Глава 20. Неверность

​       Тело продолжало болеть, так что по дороге домой Глэдис пришлось опираться на руку провожавшего ее Рейли, а после — сразу лечь в постель. Миссис Хайди улыбалась очень понимающе, но хотя бы промочала. Она уже успела узнать, что Эффи нашлась, так что и тут удалось избежать объяснений.       Безумная радость, охватившая днем, стала остывать, и предстояло задуматься над происходящим. Рейли, кажется, теперь всерьез намерен жениться на ней… А ведь едва минуло два месяца с того дня, как он зверем смотрел на полицейского, посмевшего взять в руки фотографию его жены! Получается, с глаз долой — из сердца вон? И это серьезный мужчина! «Забавно, если Эшли верность мне хранил дольше». Да, но как теперь быть? У Глэдис пока не хватало сил и решительности, чтобы сразу сказать «Нет». Да и было ли желание? С Рейли она чувствовала себя защищенной, как никогда раньше; уже не раз он показывал, что она может на него положиться, может ему доверять. «Но не глупо ли всегда доверять беспринципному хищнику, пусть и с вырванными зубами? Человеку, способному после двух — ну хорошо, трех — месяцев разлуки с женой уже броситься на другую? И не будем забывать, что развод произошел по его вине?»       Определенно следовало разобраться в том, как быть дальше, но все следующие дни времени не хватало. Учебный год подходил к концу — в Саутленде он заканчивается перед Рождеством. Наступила пора экзаменов, спрашивать пришлось особенно строго, сидеть после занятий с отстающими. С Рейли они виделись редко: он тоже стал работать, кажется, вдвое, загоревшись целью: заработать на собственный дом и какое-то свое дело. Кажется, он хотел ремонтировать всякие механизмы, которые применяют на фермах. Он много рассказывал об этом; Глэдис и не представляла, что он может быть таким говорливым и таким мечтательным. Но остудить его пыл она пока не решалась, да и что уж там: ей было с ним приятно. Он стал теперь с ней открыто нежен, заботлив, предупредителен. Должно быть, радовался, что снова может почувствовать себя хорошим человеком, сделавшим немало добрых дел и живущим честным трудом. Теперь действительно собственным — даже Фаррелл не мог бы сказать на сей раз, что Рейли пьет чужую кровь и наживается на чужом горе.       Прошло уже две недели после их первой близости, когда Глэдис получила письмо. Сначала даже удивилась — с чего вдруг миссис Глиндерри писать ей? — и лишь потом вспомнила: должно быть, это ответ на письмо, которое Глэдис послала ей сама. На миг даже захотелось, чтобы миссис Глиндерри просто сообщила ей, что никакого подходящего места найти не смогла. Вскрывая конверт, Глэдис невольно затаила дыхание.       «Прости, что долго не отвечала. У нас большое несчастье. У Эбенезера сделался удар…»       Глэдис закрыла глаза, не в силах справиться с собой. Ей давно, с самой смерти матери не было так больно. Но может, он еще жив? Да, к счастью… «Он жив и даже не так плох, как мог бы быть. Но за ним нужен постоянный уход, так что я только недавно занялась твоей просьбой. Ничего не могу обещать, но… Словом, приезжай к нам на Рождество. У нас будут гости, может быть, сведешь нужное знакомство».       O том, чтобы не приехать, не могло быть и речи.

