Цейтнот (Райна/Ксандр)

Song: Сleopatrick – Нometown

***

      За минувшие месяцы служба в разведке стала для Райны чем-то привычным и неотъемлемым от жизни. Ранние подъёмы, дежурства, подстёгивающая душу опасность — она чувствовала себя на своём месте и, дыша свободой, ни о чём не жалела. Сердце опьяняли перемены. И пусть тело ныло от тренировок, шторм внутри закончился.       Город прекратил душить, его жители отныне смотрели на девушку иначе. Настороженно, уже не враждебно, благосклонно и без прежней агрессии. Мир, ограждённый высокими стенами, принял её, и это могло бы быть достаточным для полного счастья... Если не одно «но»: человек из её прошлого и одновременно командующий их отрядом.       Ксандр ван Хейс.       Рейн не вспомнит, в какой момент случилось так, что этот паршивец занял все мысли. Стоило в одну из ночей подорваться от кошмара, стоило почувствовать, как быстро-быстро бьётся о грудную клетку сердце, как пришло кристально чистое осознание. От ужасного сна спас её именно он — мужчина в офицерской форме.       Став извращённой панацеей, тот будто внедрился в жизнь подопечной. Это бесило. Раздражало так, что во тьме скрипели зубы, а из глаз сыпались искры. Это было лишь начало. Начало конца.       В первое время девушка ещё сторонилась его. Отправлялась на задания в одиночку, давала короткий отчёт по возвращении и притворялась дурой при любом намёке остаться наедине. Стратегия работала ровно до конца месяца, после — матрица дала сбой и её ранило. Привычные вылазка, перезарядка оружия и полупустая обойма, а потом — белый свет, ругань и что-то мерзко-неприятно-липкое под рукой.       «Я тебя с того света достану, ясно?»       «Какая нужна группа крови, идиот?!»       «Не смей, блять, закрывать глаза!»       Девушка выжила. Ван Хейс не мог позволить той умереть и в течение нескольких недель был единственным посетителем «палаты номер тринадцать». Не подпускал никого, оправдывая это тем, что больной нужен покой. Сам же — Райна уверена — нагло наслаждался тем, что её тактика избегания сломалась и пациентка как прежде отвечала на его выпады.       Именно тогда рухнул кирпичик, на коем держалось здравомыслие.       Потому что затем между ними искрило ярче, чем от удара шаровой молнии.       «Интересно, если надавить посильнее, как скоро ты потеряешь сознание?»       «Мне симпатизирует твоё любопытство, но наши перепалки тебе нравятся больше».       «Да, товарищ командующий. И всё же вы вынуждены терпеть. Это полагается вам за грубость на вчерашнем дежурстве».       И мужчина действительно терпел. Не из-за того, что боль на физическом уровне казалась тому пустяком, нет. Скорее из-за... Желания как можно дольше пребывать в компании подчинённой и не отпускать. По крайней мере, так казалось разведчице. Что таилось в голове Ксандра на самом деле — было ведомо лишь ему.       — Аргх, сегодня ты невозможен! — ломаные брови сводятся к переносице. Кажется: миг, и на месте командующего образуется пепел.       Мужчина фальшиво прищуривается и ме-едленно окидывает её взглядом от головы до ног. Райна красивая до безумия. Всё же он слишком упрям, чтобы сказать это прямо.       — Что, дорогая, только сегодня?       Раззадоривать её — истинное удовольствие; лучше любого алкоголя и сигарет. Кто-кто, а та явно не отличается терпением, и Ксандру играет это на руку.       — Да, только сегодня, — задумчивость. — В другие дни ты крайне невыносим!       Следующий месяц пролетел быстрее и незаметнее. Разведка, дежурство в штабе и дополнительные тренировки — всё, чем сумела бы похвастаться Райна. Хотя... Нет. Есть ещё одно. Обмен любезностями с командующим превратился в настоящее поле боя, где риском стало сболтнуть лишнего или сорваться. Выдержка трещала по швам, готовясь протянуть белый флаг.       Противиться ему — как ходить по минному полю. Она медлила, сомневалась и обдумывала ходы, но всё равно допускала ошибки, потому что таймер, громко тикающий в голове, буквально кричал: «У тебя непозволительно мало времени!»       Рейн была девочкой умной и сообразительной, но переиграть противника в чужой игре не смогла бы никак. Всё, что оставалось ей, когда отступить назад стало невозможно, это принятие. Ну и смирение со своей новой зависимостью в лице человека, которого лучше обходить стороной. Тем не менее, рядовую всегда притягивало нарушение правил; это сыграло против неё.       — Призна-айся, маленькая, я нравлюсь тебе, — Ксандр слишком самодоволен и ей отчаянно хочется стереть с его лица эту счастливую улыбку. Бесит, слишком бесит.       — Ну раз ты так просишь... — пауза, перезарядка, выстрел, и на землю падает Колосс. — В следующей жизни, ван Хейс!       Девушка выкрикивает это метров с тридцати, пока вокруг поднимается облако непроницаемой пыли. Не видно ни зги. Она щурится, оглядывается и уже собирается перебежать, спрятавшись за соседней с командиром стеной, как над макушкой свистит чужая пуля. Её тело оказывается подмято под мужской торс, в нос ударяет что-то терпко-хвойное, — и откуда такой одеколон? — над ухом звучит сладкое:       — Это не ответ, дорогая. К тому же я готов повторить, что умрёшь ты лишь от моей руки.       Между ними было не просто противостояние, а война. Война, где полем боя служило взаимное сосуществование, оружием — словесные попытки уколоть, и защитой — чистейший сарказм. Однако, если первый попадал в опасность, второй, проклиная мир и всё существующее вокруг, делал всё возможное, чтобы его спасти.       Кажется, и невозможное тоже.       Они были ненормальными. Неправильными, имеющими два желания, которые пока не реализовывались. Придушить — или поцеловать, ударить — или сжать в объятиях настолько крепко, что затрещат кости? Вот только пока их война ограничилась перепалками, взаимными пожеланиями не откинуться и редкой, разделенной на двоих сигаретой.       Они правда были ненормальными. И этим друг другу втайне симпатизировали.       По прошествии ещё некоторого количества времени действительность стала казаться Райне не совсем такой, какой была на самом деле. Мир виделся пустым, а одним из немногих источников цвета — и эмоций — являлся, чёрт бы его побрал, Ксандр. Она знала: их общение было нездоровым, токсичным, и — сука — самым правильным, что могло быть.       «Сдайся. Мы оба прекрасно знаем, к чему однажды приведёт наша дружба».       «Не знаю, к чему ты клонишь, но, если сделаешь ещё хоть шаг, получишь перелом!»       «Хорошо, дорогая, как скажешь. Мне так нра-авится твоя внутренняя борьба...»       Психика распознавала искажение как норму, разрушение — как естественность, ван Хейса — как кислород в вакууме.       Как ей следовало поступить, если тело просило одного, когда разум — или его остатки — другого? Рядовая не знала. Особенно когда они переспали.

