Глава 1

Март выдался особенно холодным. Ученики начальной школы Соли шли домой укутанные с ног до головы. Они забавлялись тем, что выдыхали клубы морозного воздуха и писали свои имена на попавшихся под руку окнах. Шигео Кагеяма шел позади двух своих одноклассников, но направлялся он не домой. Вместо этого он переступал по бордюру мощеного тротуара, балансируя себя руками, в сторону, противоположную дому. Его рюкзак был тяжелее обычного и топорщился, из-за чего был похож на черепаший панцирь. В него были собраны фланелевая пижама и зубная щетка, которые сказал ему принести Могами. Могами не сказал зачем. Мобу не нравилось нести дополнительную тяжесть, но зато было удобнее сохранять равновесие на бордюре. Двое идущих впереди одноклассников-десятилеток повернули направо. Моб продолжил идти прямо, ступая по камню. — Мы вернемся в парк, после? — спросил Моб. Он покачнулся, наклонив голову через плечо, напрямую обращаясь к Могами. — Мы ходим в парк каждый день — ответил Могами, ступая по тротуару. Его тонкие серебряные волосы повторяли завихрения морозного ветра, отражая солнечный свет. Несмотря на ярко выраженные, глубокие мешки под глазами, он не казался недоброжелательным. Он пристально следил за Мобом, который наклонялся и с трудом удерживал равновесие с каждым шагом на тонком бордюре. — Да, потому что мне там нравится. — Сегодня займемся чем-то другим, Моб. — Куда мы пойдем? — В мой дом, Моб. — А что там, Учитель? Могами не ответил. Он спрятал свои руки в карманы куртки, подняв голову к солнцу. Землю усеяли тонкие островки снега — редкое зрелище. Они делали мир ярче. — Почему ты хочешь вернуться в парк, Моб? — Хочу еще немного поиграть с фонтаном. — Ты делаешь это каждый день. — Потому что нравится. Они снова погрузились в тишину. Моб украдкой бросал взгляды через плечо. Иногда на Могами, иногда в обратную сторону, туда, где находился парк, с явной надеждой на то, что они развернутся. — Я хочу попробовать тот прием, которому вы меня научили — уточнил Моб. Он сжимал и разжимал свои кулаки, с взволнованной дрожью в пальцах. Участок снега справа от него плавно переходил в проталину. — Какой прием? — Тот прием. — Я научил тебя многим приемам. — Тот, которым я делаю водяной шарик и потом раскручиваю. — Это хороший прием. — Любимый прием Рицу. Моб остановился, ощущая легкое покалывание в руках. Могами прошел вперед — высокий, тонкий, четкий силуэт. Он обогнал Моба, и заходящее солнце полностью скрылось за его фигурой. Моб встал, не говоря ни слова, в его тени. — …Так мы можем вернуться в парк? — Я же сказал. Сегодня по-другому. Неуверенный шаг. Небольшая запинка. — Я не хочу, чтобы было по-другому. — Извини, Моб. Сегодня так. — Что в вашем доме, Учитель? Могами остановился. Он подождал пока Моб тоже остановится. С тяжелым, грустным взглядом он подозвал Моба поближе. С нерешительностью Моб спустился с бордюра и поволочился к Могами. Он с тревогой перебирал ленту своего рюкзака. Могами указал позади себя: — Давай присядем на скамейку. Мы можем это обсудить. Моб сжал свои пальцы. — В парке тоже есть скамейки. — Мы не пойдем в парк, хорошо, Моб? Нам нужно кое о чем серьезно поговорить. Могами сдвинулся в сторону скамейки резкими неловкими движениями, словно от замёрзших больных суставов. Устроился на ней, под тень влажных распускающихся листьев. Он похлопал место рядом с собой. Моб подождал в неуверенности, пока Могами снова его не подозвал: — Присядь со мной на минуту, Моб. — Почему вы не говорите мне что в вашем доме? — спросил Моб. Он скинул свой рюкзак и разместил его около своих ног, прежде чем забраться на скамейку. — Там ничего особенного. Просто это самое безопасное место. Моб растерянно нахмурился. Он качнул ногами. — Почему? Нам грозит опасность? Могами наклонился назад, пряча свое лицо в тень распускающегося дерева. Он глубоко вздохнул, бросая редкие взгляды на Моба. — Поверишь ли ты мне, если я скажу, что дело в тебе? Моб моргнул, затем его лицо расплылось в улыбке. Он испустил негромкий смешок и качнулся вперед. — Вы же шутите. Пойдемте