Часть 18. Неисповедимые пути

      Сухие ветви хрустели под ногами, будто тонкие кости. Лес гигантских деревьев совсем не ощущался так грандиозно, как она ожидала. Не в ее нынешней форме. Разведчики взлетали вокруг нее на тросах, выкрикивая ругательства и угрозы расправы. Знали бы они, с какой легкостью она впечатывала их в деревья.       Даже не прилагая усилий.       У нее была одна цель, что скакала впереди за капитаном Леви. Каштановая макушка, что постоянно оборачивалась на нее, сверкая гневным изумрудным взглядом, полным ненависти.       Да… Ненависти в лесу хватало. Она ощущала ее каждой мышцей, что была напряжена до предела. Каждый взгляд, брошенный на нее, желал ей смерти, но они не знали, что она всегда была к ней готова. Возможно, она так же презирала себя, но… у нее было задание.       Она не могла отступить.       — Пли!       Сразу со всех со всех сторон одновременно раздались взрывы. Если бы не хваленая выносливость ее титана, она бы уже не стояла на ногах. Ханджи победоносно вскинула руки:       — Наконец-то, мы поймали Женскую Особь!       Радость на ее лице царапала по сердцу осколками. Больно. Слишком больно. С ними она не делила ни кров, ни еду, но сто четвертый тоже участвовал в операции, загоняя ее в чащу, как скот.       В операции участвовал Он.       Отступая, она почти не чувствовала жалости, отдав свое тело на растерзание титанам. У нее все еще была цель, а значит боли и слабости все еще не было места. Картинка резко меняется — вокруг темная чаща. Энни хотела себя остановить, но девушка уже летела в дерево и впечаталась в ствол, откашлялась кровью. Петра Рал. Ее огненно-рыжие волосы горели тем же самым пламенем, что пожирало сейчас ее сердце. Поэтому Энни почти рада, когда почувствовала нестерпимую боль от клинков Леви.       Он кромсал ее на лоскуты, сопротивляться не было сил. Не той сокрушающей ненависти в его взгляде. Леви готов ее убить, а она почти что была готова ему сдаться, но он уходит, забрав лишь Эрена. Забрав ее цель и смысл. Поистине жестокий поступок.       Ненависть ворвалась в кровь, и уже не человек, а Женская Особь, осела на землю, чувствуя себя клубком оголенных нервов и боли. Горячие слезы, скатившиеся по щекам, то единственное, что осталось в ней настоящим.       «Армин, прости!»       Энни подорвалась на кровати, когда бледное зимнее солнце пробивалось сквозь прозрачные занавески. В Сен Жаке утро выдалось холодным, оттого мокрые дорожки слез после сна ощущались ярко. Энни медленно прошла в ванну и умылась, наспех приводя себя в порядок.       Следить за собой не было никакого желания и элементарных сил. Заниматься этим было не для кого, а к своей внешности Энни была привыкшей. Поэтому, завязав пучок на затылке, она вышла из ванной, начиная день. Очередной день в круговерти серости и кошмаров.       На небольшой кухне было тепло. От кастрюли с разогретым супом валил пар. Энни и ее отец сидели за столом, завтракая в полной тишине, которую нарушал только редкий стук ложек о керамическое дно тарелок.       — Кхм, — господин Леонхарт прочистил горло от неловкости.       Рядом с дочерью молчать всегда было сложно. Между ними было слишком много недосказанности, застарелых обид. Хоть Энни и заботилась о нем после ранений, это все равно не способно было сделать их родными.       — Энни, а ты не хочешь на праздник Зимы повидаться с друзьями? — спросил он, наблюдая за ее молчаливыми движениями.       — Нет, — отрезала она, не поднимая на отца взгляд.       — Почему же? Поезжай в столицу, отдохни! Хватит со стариком сидеть, я уже в порядке, — он потер себя по раненому колену уже на самом деле чувствуя себя лучше.       — Ешь суп, пока не остыл.       — Да ем я…       Леонхарт вздохнул. Разговор так и не клеился, и Энни теперь тоже чувствовала эту неловкость. Она поднялась из-за стола и замыла после еды тарелку. Остатки жидкого бульона отдавали серостью, такой же, как это утро.       На кухне громко тикали настенные часы, прерываемые только шумом воды и звоном посуды. Леонхарт неуютно поерзал на стуле, неприятно скрипнув ножками по полу. Энни не обернулась.       — Почему ты всех избегаешь? — тихо спросил он, когда Энни закрыла воду. — Я знаю, к тебе приезжал этот парень, Армин. Почему отказалась поехать с ним?       Он заметил, как плечи дочери слегка дрогнули. Она все так же стояла к нему спиной, не проронив ни слова, но какое-то горькое чувство вмиг затопило всю кухню.       — Энни! — позвал он. — Почему?       — Потому что я не хочу!       Ответила она отрывисто, отделяя паузами каждое слово, и развернулась к нему, сверкая светлыми голубыми глазами. В них плескалась оголенная злость и еще больше боли. Энни отбросила от себя кухонное полотенце, которым вытирала руки и стремительно вышла во двор, даже не накинув на плечи теплую куртку.       Мерзлая трава хрустела под ногами, как во сне хрустели ветви в Лесу гигантских деревьев. Энни подбежала к манекену и изо всех сил ударила кулаком по упругой обивке. Снова удар. Еще один. Бить, чтобы не чувствовать. Бить, чтобы забыться.       — Кья! — Энни со всей силы ударила по голове манекена ногой в развороте, и тканевая головешка отлетела в сторону.       Тяжело дыша, она уперлась ладонями в колени, наконец-то чувствуя, как покрытая инеем трава болезненным холодом впивается в голые стопы.       «Почему я тогда не уехала?»       Энни подняла полный ненависти взгляд. Если бы манекен ожил, то спасовал только от пронизанных ненавистью светлых глаз, не догадываясь, что ненависть предназначалась ей самой.       «Почему?!»       Серия ударов обрушилась на манекен с новой силой. Энни чувствовала, как болят костяшки пальцев, как перестает чувствовать ноги от холода, но она не могла остановиться. Удар ногой, точно такой же, который впечатал Петру Рал в дерево — обрушился на манекен и Энни почувствовала холодные дорожки влаги на щеках.       «Потому что я не могу смотреть им в глаза!»       Добивающий удар снес манекен с основания. Набитая тканью тушка с грохотом упала за твердую землю, оставляя Энни абсолютно пустой. Серое зимнее утро начало засыпать двор мелким снегом.       — Тебе нужно надеть обувь. Ты простудишься.       Энни услышала позади себя приятный, спокойный голос, пропитанный заботой и участием. Голос, который она надеялась никогда не услышать, и в то же самое время слышать каждый день. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кому он принадлежит.       Позади нее скрипнула калитка и раздался хруст шагов по траве. Теплое пальто песочного цвета опустилось на ее плечи.       — Все уже позади, — Армин обхватил Энни, как будто поддерживал и не давал упасть. — Разреши отвести тебя в дом?       Сил хватило лишь на то, чтобы молча кивнуть. Но Армин и без того понимал ее без слов.

