так беспечно забавлялись пассажиры третьего класса. А ещё О`Брайена вновь посетила мысль о семье, и подсознательно он приме́рял на себя роль почившего мужа Мирославы, а село или городишко Смела – Смела? Что это? Baile, bailte? – своей будущей жены, пристанище любви, обитель счастья, показался ему настолько прекрасным, родным, что любая Америка перед ним меркла! Гигантская медная француженка, позеленев, опускает факел перед живой женщиной, в пятьдесят пять раз ниже неё. Будь Бронсон Эдвардом Смитом, у него бы даже мелькнула мысль развернуть «Титаник» к европейским берегам. Руфь убежала в хижину, как спортсменка – с низкого старта, и прискакала обратно с водой в банке из-под колы. – Э-э... – оценил Леонид несоответствие красно-белой жестянки с изображённым на ней зелёным горлышком с эпохой Мирославы. – Спасибо! Бронсон освободил ворот девушки. Леонид плеснул воду на свою ладонь, затем – на её лицо. Мирослава очнулась. И тут случилось невообразимое даже для Нигде, в котором приключилось уже всё, что могло приключиться. – Вроде бы рабство давно отменили, – сказал Бронсон, виновато поводя плечами как будто перед ирландским народом, жившим не очень-то хорошо. Леонид кивнул и сказал Мирославе на их родном языке, ïхньою рiдною мовою: – Ви з якого року? – Що?.. – Мирослава прищурилась, видимо, и до Леонида, Бронсона и Руфи припоминая встречу с людьми из разных эпох. – Зараз тисяча вiсiмсот шiстдесятий рiк. – За рiк вже вiдмiнять крiпосне право й не буде панщини. Мирослава глубоко вздохнула. Тело её пронзила судорога то ли боли, то ли облегчения. Лёгкий, летний ветер, прибывший сюда из настоящего, живого мира, прорвавшийся сквозь неизвестный портал, подхватил и буквально рассыпал её дух. Вслед за нитями волос и подолом юбки исчезла вся Мирослава. На её месте осталась сочная трава, на которую, как вино из кувшина в «Мастере и Маргарите», пролилась вода, остававшаяся в банке. Руфь вскрикнула и тоже глубоко вздохнула. Леонид покачал головой. Бронсон стал было молиться, но бросил эту глупую, как ему вскоре показалось, затею. – Она не умерла? – спросила Руфь. – Я не знаю. Я не знаю. – Леонид вдруг уверенно сказал: – Нет. – А что ты ей сказал? – Правду. О том, что крепостное право отменят через год и панщины не будет. В глазах Бронсона вспыхнул огонёк: – Так это и есть ключ! Понимаете меня? Нет?.. Леонид, ты понимаешь? Руфь? Человек исчезает из своего времени, появляется в Нигде, а когда узнаёт всё о будущем, возвращается домой. Мы можем спастись тем же образом. Глаза Руфи так же засветились, но тут она поникла: – Да, но... Мы, например, сказали тебе о трагедии, назвали имя самого страшного правителя твоего века, а ты после этого не возник на «Титанике». – И меня что-то не переносит в Припять, – сказал Леонид. – Возможно... – Бронсон коснулся подбородка. У него уже проклюнулась борода, и отдалённо он напоминал лепрекона (только не злого) или Отца Рождество, Даиди-на-Ноллаига. – Возможно, мы ещё не всё сказали друг другу. Но я знаю, что весь курс истории нам тоже не нужен. Нам нужна сейчас наша дружба. – Так всё-таки нам нужна история или дружба? – раздражённо спросила Руфь. – И то, и то. Мы должны пока что быть вместе. Недосказанные слова найдутся сами по себе. А потом вы поможете мне спуститься на воду, и я исполню свой долг. – Как всё просто! – сказала Руфь. – Мы ведь так и решили, – напомнил Леонид. – Что ещё остаётся? – Да уж. Всего-то... «Ничего не бойтесь и поешьте». Я не боюсь. Я устала и раздражена. И я действительно хочу есть ещё, так что пообрываю ягоды и запихну их в рот. – Не помыв? Я бы не рисковал, – сказал Леонид. – Давайте поговорим в хижине, – предложил Бронсон. Руфь плеснула руками: – Вот только это мы и делаем. Давайте. «Что ещё остаётся?» Это спорт такой. Раз, два. Три, четыре. Раз, два. Три, четыре. «Ничего не бойтесь и поешьте». Раз, два. Три, четыре. Раз, два. Три, четыре. Эстафета для тех, кто не может вернуться домой. Посреди пространства, живущего по знакомым и неизведанным физическим законам, среди ледяного и тёплого, сурового и ласкового озера, вплетённого в бесконечный, пробуждающийся, мимикрирующий лес, не появилось ничего, напоминающего путь домой. Не имея ни решёток, ни охраны, хижина, однако, вновь стала тюрьмой. «Мы собирали Богдана в школу. Ему нравилось, как пахли новые тетради, ручки, карандаши, пенал, как блестел альбом для рисования. Лёня вспомнил запах своих первых школьных принадлежностей и как первый раз его посадили с Валей Одарченко, а он не сразу запомнил её имя, и не знал, что потом его соседкой по парте станет Ляля Няшина, не знал никого. А потом запомнил всех. А потом в его жизни появилась я. – Ты вспоминаешь такую дребедень, – сказала я. – Это не дребедень, – ответил за папу Богдан. – Не дребедень, – подтвердил Лёня, поцеловав меня. А я вспомнила отца... То есть я никогда его не забывала. Просто были дни, когда я могла спокойно есть, пить, воспитывать и любить Богдана, могла работать, и дни, когда мне вдруг остро не хватало папы. Это состояние похоже на грипп: ты вдруг подхватываешь вирус и чихаешь, кашляешь, не можешь от него избавиться. На выздоровление требуется время, которого нет, потому что жизнь идёт своим чередом. Притянутые магнитом, мы с Лёней чувствовали, когда наши полюса ненадолго становились двумя плюсами, швыряя нас на две разные дороги, которые в конце вновь сходились. Так случилось и в тот августовский день. Леонид уже наметил поход в библиотеку, а я, оставив Богдана на бабушку (впрочем, нашего парня иногда можно было оставить одного; мне на ум приходили Руфь и Америка, в которой по закону этого нельзя было делать, но мы всё-таки жили не в Америке), решила пойти к папе. ПАПА... Сколько чувств в четырёх буквах! Мне не передать на бумаге, как щемит в глазах и больно сердцу. – Мам, может, оставим Богдана одного? Поедешь со мной? – предложила я, тут же мысленно отказываясь от такого варианта. – Или я могу отложить поездку? – Нет. Сегодня я не могу, – мама имела в виду совсем не занятость. Я обняла в прихожей Лёню, вернулась, обняла маму и не в чёрной, но в тёмной одежде сама поехала на Берковецкое, по пути заехав за гвоздиками. Таксист, колесящий по Киеву, низенького роста, с чёрными жёсткими волосами и смуглым лицом, сказал «Сэйчас, дэвушка, быстро приедем», а потом двигал челюстями, как будто жевал жвачку, и кое-где гнал так, что я подумала: «Блин, я хочу попасть на Берковецкое живой». В зеркале заднего вида, возвышающемся над нашими иконами вкупе с не нашими звёздами, отражались зоркие карие глаза лихача. А мне так хотелось увидеть в нём волну песочно-медных волос. Сквозь пространство и время я хотела услышать: «Мимо сослуживца дома без сюрпризов не хожу. Вести из райисполкома я о нём все расскажу». «Опа, опа, осенняя прохлада». Где же ты, осенняя прохлада?.. – Стэцэнка. Прыехали! Я расплатилась с таксистом, и меня подхватило моё время. Иногда, когда я осознавала, что все мы движемся в будущее со скоростью одна секунда в секунду, мне удавалось почувствовать то, что, по моему мнению, чувствовал Леонид, перемещаясь в Нигде и из Нигде. И всё равно это была не полностью моя история; нашей и только нашей была любовь, и меня устраивало, что путешествия во времени занимали где-то десятую роль в жизни. Что ж, время, прошлое и настоящее, встречай меня! Ухоженные плиты и чужие яркие венки привели меня к родному отцу. Белым по мрамору было высечено: «Лебедев Руслан Сергеевич. 1955 – 1990». Лучи играли на вмятинах букв, и мне казалось, имя на камне сейчас сотрётся, окажется в папином паспорте, в свидетельстве о рождении, в его водительских правах, только не на камне. Могила исчезнет, как в третьей части «Назад в будущее». Папа предстанет рядом со мной живым. Я положила две гвоздики перед едва ли объёмным, высеченным на мраморе улыбчивым папиным лицом и проплакала, вновь отойдя от привычного ощущения времени. Слёзы текли как будто в двух временах сразу, а может быть, заливали все годы с пятьдесят пятого по девяностый. Они были горячими, но не настолько, как радиоактивная вода, в которую спустились Ананенко, Беспалов и Баранов, чтобы открыть запорные краны. Я жила светом и трагедией. Я жила святой дочерней любовью, не являющейся предательством любви жены и матери. Солнце, свидетель гибели динозавров, жёлтый пшик на лоне Вселенной, вселившее веру, надежду, любовь в мои шестнадцать лет, но освещающее Америку, не видящее воочию взрыва, перекувырнувшего мою жизнь, забыло том, что тоже радиоактивное, и перестало меня жарить. Оно дарило размеренное тепло. Ветер обласкал волосы, как когда-то подле «Прометея». Я мысленно поблагодарила солнце и ветер, а вслух произнесла: – Папа, я люблю тебя. Спасибо, что ты у меня был. Мне показалось, на мои плечи легла чья-то рука. Вздрогнула, обернулась – никого. Наверное, мне показалось. Я могу поверить в путешествия во времени, тем более у меня есть доказательства, что они возможны, но мне сложно поверить в то, что меня хотел утешить папа-призрак. Но ведь я поверила, да?.. Среди чернобыльцев, ликвидаторов люди знают Александра Лебедева, Сергея Лебедева. Николая. Владимира. Юрия. О моём отце, Руслане Лебедеве, знает не так много человек. Но он тоже герой! Он не лежит на Мытинском, он не умер сразу. Болезнь ела его четыре года. Я нашла новые слова любви и благодарности и пропустила их через сердце. Напоследок, когда моё боковое зрение выхватило чьи-то чёрные фигуры, а слух тронул шум машин за калиткой, я повторила: – Папа, я люблю тебя. Спасибо тебе за всё. Ты всегда в моём сердце. Обратно я шла с мыслью, что Руслан Сергеевич остался и в сердце Леонида. Иначе бы Лёня не приходил сюда вместе со мной и один столько раз. Иначе бы он не заботился об отце, когда тот был ещё жив. О боже, сколько горя на нас свалилось! Господи, как мы оказались слабы и сильны! Обратно меня повёз уже русский таксист. Ну, то есть украинский. Я не знаю. Никогда не делила наших людей на тех и других, «своих», «чужих». Я беззлобно видела отличия славян от восточных и западных людей, но насчёт украинцев и россиян у меня границы стирались. Когда я