обратно, в парк. Лицо Могами не поменялось. Он пристально уставился в глаза Мобу, пока Моб не отвел взгляд, заерзав. — Зачем мне тебе лгать? Моб пожал плечами, все еще отводя глаза: — Я не знаю. 28% — Это не шутка. Это нечто грустное. Совершенно несправедливое. Я держал это в тайне от тебя до этого момента, чтобы ты был счастлив. Но я не могу поступать так вечно, потому что однажды это случится. Однажды ты станешь настолько сильным, что причинишь кому-то боль, сам того не желая. Я только хочу тебя от этого защитить. Моб помотал головой: — Я использовал свою силу на других людях и никогда не причинял им вреда. Как когда я иногда левитирую Рицу. — Опасно не это. — Это приемы, которым вы меня научили? — Нет, не они. Моб замолчал. Влажный ветер пробирался между ними, пронизывая холодом открытую кожу шеи и лица Моба. Могами же никак не реагировал. Он только уставился на то, как Моб съежился на скамейке. Моб с сосредоточенным выражением лица смотрел на свои ладони. Когда он снова поднял голову, в его глазах была решимость. — Но так не может быть, Учитель. Ваши способности сильнее, и вы не опасны. Так почему же опасен я? — Кто сказал, что я не опасен, Моб? У Моба не было готового ответа. Он слегка согнулся, охваченный очередной дрожью. — Моб, я когда-нибудь лгал тебе о твоих способностях? — Нет, Учитель. — Ты не думаешь, что я говорю тебе об этом по очень важной причине? Пульс Моба участился, его руки сжали нижнюю часть скамейки. Он спрыгнул. — Давайте не будем об этом говорить. Я не опасен, так что вам не нужно волноваться, Учитель. — Присядь обратно, Моб. Это важно. Мне нужно, чтобы ты понял. — Зачем? — Чтобы ты не навредил людям вокруг. 35% — Но я не использую свою силу против людей. — Что, если на тебя кто-то нападет? — Зачем кому-то на меня нападать? — Представь, что такое случилось. Моб нервно пожевал губу. — Я бы им не навредил, Учитель. Мне не нравится драться. Я бы установил свой барьер, пока они не прекратят. И это все, что я бы сделал. Холод, который пробежал по спине Моба, дал ему понять, что это был неправильный ответ. В глазах Могами появился темный блеск, строгий, холодный и властный. Мобу было непривычно чувствовать ауру своего Учителя, видеть ее выдвинутой на первый план. Это было темное чувство, молчаливая угроза. Но в чем она заключалась, Моб сказать не мог. — Так, Моб - так дело не пойдет. Ты точно такой же как я когда-то на твоем месте. Наивный, — ответил Могами. Его слова резали как бритвы. Моб не понимал почему, но они вызвали слезы паники в уголках его глаз. Его Учитель редко был пугающим, и Моб не знал как с этим справиться. — Так ты причинишь боль всем. — Я никому не причиню боль! Я просто использую свой барьер! Могами поднялся со скамейки, высокий и непоколебимый словно статуя, как будто бы не слыша слова Моба. Солнце обрамляло его голову, пылкая аура обволакивала его темное лицо — брошенное в тень, каменное, внезапно холодное. — Видел ли ты мой барьер, Моб…? Показывал ли я его когда-нибудь? 38% Моб тоже встал, попятившись к тротуару. — Учитель, вы сегодня странно себя ведете. — Я же сказал, сегодня все по-другому. — Я не хочу по-другому. Могами жестом указал Мобу отойти подальше, увеличивая появившийся между ними разрыв. Моб послушался, пятясь назад, пока его ботинки не уперлись в каменную преграду. — Мне нужно показать тебе, Моб, во что превращается барьер экстрасенса. Важно чтобы ты это понял до того, как это случится с тобой, поверь мне. Отойди и наблюдай. Моб сделал еще шаг назад. Его ноги переступили край обочины. Могами глубоко вдохнул, крепко сжал челюсть; его пустые глаза приобрели холодный, острый оттенок. Он поднял руку, направив ее на дерево над скамейкой. Моб поднял голову. Корявая ветка стремилась к солнцу своими новыми, пухлыми, весенне-зелеными почками. Пару розовых цветков распустились, покрывшись коричневой коркой от холода. Укрывшись в скоплении бутонов, одинокая зарянка пела свою мелодию. Рука Могами сжалась, воздух схлопнулся и Моб вскрикнул от появившегося вихревого, тонкого, словно паутина, барьера. Его