***

      Неделей ранее, после дежурного обхода, Райна по привычке убеждала себя, что ненавидела ван Хейса всей душой и вряд ли смогла бы выделить этому единственную причину. На вопрос «за что?» мозг выдал бы:       За улыбку, от которой у других стыли жилы, как девичьи щёки покрывал румянец.       За мягкий бархатный голос, которым отправляли на эшафот и от которого же невольно разъезжались её колени.       За мурашки, табуном бегающие там, где их кожа соприкасалась во время тренировок и, самое болезненное...       За неспособность признать, что она сама желала его касаться и быть ближе.       Скулы сводило от одной только мысли о нём, не говоря о том, какие эмоции вызывали его... Райна отчаянно верила, что ненавидела ван Хейса всей душой. Причём ей было глубоко плевать, что об этом думало давшее о себе знать сердце. Да, точно.       Что при этом испытывал командующий, она не знала. В крайнем случае, надеялась: у него гораздо лучше с самоконтролем и владением эмоциями. Ей не было ведомо, что военный сам с трудом сдерживался, ожидая, когда Рейн сдастся первой. До тех пор никто не решался прекратить.       — Как же ты ненавидишь меня, если готова с того света достать, милая?       Они в тренировочном зале; уставшие, злые, запыхавшиеся. У него слегка ноет висок, куда Райна зарядила с удара локтём, во рту скопилось несколько капель крови. Хорошо. Азарт подстёгивает и возбуждает.       — Просто хочу отдать должок. Не зазнавайся, ван Хейс. Бумеранг имеет свойство возвращаться, помнишь?       Скорая перегруппировка и разворот. Мимо неё пролетает сжатый кулак, однако девушка оказывается резвее. Секунд через двадцать она, падая, седлает его бёдра и склоняется над чужим лицом. Её дыхание сбивчиво.       — Сегодня вы проиграли, товарищ командующий. Разрешите откланяться?       Мужчине было сложнее. Он упивался эмоциями подопечной, подталкивая ту к краю, хотя сам балансировал на грани, чтобы не сорваться. Дразнил, говорил колкости, улыбался и, когда дело завершалось плохо, делал шаг назад.       Пусть изнывал от желания заткнуть, далеко не словом, пусть за свои желания отыгрывался на солдатах так, что те еле-еле доползали до коек, пусть курил по много раз на дню... Райна засела в его голове хуже, чем стальная пластина в подопытном.       В продолжении четырёх суток ван Хейс не покидал полигон до заката. Оттачивая удары, развивая тактику наступления; делая всё, чтобы не думать о ней. Нихрена. Белые волосы, такие же глаза, метающие молнии, улыбка — лучшее, что он видел, даже смыкая веки.       Кровь вскипала и пенилась.       Ксандр обожал подобное чувство.       Память, как заезженная кассета, в красках демонстрировала взбешённую, весёлую, что-то кричащую — его — мисс Рейн, и дыхание сбивало напрочь.       — Если опустишь зубочистку пониже, заденешь сонную артерию, — горячий, напоминающе-соблазняющий шёпот. — Крови будет мно-о-го, не отмоешься.       Следом: предательское движение вверх по линии локтя к предплечью.       — Время против тебя, — мужчина всё ещё её командир, — Думай быстрее.       Рывок вперёд и поцелуй куда-то в область шеи вопреки риску пораниться. От Райны пахнет лавандой и весенним солнцем. Его тело, вопреки заложенным установкам, наливается свинцом; нож в руках разведчицы кажется последним, несущим опасность.       — Как же я тебя ненавижу... — сдавленно, тихо, почти принимая поражение.       Каждое задание, приказ отныне сопровождались едким пожеланием скорее возвращаться, искоса и как будто случайно брошенным взглядом, и мимолётным касанием ладоней, замаскированным под «держи, тебе это пригодится». Они выучили друг друга в мелочах, и Ксандру, прошедшему не одну войну, было ясно: сейчас им оставалось сгореть.       Ведь на свете нет худшей зависимости, чем желанная женщина и, в случае Райны, до ненависти обожаемый мужчина.       Предохранитель. Наводка. Выстрел.       До тех пор главнокомандующий ждал.       Как ненормальный ждал окончания учений и момента, когда за ними на полигон приедет грузовик. Сигареты перевелись к концу третьего дня, а дешёвки Ксандр не любил. Его пальцы по привычке щёлкнули зажигалкой и рука опустилась в карман, нащупывая пустую пачку.       Следовало брать больше.       Где-то рядом, метрах в двадцати, маршировал строй солдат. Их должны были забрать к полудню — буквально через несколько суток планировалось новое наступление. Думать об этом не хотелось и — самое важное — не получалось.       «Будете скучать, командир?»       Мужчина сжал зубы: Райна выражалась громко, с издёвкой, чтобы слышали все. Зная: комендант не посмеет ответить также в силу авторитета и статуса, но сказанное ей точно потом аукнется. Пара жалких часов.       — Пять кругов и на построение! — сухой приказ. — Мы возвращаемся.       Следом — вымученное мычание, нестройное «да, сэр!» и топот армейских ботинок. Нога рефлекторно пнула неровный камушек. Время клонилось к обеду.       — База, это Север. Задание выполнено.       Голос в рацию звучал твёрдо и в предвкушении. Ксандр считал минуты до отъезда и встречи с... Чёрт. Что случилось с хвалёной выдержкой за минувший год?       «Да».       Данный вопрос он задавал себе на протяжении дороги, выгрузки, дежурного разговора с Марией. Отвлекаясь, переводя внимание, загружая мозг рабочими бумагами. Чтобы не чувствовать запретное и не совершить разрушительное. И всё же, когда время клонилось к ночи, Ксандр эгоистично и бездумно поручил помощнику передать Райне, что ждёт её у себя.       «Я тоже, возвращайся».