***

      Узнав, что Рождество они встретят не вместе, Рейли заметно расстроился, но вслух сказал просто:       — Хорошо, поезжай. Мне еще надо понять, как у вас тут встречают праздник без мороза и снега.       Родной город Глэдис, рядом с которым находилось именье семьи Глиндерри, был не так уж далеко от Джастисглори: всего-то сутки в дороге, даже прито, что поезд ползет, как черепаха, и останавливается по усмотрению машиниста. Глэдис всегда умела себя и развлечь, и отвлечь, но сейчас, о чем бы она ни подумала, ее лишь мучила тревога, сомнения — или горечь. Да, можно было пока не думать хотя бы о грядущем браке с Рейли — то ли нужном, то ли ненужном ей — но бедный мистер Глиндерри, застанет ли она его живым… Она сама не знала, радуется ли тому, что снова увидит места, где выросла: ведь там каждая улочка заставляет вспоминать, как шла с матерью в очередной благодетельнице за подачкой или работой, думать, что чувствовала мать, брошенная отцом, беременная, ровно ничего не умеющая… А в саду Глиндерри каждая дерево или дорожка будут напоминать об Эшли. «А если я что-то узнаю о нем? Вдруг он женился? Вдруг… умер?»       При этой мысли Глэдис вся похолодела, несмотря на духоту в смрадном, изрядно забитом вагоне. В самом деле, почему еще у мистера Глиндерри мог случиться удар? Узнал об очередной измене жены? Но ведь к такоу он давно привык… И все же как, в самом деле, может в миссис Глиндерри это сочетаться: она привела к матери акушерку, когда начались роды, вовсю помогала и держалась, по рассказам матери, более чем мужественно, но она же давала Глэдис те настойки — и она сделала мужа, добрейшего человека, глубоко несчастным… «А как в Рейли сочетается то, как он ведет себя с тобой — и как обращался с рабочими? Или как строил свой корабль? И разве в тебе намешано меньше?» Да уж, они с Рейли точно стоили друг друга: оба блудничали и оба убивали. «Да и вообще, пожалуй, мы слишко похожи: оба расчетливы, умеем понравиться, привыкли бороться за место под солнцем, оставаясь внешне самыми приятными людьми… И оба холодны, пожалуй. Может, потому я и не могу полюбить его: он не может дать мне того, чего бы у меня не было. Не может показать мне, что можно жить иначе». Как и Глэдис, Рейли был бескрылым, а она мечтала о полете.       …На вокзале искать экипаж не пришлось: ее встретил седоусый старик Джош, давний ее знакомый. Получится ли расспросить его о случившемся до того, как они приедут?       — Спасибо, что встретили меня, Джошуа. Как мистер Глиндерри? Я уже знаю, что случилось.       Джош грустно пожал плечами.       — Да как, мисс? Лежит. Говорит, но с трудом. При нем сиделка, рыжая такая — ничего, заботливая. А миссис Глиндерри гостей вон вздумала звать, да и ладно бы вы, вы же вроде родственницы, а разных столичных хлыщей…       — Каких столичных хлыщей? — Глэдис вправду опешила.       — Сами увидите.       — Может быть, это приятель мастера Эшли… Извините, Джошуа, а о нем вы не слышали?       — Пишет изредка. Ну, снимается где-то, знаете, где кривляются много, чтобы зрители смеялись, как дурные. Хорошо занятие! Но нет, приедет к нас не его приятель, мисс. Какой-то сын старого знакомого, редактор газеты.       Джош шумно фыркнул, давая понять, что это за знакомый, а у Глэдис отлегло от сердца: значит, хоть с Эшли все было в порядке.       Экипаж катил по дороге, петляющей по степи — кажется, такой же, какая окружала и Джастисглори, и Джозефвилль. Сухие травы, пыль, закатное солнце, редколесье на горизонте… Говорят, в Саутленде есть и другие места: горы, заросли тропических лесов — но Глэдис никогда там не была и даже представить не могла, хоть и видела картинки. А хотела бы побывать — и сама не знала. Ведь неважно, что окружает тебя — важно, что у тебя на душе.       