присутствие — кислота, его поверхность — сетка лезвий. А за ним последовало трепетание, со звуком мертвых опадающих осенних листьев. Ленты молодых почек и клочки розовых листьев опали на скамейку, влажные, густые, словно кровоточащие. Справа от скамьи послышался более резкий звук. Это был глухой удар, словно упавший камень, за которым последовал ворох тонких, обломанных перьев. Моб отпрянул, каждый нерв в напряжении. — Зачем вы это сделали?! — Это сделал барьер. Все что сделал я — это перестал контролировать его на мгновение. Мобу был не важен ответ. Он ринулся вперед, плюхаясь коленями на влажную траву, с ободранными коленями и тонкими разрезами на одежде. Его кожа пульсировала, пока не онемела от холода, а руки остановились в миллиметре от упавшей птицы. Маленькое тело беспокойно трепетало, голова неистово подергивалась и окровавленные крылья бились о влажную траву. 78% — Учитель, вы ранили ее! Вы ранили ее! — Я знаю. 79% Руки Моба зависли над окровавленным брюшком, подергиваясь. Решившись, в одно мгновение он поднял ее, аккуратно сжав в своих руках. Он поднес ее к своему Учителю, словно в мольбе. — Помогите ей! Помогите птице, Учитель, пожалуйста! — Я не могу — лицо Могами стало нечитаемым. — И тебе стоит тоже от нее отойти. — Мне нужно ей помочь. — Ты опасен, Моб. С этим ничего не поделать. Опасен… 80% Вокруг пальцев Моба невольно образовалась мембрана силы, вихрящаяся и пульсирующая. Она материализовалась с хлопком, ее поверхность — масляное пятно перенасыщенных цветов, жесткое, густое и острое. Моб отдернул свои пальцы, но не до того, как барьер вырос до своего полного радиуса. Едва ли раздался звук. Трава вокруг него взорвалась волокнистыми лентами, разбрызгивая струи жидкости. Стебли цветов обрывались, палки с треском ломались на кусочки через волокнистые разрывы. И перья, измельченные подчистую, были не заметны в вихре рвущейся травы, листьев и стеблей. Как только бритвенно-острый барьер вцепился в почву, Моб не чувствовал разницы между травой и плотью. Только острая красная черта на фоне зелени и тающих пластов белого выдавали то, что он натворил. — Это и есть барьер, о котором я говорил, Моб. Он активируется стрессом, и как только он появится, от него не избавиться. Начиная с этого момента ты небезопасен для всего живого. Моб отпрянул. Он споткнулся и столкнулся с асфальтом, рухнув на дорогу, трясясь, с заплаканными глазами. Масляный барьер вокруг него показывал себя на свет в тонких, светящихся пятнах на лучах солнца. Остальная его часть была невидима невооруженному взгляду. Барьер не исчезал, против его воли, вопреки его контролю. — Его цель защищать тебя. И он защищает. Он раскромсает любое живое существо на своем пути. Он не разбирает цель. Он не делает исключений. Моб уставился на окружающую его оболочку, обездвиженный страхом. Она мерцала и была чуждой, инородной, новой, пугающей. Совсем не как мягкое сплетение нитей его барьера, что смягчало удары и делало их безболезненными. Это — было живым; это — дышало и кидалось. Оно наполняло его необузданным ужасом. Он не почувствовал, как на его щеках появились дорожки слез. — Пожалуйста, исправьте это, Учитель. Мне страшно. — Я не могу ничего исправить. Я не могу помочь птице — ее крылья были разорваны. Больше она не полетит. И я не могу исправить тебя. Порыв ветра, который предшествовал машине, пытающейся проехать мимо. Моб был на дороге. Его ноги не слушались мысленным командам, позывам двигаться, убраться с пути. Ему было страшно не за себя, но за живых существ в проезжающих машинах, тех, кто мог коснуться края злобной силы, которая его окутывала. Моб протянул руку в сторону Могами. — Пожалуйста… — Если я прикоснусь к твоей руке, Моб, мои пальцы разлетятся на кусочки. Очередной порыв ветра, очередная машина. Он задрожал и тихо всхлипнул. Окружающее его масляное пятно никак не исчезало. Покалывающее чувство ножей, обрамляющих грань барьера, не пропадало. Он сглотнул, сконцентрировался, заставил его исчезнуть. Ничего не произошло. — Поднимайся, Моб. Поднимайся и следуй