***

      Ноги вели её в сторону штаба против воли. Слишком уж явным было осознание, что пятиминутным разговором Райна не ограничится. Наскоро застёгнутая форма раздражала, взгляд излучал крайнее недовольство, а сопровождающий, держась на расстоянии вытянутой руки, только поторапливал шагать быстрее.       Ну и какой чёрт дёрнул ван Хейса нарушать введенный комендантский час...       — Рейн, ради правого, не изображайте мученицу и, наконец, зайдите!       «Заткнись. Выполнишь приказ и забудешь, а у меня точно не получится!»       Но вслух сказать не успела, уже занеся руку над дверью, чтобы постучаться.       Тук-тук. Тук. Тук-тук.       После — Райна набрала полные лёгкие кислорода, и, напрягшись, вошла. И первым, за что зацепился взгляд, стала полная темнота, разрезанная светом единственной лампы. Военный, расположившись на кожаном кресле, сидел к ней спиной и даже не обернулся. Не встал. Не кивнул. Просто систематично тушил сигарету о пепельницу, полную окурков, и молчал.       Она не шевельнулась.       — Вызывали, товарищ командир?       Он не ответил и сделал затяжку.       — Если что-то срочное, говорите.       Ксандр снова промолчал.       В другой ситуации девушка точно бы сорвалась, но сейчас, сдерживая раздражение, та ждала. Одному чёрту известно, что было в голове Ксандра.       — Доклад будет лежать на столе к восьми, как было поручено, — сказала разведчица наугад. Но через секунду её зрачки расширились, а официальный тон сошёл на нет.— Ты смеёшься.       Хмыкнув, мужчина поднялся и предостерегающе неторопливо двинулся в сторону подчиненной.       — Ни в коем случае, маленькая.       От въевшегося в кожу прозвища Райна интуитивно дёрнулась, вскинув руку вперёд; как бы говоря: «Не приближайся!»       — Я никогда не смеялся над тобой, испытывая... Более занятные ощущения.       — Например? — резко, необдуманно.       Незыблемость и так ломалась, рушилась и крошилась под его внимательным взглядом. Ван Хейс раззадоренно улыбнулся, и девушке стало ещё хуже.       — Ты знаешь ответ, но почему-то отказываешься признать очевидное и наша игра слегка затягивается, — шаг.       Натиск против отступления.       — Стойте на месте, товарищ командующий, — попытка приказа.       Жаль, что в подчинении находилась она.       Пространство вокруг сгущалось и тяжелело, как застывающий воск; за спиной был слышен лишь гул вентиляции.       — А то что? — шаг. — Пожалуешься, напишешь рапорт? «Командующий ван Хейс нарушает субординацию, создаёт нервозную обстановку, смотрит неприемлемо и плевать хочет на всяческие табу»?       Четыре грёбаных шага. Три...       — Мне очень интересно это увидеть.       Райна отдёрнула руку, коснувшуюся чужой униформы, как от ожога. Она ощутила жар. И сердце. Слишком часто бьющееся сердце для того, кто должен быть спокоен.       — Угрожаешь? — шёпотом.       Ксандр не ответил и, хмыкнув, по привычке поправил лацкан пиджака.       — Флиртую, Рейн.       Документы на рабочем столе давно его не интересовали. Всё внимание было устремлено в сторону подчинённой, и эта аддикция буквально сводила с ума.       