Легче

      Дни шли. Лето становилось пышнее, сочнее, ярче. Всё дышало жизнью и, казалось, даже некой магией.       Шрамы на задних лапах Пятнышки обидно напоминали о себе своей бледной розоватостью, но в то же время приносили глубокое смирение.       — Раны будут всегда, такова жизнь, — произносила Пятнышка. Эй, а не Серый ли здесь взрослый?       Но даже так это вызывает лёгкую улыбку на морде. Она вся в шрамах, кажется, даже если поискать хоть одно местечко, на котором у неё отсутствуют эти рубцы, всё равно с трудом найдёшь. Но с другой стороны, каждый из этих шрамов мог быть смертью, но не стал, что-то не позволило кошке умереть. Удача, он сам, кто-то другой, кто ей помог — тысячи совпадений, которые помогли ей выжить.       Пятнышка — маленькое огранённое сокровище. Может, она и кажется хрупкой, но на деле в ней безумное количество силы, и эта сила служит ей самой верной защитой. Сама мысль о том, что Серый помог ей не умереть, не превратиться в нечто подходящее на Каннибала, греет, заставляя перестать чувствовать себя ничтожеством. Да даже само ощущение — «я не бесполезен» — облегчает его состояние.       Её раны никуда не денутся, к ним прибавятся новые. Как бы он ни хотел, Пят будет ударяться, царапаться, падать, ломать себе что-то. Таков этот мир, и даже если Серый приложит множество сил, это не поможет… Но это не повод сдаваться, он всё равно будет продолжать выкладываться на максимум своих возможностей, пока та не окрепнет! И будет её оберегать всегда-всегда!       Мир большой, порой отвратительно-ужасный, похожий на ловушку, на ловко запрятанный в листьях капкан. Серый всё ещё помнит, что один из их старых-старых воинов так погиб…       В его голове всплыл образ рыжей кошки, составленный по рассказам старших. Мика, по тем же рассказам, была присоединившейся из группы бродяг, пришедших к ним, когда правил Древо. Грубая, едкая и порой колючая, она, как и Айрин, Бакстер и Барлин, присоединилась к их стае. Поскольку, в отличие от остальных, она была младше, её взяли на обучение. Только-только его окончив, она умудрилась попасть в капкан. Ну а далее рассказы разнились: кто-то говорил, что она умерла на месте от потери крови, кто-то — что удалось выбраться, но рана загноилась, и Мика всё равно померла, ну а кто-то считал, что это всё был заговор против кошки. В любом из случаев её постигла мука перед смертью.       Серый помотал головой, отгоняя любые мысли об этой кошке. Он не знал Мику, ведь родился уже при Чёрном Дьяволе и о Древе слышал как о древней сказке и легенде.       Взгляд поднимается к небесам — тёплым, мягким, согретым уютным солнцем. «Интересно, как там Ветерок? Надеюсь, ему тепло, уютно. Возможно, он заботится о Джиме, как он сейчас о Пятнышке? Кто знает, кто знает…»       — В любом случае, — кот поднимается, разминая по очереди каждую лапу, заставляя мышцы проскулить, а кости хрустнуть. Горячая кровь разогревает тело, напоминая, что сегодня он живой, и завтра ему тоже есть ради чего жить, — я обязан защитить Пят, даже ценой собственной жизни.       Пятнышка, прыгающая, весёлая и просто счастливая. Воистину как маленькое дитя, которым она и является.       Лето разогревает её бело-чёрную шубку до высочайших температур, не уследит — тепловой удар тут как тут. Пят даже кажется, что от её шерсти исходит пар, как если бы она была какой-нибудь паровой машиной, поездом или старым авто. Но она живая, даже несмотря на ужасы и боль внутри себя. Вместо шестерней — мышцы, вместо двигателя — сердце, вместо колёс — лапы, вместо руля — мозг. Она живая, органическая, и ей есть куда стремиться и куда расти.       И пусть шрамы на ней похожи на сколы, вмятины и трещины, это значит лишь, что она выжила. Это просто след прошлого, который ни в коем случае не остановит её. Надо стать мощнее, сильнее, опасней. Чтобы никто и никогда не тронул её и её близких, чтобы никогда больше никто не был беспочвенно утоплен.       — Никогда, — когти впиваются в раскалённую и сухую землю, лишь слегка болезненно её царапая, отставляя небольшие ранки. Земля показалась ей живой, на мгновение почудилось, будто в оставленных когтями бороздках блеснула кровь. — Этого никогда не должно случиться больше!       Тело напрягается как перед последним забегом, кажется, если сейчас она что-то не сделает, то умрёт, не выполнив своё предназначение: предотвратить судьбу Джима.       Горячий воздух обжигает лёгкие, нагревает и так тлеющую ярость, заставляя нутро вскипать ещё сильнее. Быть сильней, мощней, страшней всех Каннибалов из Стаи Крови и Бегунов вместе взятых!       — Пят? — она дрогнула, зашипев, как вода, упавшая на разгорячённый асфальт. Любой гнев в её душе растворился, стоило Серому появиться, по крайней мере, до поры до времени. — Всё хорошо?       