Кровь

      Тёплое солнце раскалило асфальт до предела. Он обжигает подушечки лап, их покалывает при каждом шаге. Это причиняет дискомфорт, но Серому всё равно, если честно. Суровый город по имени Пустошь закалил его до предела. Детская наивность была выжжена суровым камнем действительности, вырезалась человеческим ножом и растворилась в проливных дождях.       Сейчас один из этих дождей приятно постукивал по крыше Убежища, наигрывая колыбельную мелодию. От этих звуков в сон так и клонило, однако ему не спалось: боль в обожжённых лапах не давала уснуть, назойливо напоминая, что сегодня было безудержно жаркое утро, разогревшее городок до состояния котла, заставив некоторых буквально жариться и париться, если те не в теньке. Но сейчас спасительная прохлада щедро лилась на землю, остужая её. Ожоги скоро пройдут, даже если будут докучать пару дней.       Рядом посапывает Пятнышка, уткнувшись Серому в плечо, пока он миролюбиво лежит, подогнув под себя лапки. Приятная прохлада остужает горячее нутро, убаюкивая кипящий кирпич, разливая ночь в крови и с шёпотом укладываясь спать.       Сны наступают ему на хвост, заставляя мягко уронить голову на землю.       Пят уже месяц заходит в воду. Пока что получилось зайти по локти передних лап и спокойно выйти. Эта победа радует, её страх проходит!       — Ты умничка, — тихо шепчет кот, осторожно лизнув между чужих ушек. Потревоженная кошка морщится, мнётся, но, устроившись поудобнее, вновь засыпает.       Роса щекочет лапы, делает их мокрыми. Шерсть липнет к самой себе, сцепляясь в клочки, куда забивается песок и грязь.       Сегодня какая-то неведомая сила погнала Серого после дождя идти охотиться по мокрому лесу. И бедная Пятнышка, конечно же, увязалась за ним, по его же инициативе.       Свежий воздух был полон холода, каждый выдох создавал слабое и быстро тающее облачко. Слабый туман наводнил лес, поэтому окружающий пейзаж казался слегка нереальным, будто сном или сказкой. Всё вокруг такое лазурное, пахнущее так, словно родилось заново. Лазурное спокойствие захватывало, приятно тяжелило тело, вызывая желание улечься и погрузиться в сонный небосвод родного разума, наслаждаясь цветочными полями и фиалково-синими закатами.       — Ауч! — прозвучало от Пятнышки после того, как мирное дыхание было потревожено хлёстким сучком.       Повернув голову, Серый застыл, даже почувствовал, как мышцы болезненно вытянулись в струнку, напрягаясь так сильно, что, кажется, вот-вот разорвутся.       Поджимая под себя хвост и слегка зажмурив глаза, Пятнышка застыла на месте. На её задних лапах, прямо там, где бедро переходит в ступню, багровеют аккуратные и симметричные порезы. Она цепляется когтями за траву, сдерживает болезненные всхлипы и слёзы. Сердце Серого болезненно и напористо бьётся, неравномерно сжимаясь-разжимаясь в груди, напоминая о самом главном страхе кота — чужой крови.       В глазах поплыло. Мир словно сосредоточился только вокруг этих растекающихся красных капель. Кровь блестит яркими радужными пятнами.       В голове со звоном возникает образ ножа, как на него тонкой плёнкой ложится чужая кровь, сверкая в лучах жемчужными бусинками. С каждым новым порезом, словно цветы, распускаются всё новые и новые кровавые ошмётки. Ему кажется, он прямо сейчас видит и ощущает, как глаза разрезаются на множество половинок, и каждая долька походит на тонкий лепесток. Чужое горло раздирается на шестиконечную чёрно-красную звезду, невыносимая пульсация захватывает тело, не давая возможности говорить, дышать, чувствовать.       — Серый…       Из вспоротого брюха, как ему казалось, вытекают с шипящим звуком кишки, напоминающие змей, готовых вот-вот впиться в плоть и вырвать кусок мяса, заставляя его пульсировать и хлестать кровью.       — Серый!       Всё расползается на трещины с кровавыми подтёками, воняющие смрадом железа и сгнившей плоти. Казалось, всё вокруг разрывается, не в силах более удержать паникующий разум, пытающийся вырваться из черепной коробки.       — Серый!       Серый видел перед собой его. Ветерок, осквернённый, избитый, с разорванным брюхом, из которого выпали внутренности, с разодранным горлом, с оборванными ушами. Он мёртв и расчленён людьми ради их кровожадного ублажения.       — Эй, — взгляд вдруг на секунду прояснился, сосредоточился на чужой белоснежной макушке. Разноцветные глаза Пятнышки светятся тревогой. Пят прижимается к его груди, трётся макушкой о шерсть, поднимает глаза и смотрит устало. Кажется, этот припадок не одного его вымотал. — Всё в порядке, честно. Вот-вот у меня всё заживает, я обещаю.       