Райна буравила его взглядом, не моргая.       — Чего ты хочешь от меня?       Тишина. Долгая, мучительная, тяготящая.       Ксандр воззвал к остаткам благоразумия, чтобы не ответить откровенно. А желал он долго и до скрежета зубов. Поцеловать. Присвоить. Распустить её дурацкий пучок, куда были убраны пепельные пряди, соблазнительно спадающие на шею и... От подобных мыслей в и без того окаменевшие мышцы словно закачали свинец. Ведь он до одури хотел её.       — Отойди. Клянусь, я…       — Что? — перехватывая запястье и возвращая то на место. — Ударишь? Или, может, поцелуешь, а после сделаешь вид, будто ничего не было? — склоняясь ниже.       — Я не...       Однако та не договорила. Оборвалась на слове, смыкая и размыкая рот как рыба, насильно выброшенная на берег.       — Видишь, даже сейчас врёшь, — жаля. — С первой минуты, как переступила порог и не можешь уйти, — и, не позволив отстраниться, обжигая ушную раковину. — А знаешь, почему? Потому что это была проверка. И мы, дорогая, оба с оглушительным треском её провалили.       Райна точно чудом собрала в кучу самообладание и оттолкнула его. Мужчина слегка качнулся на месте, но не отпустил, коротко усмехнувшись.       — Злишься? Хорошо. Злость я переживу, — окутывая запахом табака и хвои, которой пропитался практически весь кабинет. — Однако твоё молчание — нет.       Настольная лампа ненадолго вспыхнула, но они этого совершенно не заметили.       — Вы не заслуживаете моей честности, — рефлекторно меняя обращение, но не интонацию. Дышать удавалось через раз.       — А ты? — почти сорвавшись: порой она слишком его раздражала. — Ты заслужила, чтобы я делал вид, словно ничего не происходит? — или... Сорвавшись. — Чтобы каждое утро здоровался и желал удачного дежурства, как будто не представлял, как ты выглядишь без этой униформы?       Воздух в кабинете стал вязким.       — Так что скажи это. Кто я для тебя.       Райна вскинула подбородок, потом, покачнувшись, подняла на него глаза, злясь, что сильно чувствовалась разница в росте, и Ксандр увидел в её взгляде столько ненависти, что у него перехватило дыхание. Но дальше, глубже, под ней — то, от чего он сам был готов сгореть.       — Ты? Проблема. Личная. Хроническая. Неизлечимая, — слова били точно: ей не требовалось даже прицеливаться. С каждой рубленой фразой девушка делала шаг назад, пока между ними не установилось дюймов двенадцать. Но десять секунд, и спасительная дистанция исчезла; лопнула, как воздушный шарик. — И знаешь, что хуже всего?       — Что, маленькая? — тихо.       Униформа сдавливала и мешала дышать, хотя воздух в её лёгкие и так поступал через раз, стоило перешагнуть порог кабинета.       — Я не знаю, хочу ли искать спасение.       Напряжение больше не душило или, по крайней мере, отошло на второй план. Она прикрыла глаза, замерла, вдыхая опьяняющий её аромат никотина, и спустя миг почувствовала, как упирается бёдрами в дубовый стол. Секунда. Две. Три... А потом на неё обрушились мужские губы и последнее, за что зацепился помутневший рассудок, это желание не останавливаться.       И целовать, целовать, целовать...