расплачивалась с русским/ украинским таксистом, коренастым и рыжеватым, в зеркале заднего вида я увидела отца. Должно быть, это было всего лишь видение, мой мозг баловался, цинично обманул меня, потому что спустя несколько секунд я, разумеется, увидела отражение того же коренастого, рыжеватого мужчины, живущего здесь и сейчас, а не где-то там в заглухающем, как мотор, СССР. До меня только дошло! Почему до меня не доходило-то столько лет?.. Папа был похож на Андрея Миронова! И костюм его серебристый, как для фотоателье... Это же был в точности костюм Козодоева из «Бриллиантовой руки». Моя наивная, но целостная любовь к актёру была продолжением дочерней любви. Забавно... Лёня, стесняясь, упомянул однажды о вожатой, похожей внешне и добротой на меня. Выходит, и его любовь ко мне родилась раньше наших отношений в десятом классе, а зелёный бинокль был каплей прощённой мной глупости в океане этой любви. Михаил Афанасьевич, мессир, как бы вы написали о нас? «Любовь выскочила перед нами, как из-под разъярённого блока выскакивает радиационный огонь, и поразила нас сразу обоих!»? Не знаю, что поменять в словах о молнии и финском ноже, они на своих местах и нет метафор сильнее. «Она-то, впрочем, утверждала впоследствии, что это не так, что любили мы, конечно, друг друга давным-давно, не зная друг друга ближе, чем людей из параллельных классов, никогда не видя друг в друге пару, и что она лелеяла мечты о другом человеке... с которым во сне ела виноград... и он там, тогда... в «Орлёнке»...» Будь мы героями классики, о нас бы написали так. – Быстрее, пожалуйста, – поторопил меня «коренастый». Я вновь отдала гривны не просто за такси, а как бы во Вселенную. Я сунула бумажки с Иваном Франко и Богданом Хмельницким в пояс астероидов, как трамвайный билет – в компостер (хотя руки и карманы таксиста ни на то, ни на другое похожи не были), с посылом, чтобы жизнь на других планетах развивалась не по нашему плану. Знаю, что когда-то Лёня фантазировал, какой могла бы быть жизнь на других планетах. Боюсь, он был чересчур оптимистичен, и физически развитые инопланетяне повторили бы наш опыт войн, революций и взрывов, жестокости и беспечности. Оказавшись дома, занимаясь Богданом и своими делами, я поймала отражение своих, как из-под паранджи, глаз в декоративном прямоугольном зеркальце. По одним глазам во мне угадывалась не девушка, а женщина, не замученная, но занятая, одна из многих живых на этой земле. И я почувствовала такой прилив благодарности и тепла ко всему хорошему, что происходит ЗДЕСЬ, что про инопланетян больше не думала. Нам есть о ком думать. – Малогабаритная наша квартира, – сказала мама, войдя на кухню. – Богдаша в Денди сидит. У той американки (она говорила про Руфь, мы все знали про Руфь), наверное, хоромы? Я пожала плечами: – Не думаю. Сколько там? Раза в четыре больше жителей. Какие хоромы? Нью-Йорк – он муравейник. «Кто-то лапку сломал – не в счёт». Мама обняла меня. Мы поплакали над отцом. – Надо жить, – успокоившись, сказала мама. – Надо жить. Мне с неделю хотелось – который раз в жизни! – поехать в Святошинский район, к памятнику ликвидаторам, но теперь я отогнала эту мысль. Память памятью, я ездила много раз к памятнику, не только к тому, и к отцу, сама и с Лёней, сама и с мамой, но больше нечего терзать душу. Действительно: надо жить. Мама посмотрела в окно: – Лето кончается. – «Ско-о-ро кончится ле-то», – у меня что-то Цой в голове закрутился. Мама вздохнула: – Вот так ждёшь беды в плохую погоду. Думаешь: поскользнёшься, обеднеешь, в машине перекувырнёшься, расстанешься и места себе не найдёшь в октябре, в ноябре. В слякоть, стужу. А надо же как!.. Весна, апрель. Плохое может случиться и в хорошую погоду. Хорошо, что сейчас у нас всё хорошо. Только где муж? В последнем предложении мама резко сменила интонацию, словно хотела добавить: «Объелся груш». Ну это она шутила. Она обожала Лёню, любила, как сына, но чувствовала и не очень одобряла причину, по которой он ушёл без меня. Её напрягали наши научно-фантастические и мистические приключения, моменты, когда Лёня окунался в них с головой, ища ответы на вопросы. Да, без помощи ирландца из начала двадцатого века и женщины, которая, может, сейчас ещё и не попала в воронку времени, нам было бы гораздо хуже, и мама не имела претензий к этим людям. Но ей не нравилась степень ужаса, на который был способен человек. Она считала неправильным, что необычным законам природы, целому параллельному измерению, приходится выдавать себя, рушить знакомое нам представление о мироздании, чтобы воспитать и направить нас. Дать оплеуху. Вот и сейчас мама, прокрутив про себя все эти мысли, вслух сказала: – Это неправильно. – А получать знания правильно? – спросила я и поспешно добавила: – Наш Лёня получает знания о разных эпохах. – Поэтому он подался в историю и социологию. У меня спало напряжение. Как будто мы с мамой поспорили и помирились, хотя её мнение и не мешало нашему миру. Оставалось дождаться мужа и расспросить о том, что ему удастся или уже удалось узнать».