Тело трясётся, болезненно вибрирует, словно внутри него не сердце, а мотор, который неисправен и готов вот-вот издать последний выхлоп, прежде чем окончательно начать испускать из себя удушающий дым. Но, сделав глубокий вздох, Серый заставляет этот мотор затихнуть, перестать работать на огромных скоростях, утихнуть. Кота всё ещё потряхивает, сердце всё так же бьётся, отчаянно впиваясь в рёбра, но ему точно легче.       Кошмар больше не повторится.       — Сера? — осторожно, слегка испуганно спрашивает кошка, явно боясь, что его припадок лишь ненадолго затих, но потом вновь ударит с новой, бешеной силой.       — Всё хорошо, — ответил он сдавленно, словно до этого не мог пить несколько лет, а потом бежал от Бегуна по всей земле, разрывая собственные лёгкие. Горло болезненно жмёт, как если бы какая-нибудь псина набросилась, намереваясь перекусить хребет. Страх постукивает по костяшкам, выбивая ритм пульсирующих висков, которые яростно удерживают мозг, готовый тут же взлететь на воздух. — Всё. Будет. Хорошо.       Он говорит чётко, проговаривая каждое слово, будто убеждая уже даже не Пят, а самого себя в их правдивости.       — Конечно, будет! — она улыбается немного нервно, глаза поблёскивают, искорки страха так и остались в сердце Пят, продолжая, словно ртуть, отравлять её сегодняшний день. — Конечно, будет, это лишь царапина! Клянусь-клянусь!       — Давай я посмотрю поближе, — Серый аккуратно обходит её, поглядывая на блестящую смерть, по крайней мере, он не может по-другому назвать кровь.       Её запах в его носу ощущался, как лай собаки, угрожающий и звучный, тот, услышать который значит одно — смерть.       — Ничего, — выравнивая дыхание, говорит кот. Глубокий вздох, глубокий выдох. — Это лишь царапина, сейчас поищем припарку, всё будет хорошо, ты пока вылижи рану, чтобы грязь заразу не занесла.       Пятнышка фыркает угрюмо, но с облегчением. Теперь Сера, окончательно пришедший в себя, осматривается. А вот и пышный-пышный мох! Зелёный, напоминает глаза Нежности, дышащий бунтом жизни, несмотря на сырость и бывший когда-то холод. Он пробился сквозь снег и пророс, а когда-то сгнившая здесь листва подкрепила его, позволив стать таким, какой он сейчас.       Когти мягко скребут по зелёному покрытию, срывая тонкий слой, так необходимый коту. Приятная роса охлаждает раскалённые подушечки, проникает в разум, обволакивая его приятным спокойствием, от которого мышцы расслабляются, не пытаясь изорваться изнутри.       Пятнышка уже вылизала свои раны, кровь почти свернулась, по краям ран образовались корки. Мох аккуратно ложится, сцепляясь с кровью, впитывая её жадно, как голодный странник, проведший в пустыне столько времени, что само это понятие унеслось вместе с бурями.       — Сильно болит?       — Да не, — Пят трясёт головой, разминает все четыре лапки, слегка болезненно щурясь от боли, когда тянет задние лапы. — Не сильно.       — Ну и хорошо, — Серый треплет её по макушке, проходясь по слегка кудрявой шёрстке.       На Пятне тысячи шрамов. Вот над бровью, вот на плече от Каннибала, вот, кажись, скоро новые будут. И скоро он совсем потеряет им счёт. Сколько она ещё обретёт их? Сколько ещё раз ей предстоит пораниться?       Серый опускает взгляд на свои лапы, и одна из них как-то невольно поднимается, и выпускаются когти. На мгновение это кажется чужеродным: кот смотрит так, словно впервые видит собственную конечность. Телесно-белёсые когти выделяются на фоне серой шёрстки и зелёной травы, напоминая какую-нибудь опасность или гнойник, а может, и маленький гриб.       — Повторится ли это снова? — повторится ли гибель Ветерка? Будут ли снова и снова гибнуть те, кого он любит? Умрут ли они, как и он — кроваво-жестокой смертью, которую даже самому отвратному Каннибалу не пожелаешь?       — Ты чего? — дочь смотрит удивлённо, недоверчиво. Ну конечно, он тут только что корчился едва ли не в предсмертных муках, а теперь что-то шепчет.       — Думаю о брате, — дрогнув, наконец-то отвечает кот.       — Я не стану им, — кошка встряхнулась, распушаясь от лёгкой прохлады. — Я ненавижу людей и уже за километр их чую. Да и тем более я их речь понимаю, точно смогу их услышать!       — Что ж, — внутри потеплело, лёгкий смешок вырвался сам собой. Это не принесло Серому исцеление, но будто бы медленно и верно до него доходило, что всё будет иначе. — Я тебе верю.