за мной. Держись в тени и на расстоянии от всех. Если этот барьер прикоснется к кому то, с ними случится то же, что и с птицей. — Пожалуйста помогите ей… — Я понесу твой рюкзак, Моб. Держись в двух шагах позади. Дрожа, Моб обхватил себя руками. Он уперся в асфальт, все вокруг кружилось, в груди было тесно. Он почувствовал скрученность, что-то сломанное внутри, что пронзало его мысли. Он видел только своего учителя, хотел только его поддержки и покоя. Он почувствовал, как его одолевает жесткость, которую он никогда раньше не видел в этом человеке. — Я сказал Рицу, что буду дома к ужину. Мне надо домой. Он меня ждет. Он будет волноваться, Учитель. В ответ на это Могами остановился. Его лицо смягчилось самую малость, но он все еще был повернут к Мобу спиной. Расстояние между ними не изменилось. — Лучше тебе этого не делать. Как ты вернешься домой? Продолжишь жить как ни в чем не бывало? Достаточно любого пустяка, и вся твоя семья умрет, Моб. Ты не можешь с ними так поступить. Ты не можешь так подвергать их опасности. Эта мысль не укладывалась у Моба в голове. Слишком большая, слишком серьезная чтобы ее осознать. — Я сказал Рицу, что я буду дома… — Это так важно, что ты готов рискнуть его жизнью? Моб не ответил. Он сжал руки около груди, пустое чувство внутри, напряженная боль в том месте, где должно быть его сердце. — …Я не могу вернуться домой? — Нет, — Могами все еще держал расстояние между ними, но склонился так, что сравнялся с Мобом ростом, — но это, Моб, как раз для чего нужен мой дом. Там я смогу сдержать тебя, и все, кого ты любишь, будут в безопасности. Это то, для чего мы туда идем. Моб кивнул через слезы, не говоря ни слова и протянул руку к Могами. Это был импульс, стремление к теплу и силе своего Учителя. Могами остался в отдалении. Он не протянулся к руке. Барьер переливался между ними, на грани зрения. Моб вспомнил, опустил свою руку, и почувствовал холод в своем теле, который раньше никогда не чувствовал. Он встал в ряд позади Могами, посередине тротуара и остаток пути прошел в тишине. Он дергался от любого шелеста травы, любого движения веток, видя там животных, которых там не было. Моб не нанес вреда другому живому существу на протяжении пути. Только травинки на обочине тротуара разлетались в мелкие кусочки.

***

Солнце уже опустилось за линию горизонта. Давно стемнело, и девятилетний Рицу Кагеяма под светом лампы делал домашнее задание в углу своей комнаты. Уместившись около парты, Рицу рассматривал в своей пестрой тетрадке вклеенные туда распечатки таблицы умножения. Рицу закрыл ее часть своей левой рукой, и по памяти писал уравнения на пустой странице рядом. Он остановился после умножения 12 на 12, улыбаясь себе под нос. У Моба с умножением были проблемы. Одна мысль о возможности показать свою работу Мобу, помочь ему с его же заданием наполняла его нетерпением. Послышался звук шагов по лестнице, раздался короткий стук, после которого открылась дверь. В проход заглянула его мама. Ее руки касались дверного проема: — Рицу, обед будет готов через пять минут, иди мыть руки. И Шигео — ему тоже скажи. Рицу отложил карандаш, повернув голову к своей маме. Его лицо выражало недоумение. — Брат еще не вернулся. Миссис Кагеяма вытерла руки о свой фартук. Она оглядела комнату, будто Моб мог бы появиться там от одного ее внимания. — Время обеда. Шигео знает, что нужно возвращаться домой к обеду. — Он говорил, что будет дома — Рицу поднялся со своего стула. Несколько мелков укатились на пол комнаты. Руки миссис Кагеямы замерли на ее фартуке. — Он говорил, что куда-то пойдет? — Нет. — У тебя есть какие-то идеи, где он может быть? Рицу выглянул в окно. Он осмотрел затененные улицы, поглощенные темнотой кроме пары островков уличного света фонарей. На фоне желтых источников света колыхались ветки деревьев. Больше ничего не двигалось. Больше ничего не появилось. Глубокая, гнетущая тревога ощущалась на душе Рицу тяжелым камнем. Он беспокойно перебирал краешек своей тетради, слегка рассекая свой труд на границе страницы. — Нет, я не знаю.