Из дневника Лики Лебедевой

«Повзрослев, мы, бывшие одноклассники, взялись работать руками и головами. Нам хватило Припяти и не хотелось Афгана – горячей точки на отрезке восьмидесятых-девяностых. Мы рано женились. Нужно было обеспечивать молодые семьи. Никто и не думал о том, чтобы «ездить» на крепких ещё, не старых родителях. Мы не имели морального права расслабляться в стране, вырастившей нас совестливыми и трудолюбивыми. Когда мы поняли, что страна загибается, тем более не стали опускать руки. Я испытал ненависть к происходящему... Я понял, почему Руфь долго не могла сказать мне о распаде государства (помимо того, что я бы только об этом и думал вместо мыслей о спасении от радиации): я бы начал ненавидеть гораздо раньше, начал бы ненавидеть ни за что ЕЁ, с остервенением, по сравнению с которым моя дурная с ней ссора была бы только цветочками. Ещё раз. Я – «консерва», а не «левак». Думающая, исправляющаяся, но «консерва». Мои тёмные черты способны притянуть абьюзеров, псевдопатриотов, болезненно религиозных людей, маменькиных сынков и прочий сброд, в свою очередь называющий сбродом нормальных оппонентов. В том, что тёмные черты не развились, я во многом обязан живой Лике, прогрессивной Руфи, неординарному Бронсону, материально и духовно богатому Диме, родителям. Потом что-то щёлкнуло, переменилось наконец в другую сторону, и я увидел хорошие перемены. Я увидел новизну, возможности, свободу. Я понял, что в первую очередь, чтобы быть хорошим, нужно... да просто быть хорошим, какая тут может быть расшифровка? Интересно, что именно мы – ну, не ангелы, конечно, просто хорошие люди – так боимся новой успешной работы, высокой должности, выгодной сделки, дорогой покупки, дескать, нас это портит, губит. Задавались ли этим вопросом бандиты, оборотни в погонах, вышибалы, властные жирдяи? Наверное, нет. «Лёня! Лёня! Изменяешь себе!» – подумали бы о моём переменчивом отношении к вещам люди, знающие о моей консервативности. Но я скажу, что изменил отношение лишь к новым ХОРОШИМ вещам. Есть вещи, которые я по-прежнему считаю дерьмом, только вот ни к новому, ни к запретному они уже не относятся; это грязный поток, которым прорвало плотину, и я говорю в частности о секс-индустрии, построенной не на любви, а на насилии, ДЕМОНстрируемом нам на экранах. Я занимался разной работой. Был сантехником и раздатчиком газет, мебельным мастером и заместителем администратора в гостинице «Foreign tourist», куда меня взяли со знанием английского. Тогда я мог купить Лике каракулевую шубу, но она попросила экомех, в итоге купили экошубу. Далее – историческая кафедра и социология. Я не мог не прийти к этим областям после того, как переместился во времени. Это был, прошу прощения за тавтологию, вопрос времени. Кто я? Кто я был? Кем я буду? Кто – они? Кем они были? Кем они будут? Вот вопросы, которые меня волновали. «Напиши Руфи» – говорила Лика, понимая, что ответы на вопросы стоит искать в том числе у неё. А я чувствовал, что ещё не время писать. Вот-вот, скоро я напишу ей, но не сейчас. Что-то должно произойти, что-то должно стать толчком помимо внутреннего желания. «Тогда иди в библиотеку, – сказала Лика. – В фантастике путешественник во времени всегда идёт в библиотеку». Хех, точно. Первым делом я исследовал не киевские, а московские библиотеки. Летом мы ездили к Соколовым. На поезде «Киев – Москва», ушедшем в прошлое... «Светлое» будущее подкинуло нам много сюрпризов, и лишь спустя время можно было оценить честность, относительные спокойствие и радости «лихих девяностых», которые, выйдя на замену Союзу, неплохо справлялись с должностью «и.о. СССР». Знать бы обо всём, что будет до трёхтысячного года! Как говорил Воланд: «для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок», называя как раз тысячу лет. Нам бы собой, своей семьёй, управлять... Я не был ни Президентом, ни депутатом, чтобы управлять другими, хотя чего-то такого ожидали от меня прозрачно-зелёные призраки правителей из давнего сна. И опять всё сводилось к тому, что самой мощной предсказательницей стала Руфь, но время, о котором она могла знать тогда, в Нигде, истекало... оставались последние песчинки в песочных часах. Димка, Дмитрий Геннадьевич, встретил нас на Киевском вокзале. Он, как всегда, поздоровался со мной, затем с Ликой, затем – наклонившись, с нашим сыном: – Богдан Леонидович собственной персоной! Вы к нам надолго привезли родителей? – На всё