Отец смотрел обеспокоенно, с толикой нервности и тревожности, что плескалась, как искры, готовая вот-вот вызвать пожар, короткое замыкание в его системе.       — Да, — выдох, она готова поклясться, что вместе с воздухом из её лёгких вышел пар, настолько её тело нагрето. Но ей кажется, просто кажется, ничего лишнего и ненужного. Нужно сосредоточиться на тренировках!       — Ты перегрелась, — он аккуратно трогает её лоб и отстраняется сдержанно, но с таким видом, будто бы сейчас обжёгся об её тело. — Пойдём в тень. Ты и так достаточно тренировалась, на сегодня с тебя хватит, — кот берёт дочь за шкирку, аккуратно тянет. Пусть это и бесполезно, ведь она уже достаточно большая и унести её, как раньше, просто не получится, Пят поддаётся уговорам кота. Загривок отпускают.       — Может, попробуем снова? — она говорит это так, между делом, чтобы Серый ничего не заподозрил, не понял её предложение, от которого ей бы хотелось отказаться. Можно было бы отвертеться, но при условии, что она согласна быть трусихой до конца жизни.       Сера вздыхает тяжело, устало. Пят знает, как тот переживает, как волнуется, как заставляет своё сердце держаться в рёбрах. Очень много вещей Серый делает для неё. Она должна отплатить ему сполна, должна сделать всё для него. Если не справится, то умрёт, потому что не будет достойна жизни с таким грехом!       — Ты уверена? — он мнётся, нервно сглатывает, бегает глазами по пыльной горячей дороге, по теням домов и деревьев. Умоляюще спрашивает совета у солнца и ветра. Эти поиски длятся пару минут, пока он, наконец, не произносит: — Эти попытки преодолеть страх больше похожи на пытки, чем на лечение.       — Серый, — Пят заставляет его посмотреть на себя. Зелёные глаза со смешными голубыми кругами глядят недоверчиво. Конечно, она уже давно зовёт его только папой, и только сейчас — по имени. — Порой, чтобы кость срослась, её нужно сломать.       — Мне кажется, ты что-то путаешь, — неловко прыснув от смеха, проговорил он. — Если кость изначально неправильно срослась, имеет смысл ломать. А в том, что ты боишься воды, нет ничего неправильного.       — Но это мешает мне жить. Я не могу плавать, даже просто глубокие лужи вызывают у меня ужас. Ладно ещё хоть дождя теперь не боюсь.       — Пят… — его вздох показался ей воистину вставшим. — Если царапать раны, они не заживут, как бы ты иначе ни хотела. Я понимаю, что тебе кажется…       — Пап, — она перебивает, не даёт закончить мысль, которую не хочет даже слышать, — я вряд ли избавлюсь от этого страха, скорее всего, он со мной навсегда. Единственное, что я смогу сделать — приуменьшить. Понимаешь?       Плеск воды. Пятно буквально запрыгнула в неё с разбегу, заставив водную гладь волноваться и раскрываться оборванным бутоном на иссохшей земле. Тело напряжено, натянуто заведённой пружиной. Дыши, дыши, не дай этому гнилью отравить тебя!       — Видишь? — кошка оборачивается. Серая шерсть отца вздыблена, глаза будто бы трещат, выдавая, как его сердце болезненно колотится о кости. — Я справляюсь!       Её трясёт. Ей страшно, ей кажется, словно она слышит проклятия в свой адрес. Но плевать! Она выдержит наперекор страху!       — Молодец! — он ничуть не был спокоен, как бы ни пытался ей сейчас соврать. Как бы ни пытался скрыть напряжённые мышцы, дрожащие глаза, стучащие друг о друга зубы и впивающиеся в слегка влажную землю когти. Она видит страх отца, даже если Серый пытается его скрыть.       Не их боль определяет маршрут. Этот страх воды не остановит Пятно, даже если придётся прыгнуть в воду, чтобы спасти его, она глотку себе сломает и вырвет глаза, но сделает это. Выпотрошит собственное тело, вынет проклятое паникующее сердце, но сделает своё дело. Изничтожит страх, чего бы это ни стоило!       Серый смотрит на Пят. На то, как её бока испуганно вздымаются, как её бьёт слабая дрожь, и он надеется, что это от холода, хотя жара и духота шепчут, что он лжёт сам себе. Она справится, по крайней мере, она осознаёт, что делает, что творит. Пятнышке в этом можно довериться? Верно. Ей точно лучше знать, что она хочет.       На душе горько-гнилисто, как если бы в сухие листья подкинули пару-тройку умерших опарышей и те образовали сочетание, которое он бы так и назвал: «горько-гнилисто». Потому что челюсть сводит, а зубы впиваются во что-то мягкое в отвратительном смысле этого слова. И единственное, что можно успеть осознать — он проглотил эту гниль, и теперь остаётся только надеяться, что паразиты действительно были мертвы, а потому он не умрёт от того, что они разгрызают его изнутри.       — Пап! — панический и просящий голос. Кажется, ей всё же поплохело.       — Бегу!       Это точно не приведёт ни к чему хорошему в будущем.