Вот и господский дом, окруженный глициниями, вот и лужайка, по которой они с Эшли бегали когда-то взапуски. А за ними с веранды наблюдали взрослые — и в том числе… Спайсер. Глэдис невольно вздрогнула. С кем-то она встретится в доме Глиндерри теперь?       Пока она увидела только миссис Глиндерри, ожидавшую ее на той самой веранде. Платье глубокого синего оттенка — под цвет глаз — ловко сидело на миниатюрной, все еще девически-стройной фигурке. В аккуратном узле черных волос не серебрилось ни сединки, румяные щеки были свежи, лишь смешливые морщинки в уголках губ и глаз выдавали возраст миссис Глиндерри. Чтобы она могла поцеловать Глэдис, той пришлось чуть наклонить голову.       — Хорошо, что ты приехала, дорогая, и славно, что именно сегодня. До праздника еще день, успеешь отдохнуть до гостей. Конечно, их будет совсем немного, но может бтыь, ты заведешь нужные знакомства, — миссис Глиндерри ей подмигнула. Глэдис замялась.       — А когда… когда можно повидать мистера Глиндерри?       — Хоть сейчас, моя милая. Если он не спит.       Мистер Глиндери действительно не спал. Сиделка, высокая молодая женщина с пестрым от веснушек лицом, как раз закончила разминать ему ноги. При виде Глэдис он чуть шевельнул головой, попытался улыбнуться, но приподнялся лишь один уголок рта.       — Зда. Ву…       Глэдис наклонилась к нему, поцеловала руку, всмотрелась в лицо. Прежде полнокровное, оно страшно исхудало, стало землистым, один глаз помутился, а веко над ним толком не опускалось. От его огромной силы тоже явно ничего не осталось: он будто бы съежился, высох. Восковые пальцы ласково гладили ее руку, но другая его кисть безвольно лежала поверх одеяла. Несмотря на распахнутые окна, в комнате чувствовался тяжелый, удушливый запах.       Глэдис спешно вытерла глаза. Он, видимо, заметил, забормотал:       — Неадо… Неадо…       — При нем не плачьте, — тут же прошептала ей сиделка сердито. — Его нельзя волновать и расстраивать. Придете потом, когда успокоитесь.       Глэдис поспешно вышла: ей понадобилось несколько минут, чтобы справиться со слезами. Миссис Глиндерри все это время молча стояла рядом. А потом спокойно спросила:       — Ужасно, правда?       Глэдис не смогла ей ничего ответить. Только один вопрос мучил ее в эту минуту и долгие часы после: как могла миссис Глиндерри так обращаться со своим мужем, так к нему относиться? И почему он терпел, терпел до конца, пока не превратился в этот полутруп?       Говорить с миссис Глиндерри ей было тяжело, но та всегда умела выводить на разговор даже тех, кто сильно не в духе. За обедом она как-то так задавала вопросы, что было невежливо не отвечать, и Глэдис нехотя рассказала ей о всем, случившемся за последние месяцы: о Чемберсе, потом о Рейли, о связи с ним и грядущем браке. Миссис Глиндери смотрела на нее участливо, но неясно было, одобряет она поведение Глэдис или нет. А после обеда предложила:       — Прогуляемся по саду.       Отказываться было неловко, к тому же ясно, что миссис Глиндерри хочет поговорить с ней наедине.       И вновь Глэдис увидела те самые дорожки и уголки пышного сада — удивительно изменившиеся, но все еще узнаваемые. Кажется, вот здесь Эшли сорвал розу и приколол к ее шляпе, а здесь они еще детьми нашли в траве змею… Прошлое невозвратимо, но как же сладостно, что оно было.       — Ты, думаю, винишь меня в том, что случилось с Эбенезером, — спокойно заговорила между тем миссис Глиндерри. — И вряд ли захочешь слушать, что я тебе скажу. Не то, что я хотела бы перед тобой оправдаться… Хорошо, давай начистоту: хотела бы, потому что ты послушаешь лишь того, кого будешь уважать.       Глэдис спокойно посмотрела ей в удивительной красоты глаза.       — Я не забуду того, что вы для меня сделали, и уважать вас не перестану. Но в любом случае на первом месте для меня будет собственное мнение.       — Это правильно. И все-таки выслушай меня и хотя бы прими к сведению то, что я скажу.       Миссис Глиндерри слегка стиснула руки; в первый раз Глэдис видела, чтобы она так волновалась.       — Мой отец изменял матери. Она не могла с ним развестись, ведь, сама знаешь, ребенка оставляют с отцом, каким бы чудовищем тот ни был. Но не могла и отомстить как следует: ее измена не причинила бы ему той же боли, какую он причинял ей, а если бы она его изуродовала или покалечила, ее посадили бы в тюрьму.       Вот это откровение! Глэдис никогда бы не подумала, что миссис Глиндерри прошла через такое в детстве. Что она тоже знала, каково это: когда ты произошла на свет от последнего негодяя. И в отличие от Глэдис, миссис Глиндерри каждый день видела этого мерзавца рядом с собой. И так же не могла защитить мать, как Глэдис не смогла защитить собственную от Спайсера.       — Ей приходилось терпеть, но она ужасно страдала. Мы стали довольно откровенны друг с другом, когда я подросла, и я очень боялась повторить ее судьбу. Ведь я не стала бы терпеть, я бы сбежала или убила мужа, позволившего себе предать меня. Даже вероятнее, что убила бы. А заканчивать жизнь в петле из-за какого-то мерзавца…       Глэдис невольно фыркнула: он точно того не стоил. Да и что ему смерть! Он страдал бы всего несколько минут, ну, часов, даже дней. Но жене и ребенку уже отравил жизнь на годы. А миссис Глиндерри продолжала, и лицо ее сильней краснело, глаза мерцали, точно она и сейчас была юной девушкой, самолюбивой и жаждущей мести:       — Но и оставаться старой девой я не собиралась: у меня были не те наклонности. Я знала, что нравлюсь мужчинам, и хотела насладиться властью над ними, хотела обожания, поклонения. И вот я вышла за человека, от которого могла бы это получить. Притом сама я не любила его, следовательно, его измена бы если и ранила меня, то не слишком сильно.       Теперь все стало почти ясно. — И вы получили все, чего хотели.       — Как будто бы да, но… Не до конца. Эбенезера нельзя назвать тем мужчиной, покорению которого другие будут завидовать. Он богат, но не умел быть блестящим.       — Но блестящий, скорее всего, изменял бы, — Глэдис понимала ход ее мыслей так же ясно, как и собственный.       — Увы, да. Когда изменяет любовник, это не так обидно, ведь вы хотя бы ничего не обещали друг другу. Но занозу в сердце все равно оставляет. А каково пришлось моему мужу, ты сама видишь.       Сердце защемило.       — Вижу.       Миссис Глиндерри тяжело вздохнула и улыбнулась с бесконечной печалью.       — И вот теперь я думаю: права ли я была, что вышла замуж без любви? Я поступила благоразумно, но мне всю жизнь будто бы чего-то недоставало. Может, лучше было бы закончить побегом или петлей, чем и самой маяться от того, что живешь как-то не так, и сломать судьбу другому человеку? Так что подумай. Ты еще молода и вполне можешь встретить не любовь, так страсть. Лучше бы к этому времени быть свободной.

***

      Редактор газеты в Джозефвилле, явившийся на следующий день, оказался молодым человеком чуть постарше Глэдис, быстрым, как стрела, с тонкими усиками и яркими голубыми глазами. Он смотрел на Глэдис, не скрывая восхищения, и все говорил о том, что пресса в Саутленде утрачивает влияние, а это неправильно, потому что благодаря прессе их страна и стала такой, как сейчас — независимой, с обширными правами для рабочих, с людьми, неравнодушными ко всему, что делается на свете. И сердце екало так знакомо, но то и дело перед глазами вставали то темная комната мистера Глиндерри, где он лежал один, беспомощный, всеми забытый, то изрубцованная спина Рейли.