лето! – ответил Богдан. – Не на всё, – сказала Лика. (Мы приехали на июнь). – Этому товарищу ещё в школу. А то в августе поедем с корабля на бал. – Кораблей и балов не надо. Пароходы и приёмы обещаю! – звонко сказал Дмитрий и напел «На-на, на-на-на, на-на, на-на», типа «Как провожают пароходы». Он взглянул на вокзальные часы, прикидывая, насколько хорошо серая башня принимает бизнесмена в лице бывшего припятского школьника. Нормально принимала. Не пошатнулась, как Пизанская, стояла себе истуканом. Мы пошли к выходу. Оттуда, с Киевского вокзала, собственно, не только оттуда, а отовсюду на северо-западе Москвы, виднелась Москва Сити. – Строят... – скорее, осуждающе протянул Дима. Вот они-то, башни Москвы Сити, в самом деле принимали не всех. Офисы в них стали либо пристанищем крупнейших, честных фирм, с которыми, однако, даже богатый Дмитрий Геннадьевич не чувствовал ничего общего, либо рассадником мошенников: улыбчивых, с ножами за спинами, лжеброкеров и прочего сброда в дорогих лохмотьях напрокат. Я назвал происходящее «МММ на минималках», вот только Сергея Пантелеевича «Уроди» там не хватало. Дима думал о курсах вождения, но до своего автомобиля вовсе не от лени, а от страха перед дорогой не дошёл. Он пользовался такси под лозунгом «Чай не царь!» или «Чай не цаца» либо нанимал водителя на день-два или сколько потребуется. Тем летом он нанял водителя на «Хонде Сивик», и водила повёз нас в сторону Багратионовской. На Багратионовской у Димы была квартира. Была семья. Такая же счастливая, как наша! Жена. Ребёнок, поздняя девочка, на три года младше Богдана. – Если что, – сказал Дима, глядя на Богдана отцовской любовью (но не на Лику – мужниной, не подумайте дурного), – зима, весна – как всегда, приезжайте. (Я начал было за библиотеку). Похлопочу, устроим товарища в школу. Только... – прикинул он, – в августе, сентябре, может, начале октября меня здесь не будет. – Опа! – обрадовался я за друга. – Командировка? – Вроде того. Улетаю. – О-о-о... – протянули мы с Ликой. – Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, – потише сказал Дима. – Всё должно получиться. Я подумал «Если у тебя получилось подарить новую жизнь своей жене, а у вас обоих получилось создать ещё одну жизнь, а ваше средство для жизни – это бизнес, то у тебя и дальше получится всё» (или примерно так, спутанней, проще), а вслух сказал: – Дим, мне бы в библиотеку попасть. Хочу посмотреть кое-какие... исторические сведения. Упоминания о конкретных, не известных всему миру людях. – Газетные сводки? Ретро? – Ну, вроде того. Я не знаю, где конкретно искать. – Можно начать с интернета. Купи карточку или я тебе куплю. Умеешь пользоваться интернетом? Я подумал о Руфи. О том, как обещал ей написать, но всё так же чувствовал, что ещё не время, а когда будет время, я пойму. – Спасибо. В интернете поищу тоже. Но я подумал раскопать библиотеку. – Археолог, – улыбнулся Дима. Я пошутил. Он пошутил. Но внутри у меня сидело напряжение, как перед экзаменом, и оно передавалось всем в машине, может, даже водителю. К счастью, моё напряжение не помешало водиле сориентироваться на светофоре и помчать в сторону Кутузовского проспекта. – Да, собственно, без проблем, – сказал Дима насчёт моего вопроса. – Библиотеки открыты. Я бы открыл их для тебя, если бы они были закрыты, ну а так... о чём разговор? Здесь недалеко Волошина. Российская государственная библиотека. – Во-во! – Ну это просто музей! Вы же знаете. Некрасова на Бауманской... Слово за слово. Мы поговорили о библиотеках, я внимал рекомендациям Димы, потом мы стали говорить о детях. Где-то там, под грудями, чуть поросшими мужскими волосами, в глубине изнашивающихся сердец, сидело страшное слово «Чернобыль»; сидело и молчало, мы выпутались из этой беды... почти. Я убедил себя, что глаза Лики заблестели от света, стрельнувшего в окно с её стороны, но на самом деле знал, что она вспомнила отца, что, когда мы вернёмся в Киев, она, со мной или без меня, снова поедет на кладбище. Спустя время появятся всякие недопсихологи, коучи, которые научат людей «прорабатывать травмы», то есть – в большинстве случаев – отнестись к боли беспечно, как будто не было никакого почившего близкого человека. – Смотрите, Поклонная гора! – со смесью радости и печали, свойственной только детям, не сформировавшейся в цельную светлую тоску, воскликнул Богдан, когда мы проезжали Парк Победы. – Да, Поклонная гора! – сказали мы. Издалека