Эпилoг

      Год спустя       Томас снова готовился встречать Рождество один. Миссис Хайди — они так и поддерживали дружбу — обещала ему кусок праздничного пирона, а Пэгги говорила, что принесет венок — повесить на дверь. В прошлый раз у него был безобразный. Тогда, правда, Томасу было все равно: он с нетерпением ожидал возвращения Глэдис, всю ночь, глядя на пламя в очаге, мечтал, как они скоро будут так сидеть вдвоем, тихо разговаривать, открывая друг другу сердце… На короткое время ему показалось, что искупление свершилось, что он прощен, что снова может быть счастлив. Нежность к Глэдис, желание защищать ее и поддерживать вскружили голову так, что он перестал тосковать по Флоренс, даже на время притупилась боль от разлуки с дочерью. Он точно сбросил с десток лет, позабыл кошмар последних месяцев — хотел жить, жить с Глэдис, любить ее. Хотелось спорить ней о рабочих и социалистах, выслушивать ее рассказы про учеников, просыпаться рядом и гладить золотую шаль ее волос, как прежде гладил и целовал по утрам волосы спящей Флоренс… Ему казалось, он видит Глэдис такой, какой и она сама не видела себя: стойкой, честной, отважной, с твердыми принципами, верной своему долгу. И способной любить и прощать даже того, кто совершенно недостоин ее любви, кто заставлял ее рисковать жизнью, убивать общих с ней детей. Он надеялся, что сможет занять в ее сердце место человека, который слишком легко пожертвовал подаренным судьбой сокровищем.       Но Глэдис знала себя еще лучше — хотя и вправду оказалась такой же смелой и пылкой, как ему представлялось. Вернувшись от старых знакомых, с которыми встречала Рождество, она твердо сказала, что замуж за Томаса не выйдет, потому что совсем не любит его и не хочет себе или ему ломать жизнь.       — Мы оба еще встретим тех, с кем будем по-настоящему счастливы. Тех, кто даст нам недостающее в нас самих. Но мы не можем дать это друг другу, поймите.       Сперва он подумал, что она говорит про деньги, и стал уверять, что обязательно заработает, что не побрезгует никаким занятием… Глэдис только рукой махнула:       — Бросьте, перестаньте! Уж сколько лет я зарабатываю сама, и мне хватает. Даже и не знаю, как это объяснить…       Они стояли на берегу реки, она оперлась на ствол ивы. Долго подбирала слова — Томас не утерпел:       — Я стар для вас? Некрасив? Я знаю, мне не сравниться с молодыми людьми… Или дело в моем прошлом?       И вправду: почему он не подумал, что честную женщину оттолкнут его преступления, цена всех уступок и копромиссов, амбиций и неосторожности… Или, может быть, ей противно думать, что прежде он, как теперь говорят, наживался за счет чужого труда — она ведь попрекала его этим, когда они только познакомились. Но он снова ошибся.       — Нет, нет, что за чепуха! — Глэдис затрясла головой. — Вы все равно не поймете, если я скажу. Довольно того, что я не люблю вас. Так и не смогла вас полюбить, хотя вы показали себя с самой лучшей стороны — значит, и после не сумею. Не держите меня. Забудьте.       Насильно мил не будешь. И все же в ту минуту в сердце точно снова вошел нож — как когда он узнал из приговора, что ему до конца жизни нельзя видеться ни с кем из близких. Ему снова предстояло одиночество. Видимо, прошлое он искупил не до конца. Глэдис пообещала ему дружбу, но тут же сообщила, что скоро уедет в Джозефвилль — огроный город, где когда-то жила. Теперь для нее нашлось место корректора в газете. «А там, кто знает — научусь писать статьи сама, и…» У нее радостно сияли глаза: она так страстно мечтала изменить свою жизнь. Что ж, пусть у нее все получится. А он справится как-нибудь.       Глэдис обещала писать, а на память оставила ему старую куклу с расколотым лицом.       — Знаете, она для меня всвоем роде символ прошлого. Точнее, худшего, что в нем случилось. У меня рука не поднимается ее выбросить, но от воспоминаний я все-таки хочу избавиться. Делайте с ней, что хотите.       Взамен и Томас хотел подарить модель «Горделивого» — всеравно сам старался не смотреть на нее лишний раз, потому что сразу начинал снова и снова прокручивать в голове, где же допустил ошибки.       — Возьмите. Это что-то вроде талисмана. Сестра передала, пока шел суд.       — И как считаете, — Глэдис внимательно на него посмотрела. — Помог он вам?       На мрачную шутку он нашел силы:       — Наверное. Меня же не повесили.       — Тогда лучше оставьте у себя. Пусть помогает и дальше.       Теперь Томасина — забавно, что эту несчастную куклу, пережившую свой век, звали именно так — сидела в углу его хижины, защищенном от ветра и солнца, на бумажной подстилке. Забывшись, он даже иногда обращался к ней, и ему казалось, будто в стеклянных глазах мелькает понимание. Глупо размышлять о судьбе детской игрушки, но он часто гадал: что же такое случилось с ней? Ведь, в конечно счете, это и с Глэдис случилось, сделав ее, может быть, такой недоверчивой, болезненно-гордой… Пусть она исцелится, пусть будет счастлива наконец.       