***

Рейген Аратака закрыл свое паранормальное агентство два месяца назад. Причиной было не банкротство, он не просрочил оплату аренды и не столкнулся с проблемами легального плана — несмотря на поддельность своей рабочей лицензии. Это было абсолютно добровольное решение, мотивированное только своим собственным угасающим интересом. Слишком много холодных, тихих часов, уставившись в белые стены. Слишком много вечеров, в которых его единственной компанией были клубы дыма от стандартных трех пачек сигарет в день. Слишком много людей были счастливы отдать свои деньги в ответ на обман, ведомые игрой, которую с каждым днем становилось все противнее повторять. Каждое знакомство ощущалось фальшивым. Ему почти хотелось быть пойманным, лишь бы только перед ним снова был кто-то, кто ощущался настоящим человеком. Когда это наконец случилось, это случилось с обнаженным лезвием, перевернутым офисом и еле связанным человеком, в которого вселился дух — обездвиженным на полу ценой поверхностной кровавой раны, проступившей на щеке Рейгена. Рейген закрыл консультационное агентство по призракам и тому подобному на следующий день. Запасной план у него был только один, и когда его мизерные запасы на черный день закончились, а новых идей не появилось, Регйен вернулся в офис с новой вывеской. Аратака Рейген: Частный детектив. Рейген по своей натуре был очень пронырлив, к тому же, достаточно способный для того, чтобы болтовней найти выход из любого конфликта, да и привычный к полному одиночеству на протяжении многих часов. По крайней мере, это ему неплохо подходило. И оказалось, что навык у него действительно был. Изменяющие супруги всегда были недостаточно внимательны. Большинство не были настолько параноидальны, чтобы предполагать слежку, и Рейген с легкостью собирал на них доказательства в виде фотографий, сделанных из своей машины или чеков, найденных в мусорке. Эта работа вызывала в нем брезгливость, но как прошел месяц, дела о неверных супругах он стал ценить гораздо больше — на фоне дел с пропавшими людьми. Изменяющих супруг найти было легко, чего не скажешь о пропавших без вести. Он стал безразличен к передаче фотографий деликатного содержания мужей и жен, пойманных в связях с друзьями и коллегами. Он почти ничего не чувствовал, смотря на вздохи и сокрушения своих клиентов, плачущих в постоянно пополняемый Рейгеном запас одноразовых платков. Это, по крайней мере, было намного лучше пустого, стеклянного взгляда отчаяния, который он узнавал в глазах тех людей, которым он много раз советовал смириться с чьей-то пропажей. Близкие пропавших без вести. Их он различал с первого взгляда, что-то в них заставляло сердце сжаться томительной болью, что-то, что поглощало и сгущалось все больше, когда Рейген изучал жизни людей, и знал, что их никто не найдет. Он боялся стать равнодушным, или наоборот, поглощенным чужим горем, однако мысль об аренде, еде и отоплении теперь отбивала любую мысль о закрытии. Рейген каждое утро открывал офис за час до рабочего дня. Отопление нужно было включать вручную, а холод незанятого ночью помещения всегда сходил долго. Он каждое утро приносил утепленный пиджак, пару тканевых перчаток и согревал себя кружкой кофе на фоне ярко-белого монитора, пока солнце восходило и в офис вдыхалась жизнь потрескивающим теплом обогревателя. Он купил несколько подписок на газеты чтобы убивать время, потому что чтение новостей выглядело как нечто, чем каждое утро должен заниматься детектив. В начале марта Рейген сидел за своим столом и читал новости. Этот день ничем от других не отличался: его дыхание клубилось паром от холода, офис тускло ожидал восходящего солнца под звук работы обогревателя. Рейген включил настольную лампу, что высветило документы и облачило остальную комнату в полную темноту. Его еле проснувшееся лицо освещал свет монитора, ко рту была поднесена кружка кофе. Рейген просматривал статью о пропавшем десятилетнем ребенке, которого он никогда не встречал. Мальчика звали «Шигео Кагеяма», и его семья отчаянно нуждалась в любой информации. «Грустное дело…» — подумал Рейген, попивая свой кофе, промотал статью и отбросил все оставшиеся мысли о мальчике и его семье.