она казалась крупнее, чем вблизи, вопреки закону перспективы. Память о ещё одном горе. Выпускаем «Мирный Атом», воюем... Вот – мы, люди, ̶б̶л̶ Надо сказать, что, несмотря на эпизоды волнения и грусти, день прошёл хорошо. Приехали, устали, поели. С Богданом повозились. Лика потолкалась в Диминой квартире, прошла в гостевую комнату и завалилась спать. Разморило её, да и меня тоже. Кончилось всё тем, что наша семья втроём дрыхла в одной комнате, Димина семья – во второй, а третья, гостиная, пустовала, если, конечно, можно назвать пустым стол, как на Новый год, только без ёлки. Я жаждал узнать о темпонавтах, невольных путешественниках во времени, которые встретились нам в Нигде, вместе с тем тянул время. Как будто ждал чего-то страшного, но страшнее всего, на что способен человек, могли быть только фильмы ужасов про зомби и инопланетян. Между Диминым бизнесом мы гуляли семьями по Филёвскому парку и в том самом Кунцево, который, помните, в «Служебном романе»: Оля и Самохвалов ездили целоваться в Кунцево, а теперь на месте этого леса город. Были б в то время там диаметры! О-о-о... Но не построили ещё ни диаметры, ни наземное кольцо. Мы катались на просторных катерах по Москве-реке и находили пристанище в церквях и храмах, безмолвно договорившимися с местными кафе, ресторанами и дискотеками о сосуществовании земного и небесного, беспечного и возвышенного. Мы всего раз посетили ВДНХ, зато это была запоминающаяся прогулка. Мягкое лето едва портили выхлопные газы, но на каждый выхлоп приходилась зелень многочисленных парков. Москворецкий, Тимирязевский, Сокольники... Битцевский лес. К знаменитым Патриаршим и Чистым добавлялось ещё много прудов с той же свежей, живой водой, с теми же улыбчивыми посетителями в лёгкой, цветной одежде. Я отметил, что люди избегали надевать и одевать своих детей (в том числе мы – Богдана, Дима с женой – их дочь) в жёлтое: осы не дремали и не раздавали привилегии «Вас мы не кусаем» москвичам и гостям столицы. Я был в нескольких библиотеках и не нашёл ничего конкретно о наших случаях. Я знал уже всё о «Титанике»: рассказы выживших очевидцев, исследования, о фильме Джеймса Кемерона и «Титанике» пятьдесят третьего года (впрочем, о последнем я знал давно). Знал о Припяти и Чернобыле, о Хирасиме и Нагасаки. О тех атомных станциях, которые, слава богу, стоят, работают и не взрываются... пока. Освежая память, я искал новые старые сведения, но их не было. Мне хотелось, чтобы, как во второй части трилогии «Назад в будущее» кто-нибудь подкинул мне журнал а-ля «Спортивный альманах «Грейс» в суперобложке «О-ла-ла»: ну то есть не спортивный альманах, а бытовые сведения, какие-нибудь удивительные истории, больше из прошлого, чем из будущего. Ведь в том, чтобы просто запечатлеть нечто удивительное, нет ничего сложного? Ореол тайны пронизал множество историй о путешествиях во времени, претендующих на реальность. Вот две туристки, встретившие мужчин, одетых по моде XVIII века, а затем и Марию-Антуанетту, к домику которой направлялись. Вот одна знаменитая история про фотографию мужчины, одетого не по моде своего времени, и другая знаменитая история про мужчину из несуществующего Туареда. Про исчезнувший поезд. Про Нью-Йорк! В 1952 году в Нью-Йорке объявился коммивояжер, родившийся восемь десятков лет назад... И т.д. В некоторых историях я сомневался. Некоторые были вскорости разоблачённой «уткой». Некоторые истории намеренно, смешно подводили к политике современности. Скажем, в две тысячи четвёртом-пятом прозвучало немало «предсказаний Ванги», «предсказаний Нострадамуса» и прочих «страдамусов» о женщине на посту Президента, а уж количество «путешественников во времени», в году так 2100 или 3000 со значимостью ведающих об оранжевой революции, росло в геометрической прогрессии. Кое-что выглядело правдой, и я не сомневался, что читаю реальные откровения путешественников во времени. Ежели какие-то из них были выдумкой, снимаю шляпу перед талантом прессы. И всё-таки... Всё-таки я был в Нигде, паранормальном, мистическом месте, разломе во времени. Я подружился с пассажиром «Титаника» и американкой из будущего. Это была моя правда. Так почему у кого-то другого не могло быть правды о ЕГО перемещении и о его не вре́менных, но временны́х друзьях?.. Информацию, которая «выстрелила» мне в голову, я нашёл не в Москве, а в Киеве, по возвращению домой. Её могло и не оказаться в Национальной библиотеке, но