После ее отъезда он не стал дольше терпеть. Он подал прошение о смягчении приговора, о том, чтобы ему разрешили переписку с родственниками. Он не мог больше быть отторгнутым от них, не мог оставаться в неведении о том, как они живут, что их заботит, без возможности поддержать их даже словом. Ему страшно было представить, что могло случиться с ним за это время. И случилось чудо: переписку ему разрешили. Одно письмо одному родственнику раз в три месяца — да, весточки будут редкими, но по сравнению с полным запретом — великая милость. Он даже не смел поверить сначала, едва получил толстый конверт с решением суда.       Кому написать в первую очередь — матери или Флоренс? Сперва он подумал именно о жене. Обрадовать ее, успокоить, если она тревожится, расспросить, как подрастает их малышка Миртл… Но тут же он вспомнил и о Глэдис. Он увлекся другой женщиной, был с ней близок, торопился на ней жениться — а о чувствах Флоренс, о ее страданиях, ее тоске по нему совершенно перестал думать, лишь изредка ощущая стыд при воспоминаниях о прошлом. И кто знает, может быть, и Флоренс уже встретила другого человека — тогда письмо от бывшего мужа вызовет лишь досаду. Итак, он написал матери, молясь, чтобы письмо застало ее живой.       После ему оставалось только долгие месяцы ждать ответа. Он работал, переписывался с Глэдис — она присылала вырезки из газет и открытки с видами Джозефвилля — навещал добрых знакомых вроде миссис Хайди или инспектора Ферта. Часто его навещала и Пэгги, принося ворох новостей, тормоша его, заражая любознательностью и жаждой жизни. В ней жило столько надежд на будущее… Томас всей душой хотел бы, чтобы все они сбылись. Кто знает, может, она даже станет строить корабли — и конечно, лучше, чем он? Да, женщине пока вряд ли возможно пробиться в судостроении, но кто знает, как изменится мир через десять или двадцать лет… А Пэгги будет еще молода. Уже сейчас он многое объяснял ей, и она казалась такой увеченной.       Она-то и подсказала ему, чем еще занять себя в свободное время.       — Вы так смотрите на кораблик в церкви… Может, лучше, если и дома у вас он будет? Вы ведь сможете его сами сделать?       И он стал пытаться, хотя прежде не пробовал мастерить игрушки из дерева. Сделал чертеж, выбрал материал — и в свободное время работал. Конечно, у него не получилось бы создать такую же прекрасную модель парусника, какую он видел в церкви — но он очень хотел, чтобы вышло хоть что-то. Словно это оказалось бы для него добрым знаком.       С корабликом он возился и в Сочельник — выстругивал мачты — когда Пэгги принесла ему письмо. Старик-почтальон, видно, сам поленился идти, а Пэгги жила с ним рядом и иногда ему помогала.       — Как хорошо, прямо вам к празднику! Венок тоже скоро будет, уже за ним бегу!       Томас едва заметил, остался ли один. Сердце словно остановилось, он не мог сделать и вдоха, руки не слушались. Разрывая конверт, он едва удержался от того, чтобы закрыть глаза.       На стол выпала фотография светловолосой девочки с куклой. Не сразу он понял: это Миртл так выросла. В следующие две минуты он не мог видеть ничего, не владел собой: из глаз хлынули слезы, горло сдавил тихий вой, точно от горя.       Потом Томас наконец смог взять себя в руки. Когда вытер лицо и открыл глаза, мир будто показался ему иным, он точно заново увидел и убогую хижину, и деревянную модель кораблика на столе, и сноп света, бьющий в окошко… Он и сам не замечал, как течет время. Помнит ли дочь его еще?       Он поднял письмо, упавшее на пол, всмотрелся в строчки. «Здравствуй, милый…» Почерк Флоренс. Значит, она действительно не забыла его и написала при первой возможности? А он… От стыда захотелось сжаться. O чем же она писала ему? И как жила все это время?       Флоренс как могла подробно написала о каждом из его близких: и о Миртл, и об отце с матерью, и о дяде. Но почему ему ответила именно она? «Мы с твоей матерью посоветовались и решили, что ответить тебе должна именно я, чтобы сразу обсудить наше будущее». Будущее? «Видишь ли, так как мы развелись, то по закону я не имею к тебе отношения. Следовательно, свободно могу приехать в Саутленд, и конечно, никто мне не запретит взять с собой дочь. А здесь мы сможем стать мужем и женой снова. Я люблю тебя по-прежнему. Миртл тебя сейчас не помнит, но полюбит снова, если опять увидит. Однако готов ли ты к этому? Хочешь ли еще? Если ты встретил другую, если есть какие-то иные препятствия для того, чтобы мы воссоединились — прошу, напиши мне об этом. Друга в моем лице ты никогда не потеряешь, но я хочу знать, рад ли ты будешь снова видеть меня женой».       Сердце и ликовало, и ныло. Снова видеть Флоренс и Миртл, прижать к груди, никогда не разлучаться… Но вправе ли он звать их к себе, обрекая на то, от чего пытался уберечь, расставаясь? Ведь он все еще был нищим, зависел от чужой милости. И у него была связь с другой женщиной.       Он не вправе обманывать Флоренс. Он напишет ей обо всем, во всем признается, хотя известие о его измене может разбить ей сердце. Господи, пошли ей сил. Но она должна знать правду, чтобы принять решение с открытыми глазами.