по счастливой случайности в ней проходил какой-то там конкурс среди юных историков, и один историк, Павел Лавров из Смелы, накануне сентября нашёл кое-что интересное... Кроме «Спасибо больше» я зачем-то сказал Павлу: «А у меня есть друг. Его тоже зовут Паша». И расположился в нише среди кипы книг, газет, в приглушённом жёлтом свете ламп, воссоздающим кусочек викторианской эпохи, которую разрушал отдалённый гул компьютера. Вчитываясь в пожелтевшие строки, я чувствовал, как кровь разгоняется по жилам, как всё тело вибрирует осознанием меня во времени. Газета, попавшая в руки Павлу, а затем и мне, датировалась 19-ым июня 1991 года, но события, описанные в первой же её статье, происходили значительно раньше. Статья была на украинском языке, начиналась так: «Дивовижнi подорожi у часi ставалися завжди. Минуло сто тридцять рокiв, як не стало панщини...» Я переведу! Мне хочется обнародовать эту историю и чтобы меня понимали также русскоговорящие люди. «Удивительные путешествия во времени происходили всегда. Прошло сто тридцать лет, как не стало панщины. Но об этом ещё не знала наша землячка Мирослава Иваненко, вдова Гриця, имеющая на руках маленькую дочь Софию. В 1920 году, будучи уже бабушкой четырёх внуков, София рассказала историю о том, как в 1860 году её мама просто взяла и исчезла на три дня. Пан думал, что она сбежала, и оставшейся семье Иваненко пришлось несладко даже по сравнению с теми ужасными условиями жизни, которые у них были. София была несмышлёным младенцем, но ей кажется, что она помнит, как пан приказал искать её маму, а её саму хотели то утопить, то повесить, то отдать в панскую семью и сделать из неё богачку, пленить её душу чёрствостью и ненавистью к добрым, бедным людям. Пропавшая Мирослава как из воздуха возникла подле леса на Соборной. Её появление видело несколько селян. Селяне закричали, позвали дьяка. Тот подумал, что имеет дело с нечистой силой, пока не понял, что перед ним не призрак, не ведьма-лгунья, принявшая облик женщины, а настоящая Мирослава. Она была бледна и в то же время горяча, напуганна, слаба, всё бредила о перемещении в другой мир, тоже в лес, не обычный, а полный людей из разных времён. Селяне и дьяк спрятали её от пана, накормили, напоили, а затем она сорвалась к дочери. Гнев пана настиг Мирославу. Пан подумал, что всё это время недавнюю роженицу прятали, чтобы она прохлаждалась дольше трёх дней. Но, даже будучи жестоким, властным человеком, не способным, как сейчас говорят, к эмпатии, он логически не понимал, почему Мирослава не укрылась от него вместе с Софией. Какая мать бросит своё дитя! Силы у семьи Иваненко оставались лишь на то, чтобы выжить... выжить и работать, как проклятые. Видя белый свет лишь в поле, собирая панскую рожь да пшеницу. Но вот Мирослава окрепла и рассказала селянам и дьяку, обнаружившим её, как она попала в странный лес, полным людей из прошлого и будущего. Она встретила английскую леди, во времени которой шла Война белой и алой розы: леди ненавидела и боялась Йорков и была на стороне Ланкастеров. Вместе с английской леди – немца из будущего, которому что-то сильно не нравилось в Германии и он поспешил уехать. Эти люди исчезли у неё на глазах так же внезапно, как и появились! Селяне крестились и не верили в рассказ Мирославы. Один дьяк внимательно смотрел на её лицо, в её глаза и верил каждому слову. Он поверил и в то, что следом женщине повстречались ирландец Бронсон, американка Руфь и украинец Леонид, одинаково хорошо говорящий по-украински и по-русски. Они привели её в чувство, а ещё Леонид сказал, что панщина исчезнет в 1861 году. Читатель может верить или не верить в случившееся, но все мы знаем, что крепостное право действительно отменили в 1861 году. А благодаря Мирославе Иваненко последний год страданий смельчане жили надеждой на свободу. Нехорошими же событиями в Германии, очевидно, была Вторая Мировая, предшествующие и последующие за ней события. Мистических событий в жизни самой Софии не было. Но, добродушно смеясь, она всегда говорила, что с появлением детей её жизнь стала течь быстрее и казалась бесконечной, а с появлением внуков она не успевала следить за часовой стрелкой. Она призналась, что счастье семьи и счастье свободы – это её лучшее путешествие во времени». Это была реальная газета. Я не выдумал ничего из неё, только перевёл. Я поделился прочитанным с Ликой, и у нас обоих голова пошла кругом от этой пищи для ума».

Из дневника Леонида Перегудова

Казалось, причуды Нигде больше не могут ничем удивить. Йорки... Ланкастеры... Германия, Америка... Украинский, русский... «Титаник», Припять, Нью-Йорк... Огрызки пророчеств становились буквами, перемещение во времени и пространстве – физическими теориями и фантастикой. Чудеса и страхи, обыденность и катастрофы тонули в простой человеческой усталости и желании нормально поесть и попить. Взять тарелку, ложку, вилку, иметь рядом с собой чай... м-м-м... да, чай. Чтобы напиться и ни о чём не думать: как булгаковская Фрида, только без алкоголя и прегрешений. Троица вернулась в хижину. Леонид ойкнул. Бронсон начал молиться со словами: «Всё-таки это гиблое место». Руфь широко открытыми глазами посмотрела на накрытый стол и сказала спокойно Бронсону: – Ты прав, дружище. Самое время помолиться. На столе из ниоткуда возникла бархатная бежевая скатерть с белыми велюровыми кружевами, из таких, которые бывают в ресторанах, в национальные и всемирные праздники. Она выглядела как новая и более того – специально приобретённая для гостей. Руфь подошла к столу и потрогала кружева и бархат, убеждаясь в их реальности, пожала плечами и облизнулась. Кто бы ни накрыл на стол, он знал не только о том, что люди в хижине будут голодными, но и о том, что любит есть каждый гость. Для гостей не пожалели лучшего. Так красиво и вкусно стол бывает обставлен лишь в сказках; иногда – в тёмных, когда вдобавок ко всему присутствует яд, но уж этому не бывать... Друзьям так хотелось есть, что о происхождении яств едва ли думалось. – Вот это я люблю! – Руфь потёрла руки, присев напротив высокого бургера, начиненного прямоугольными кусочками сыра, помидором, зеленью и горячим майонезом. – Кто-то разогрел бургер только что, – сказал Леонид. – Да! – одобрительно сказала Руфь, не думая, где же тогда печь или костёр, и, прежде чем впиться зубами в бургер, предложила взяться за руки и помолиться. Сухая, в рыжих волосках рука Бронсона коснулась белой руки Руфи. Другая белая рука скользнула и ладонью, как вагон, сцепилась с ладонью юного припятчанина. Второй рукой припятчанин замкнул круг с рукой Бронсона. И хотя с шеи Руфи не свисал нательный крест и никаких украшений на ней не было, а Америка, как, впрочем, и некоторые другие страны, была многоконфессиональной, и можно было причислить мисс Пэкстон к протестантам, католикам либо баптистам, Леонид вдруг понял, что она – христианка, а её жизнь в каменно-стеклянных джунглях перекликалась с дорогой на Голгофу. – Господи, – прикрыв веки, сказала Руфь, – спасибо за пищу, которая нравится нам и придаёт нам сил выжить в Нигде и отправиться домой. Спасибо за спелый виноград, за его зелёные и красные грозди, за бургер. Спасибо за этот бутилизированный чай и воду. Посреди стола, очевидно по этикеткам и цвету жидкости, стояли в поллитровых пластиковых бутылках: чёрный чай, зелёный чай и минеральная вода. – А как это – бутилизированный? – тихо спросил Бронсон. Пластиковые бутылки появились только в 1947, однако интуитивно ирландец из прошлого понял, какие перед ними напитки и как открывать крышки. – Надо же... М-м! Он попробовал чёрный чай, после чего вольно помолился и приступил к трапезе. Перед ним стояла тарелка с рагу, которое едят в Ирландии: тушёная баранина с морковью и луком. На краю тарелки лежала, притрушенная зеленью, картошка. Надо сказать, у всех троих были и тарелки, и серебряные (по цвету, не по материалу) столовые приборы. – Ты? – спросила Руфь, наклонившись к Леониду. – Ешь. – Я тоже должен что-то сказать. – Леонид сжал губы, качнул головой. Ему захотелось плакать, потому что перед его лицом видением возникла Лика, а ещё он увидел своих родителей, одноклассников, учителей, случайных горожан; он увидел стройки, и машины с автобусами, и пугающую теперь атомную станцию, но он не распознал среди всего этого Бога. – Я... – он неловко усмехнулся. – Ешь. Потом придумаешь, – отмахнулась Руфь, указав Леониду на запеченную курицу с пюре. И тут Леонид нашёл слова: – Спасибо за еду, за приключение, принёсшее мне двоих дорогих сердцу людей, за силу и разум, которые ты вкладываешь в нас. Господи, спасибо. Руфь напряглась, желая подколоть Леонида как-то вроде: «Молодец. Ну всё, выдыхай», но вовремя решила, что её прикол был бы кощунственным. Впиваясь зубами в бургер, запивая водой и отправляя в рот виноградину за виноградиной, чередуя зелёные и красные ягоды, Руфь обнаружила, что ей хотелось, чтобы Леонид проявил себя как верующий. – Да уж, – сказала она, – приключение... – И дальше в её голове роились мысли о Боге и бытии, о роли высшего разума в человеческих судьбах, о взаимосвязи всех этих «Титаников», ЧАЭС и... Она не знала, что «и», но всё больше полагала, что в её времени тоже случится нечто ужасное. Но иррациональный страх составляла единственная логическая нить: если двум из трёх человек одной группы грозит опасность, она может грозить и третьему человеку. Как ни силилась Руфь, она не могла представить, что может случиться в ясном куполе небес, проколотом небоскрёбами, и среди зелени Центрального парка. Она запихнула за щёку несколько разных виноградин и, едва прожевав их, тихонько заплакала по своей дочери. – Не плачь, – прозвучал голос пришельца из начала двадцатого века. Не одного из тех, кто наведёт свои порядки в её городе, а спасителя без нимба и крыльев. – Всё будет хорошо, – сказал в никуда и стенам хижины, себе самому, ушам Руфи и Бронсона Леонид. Между тем в углу «своей» кровати Руфь сквозь слёзы рассмотрела маленькую упаковку прокладок со знакомыми ей четырьмя капельками. Ту, которой, как и еды, до этого момента не было в хижине. Не сказав об упаковке наслаждающимся едой мужчинам, Руфь взяла её и преступно, словно подросток – сигарету, спрятала в сумочку. «Ничего не бойтесь и поешьте!» Что ж, незнакомцы не только накормили их троих, но и озаботились здоровьем. Кто-то там, извне, в окне ли, в двери, ведущей в Никуда и из Никуда, был заинтересован, чтобы они трое остались в добром здравии.