***

      В комнате было жарко натоплено, и сквозь занавески в комнату пробивались слабые лучи солнца. Армин усадил Энни на кровать и присел перед нею на колени. Ее стопы покраснели от холода и покалывали от резкого перепада температур, но Энни нашла в себе смелость заглянуть в его глаза.       Армин смотрел на нее снизу вверх кристально ясным взглядом, что у Энни не осталось и сомнения, он точно понимал, что творится в ее душе.       — Что ты здесь делаешь? — вопреки ожиданиям, ее голос звучал ровно и холодно, подобно мерзлой траве снаружи.       Энни чувствовала, что готова была расклеиться в любой момент. Просто уже, наконец, сдаться, но внезапное присутствие Армина внезапно придало сил.       — Приехал за тобой, — ответил он и поднялся. В комнату вошел ее отец.       — Вечно она так. Вот, держи.       Он протянул Армину пару шерстяных носков и не без жалости взглянул на дочь, понимая, что ее страдания — его заслуга. Но чувство вины было способно похоронить его под своей тяжестью, и потому Леонхарт снова спасал себя жалостью к себе.       — Как вы вернулись с той войны, так Энни сама не своя, — он причитал, стараясь не смотреть на дочь, ощущая на себе ее тяжелый взгляд. — Может, хотя бы ты сможешь ее вразумить?       — Хм, — Энни тихо усмехнулась. — А ты окреп для своих речей.       Леонхарт потупил взор и с надеждой уставился на светлую макушку парня, но Армин не поднимал на него взгляда. Он протянул Энни теплые носки и только потом ответил:       — Энни не нуждается в опеке. Она способна решать сама, — его голос был непоколебим. — Господин Леонхарт, вы могли бы оставить нас ненадолго?       Армин посмотрел на отца Энни, раскрывая карты чистых помыслов, но этого не требовалось. Леонхарт и сам был рад закончить разговор.       — Я вижу, что Энни в надежных руках, — кивнул он и скрылся за дверью.       В комнате мгновенно повисла тишина, прерываемая только тихим вздохом.       — А он очень заботливый, — выдохнул Армин, стараясь не смотреть на Энни, которая растирала стопы в надежде скорее согреться.       — Скорее все такой же заносчивый.       — Ты к нему строга, — он присел рядом. Старая кровать жалобно скрипнула. — Он беспокоится.       Армин смотрел на дверь, чувствуя, что она в любой момент может отвориться, но их обоюдное одиночество не было нарушено. Энни тихо усмехнулась, как будто Армин не понимал, о чем говорит. Возможно, он видел в ее отце что-то, чего не замечала она, но желание угодить отцу умерло в ней лет десять назад.       — Возвращаюсь к прежнему вопросу, — она повернулась к нему, надеясь разглядеть в его глазах ответ. — Зачем ты здесь?       Армин внезапно улыбнулся.       — Поехали со мной. Проведем праздник Зимы вместе? — он понизил голос почти до шепота: — Тебе не нужно запирать себя от мира. Ты уже искупила свою вину.       Энни отозвалась не сразу. Замерев на кровати, она вглядывалась в фигуру Армина, понимая, что он делает. Он говорил ей то, что ей нужно было услышать, не важно, насколько далека была правда. И Армин попал точно в цель. Сердце Энни на мгновение дрогнуло под его взглядом.       — Сегодня вечером будет рейс обратно в мой город, — сказал Армин и положил свою руку поверх ладони Энни.       Она всегда была сильной. Гораздо сильнее остальных, но от этого прикосновения ее плечи дрогнули, а щеки налились румянцем, как у самой обычной девушки. Армину не хотелось ее отпускать, не хотелось оставлять одну наедине с тяжелыми мыслями. Энни посмотрела на свои колени. Что-то в ней с треском ломалось. Она хотела уехать еще в тот раз, но… Она прикусила губу изнутри.       — У меня не так много денег, чтобы жить в гостинице, — отрезала Энни.       — Так остановишься у меня! — выпалил Армин, только потом осознавая, что предложил, когда увидел на себе пронзительный взгляд серых глаз. — В смысле, я смогу спать в гостиной. Там есть диван, — улыбнулся он, не чувствуя за собой былого смущения.       — Мне нужно ухаживать за отцом, — Энни все равно отказалась.       — Мне кажется, что…       Не успел Армин договорить, как дверь в комнату распахнулась, открывая за собой Леонхарта, словно он все это время стоял за дверью. Армин улыбнулся уголком губ — интуиция его не подвела.       — Не говори глупостей, дочь! Со мной уже давно все в порядке. Езжай! Я соберу твои вещи!       Он скрылся в тени длинного коридора, что-то приговаривая себе под нос. Энни недовольно скрестила руки на груди. Эта привычка отца совать нос в ее дела всегда доводила ее до белого каления.       — Он правда подслушивал? — спросил Армин.       Его удивленный взгляд все еще смотрел на распахнутую дверь. То, что раньше показалось ему отцовской заботой, только что переступило границу нормы.       — Он всегда был любопытным. За что однажды поплатился, — сказала Энни без жалости. — После того, как он едва не потерял меня, все это кратно усилилось.       Солнце уже давно поднялось над горизонтом и освещало яркими лучами ее маленькую комнатку. В другой части дома хлопал дверцами шкафа Леонхарт, собираясь отпустить свою дочь. Мир наполнился красками и звуками. С приездом Армина как будто серости стало меньше, Энни вздохнула и закрыла глаза, понимая, что он оставит выбор за ней и никогда не станет давить.       — Так какое твое решение? — он посмотрел на нее небесно-синим взглядом, таким, каким она помнила его всегда.       Впервые за долгое время перестало быть больно. С Армином не было стыдно за сотворенное в прошлом. Но вся эта боль ничто, она пережила бы это снова, окажись она перед выбором.       Чтобы встретить его. Чтобы вернуться к отцу.       Энни отвернулась, чувствуя, что против воли ее губы норовят растянуться в улыбке. Она уже давно приняла решение.       — Чемодан понесешь сам.       Три простых слова. И с ее плеч свалился груз.

***

      Вивьен понимала, что больше не выдержит. Это было сильнее нее. Не важно, что подумают люди — это была ее жизнь и ей было решать. Она облокотилась о прилавок и тихо простонала. Волна удовольствия прокатилась по телу — туфли на высоком каблуке, стискивающие ее ногу, слегка ослабили хватку.       Вивьен успела проклясть и себя, и туфли, и решение провести на них весь день, чтобы научиться ходить перед праздником Зимы. Это была самая настоящая пытка, и ей было невдомек, почему женщины регулярно шли на такие жертвы.       День клонился к вечеру и кофейня привычно полнилась посетителями. Головокружительно пахло свежим кофе, но у Вивьен голова кружилась от боли — каждый шаг впивался сотнями игл в ее, непривыкшие к высоким каблукам стопы. Единственное, что хотелось сделать Вивьен, это рухнуть в кресло, но до конца рабочего дня оставалось не меньше часа.       — А можно мне еще чашечку кофе? — попросил мужчина за столиком, вскидывая руку.       — Можно, — ответила сквозь зубы Вивьен, стараясь улыбнуться.       Ей предстояло сделать два шага до кофеварки, заварить порцию и подать гостю. Целых два шага на каблуках обратно, чтобы украсить сливочной пенкой с корицей, и несколько невыносимых шагов к столику, чтобы с улыбкой подать.       Вивьен беззвучно проскулила, балансируя на высоком каблуке в поисках равновесия. Это было ужасно. Но радовать посетителей босиком — верх неуважения. Поэтому Лагард мысленно выпроваживала гостей одного за другим, чтобы наконец захлопнуть за ними дверь.       Но дверь как назло распахнулась, впуская нового посетителя. Вивьен выдохнула, когда внутрь вошел Леви с припорошенными снегом плечами. Армин гостил в Сен Жаке, и она позвонила Леви около получаса назад. Этот звонок был криком отчаяния, чтобы хоть кто-то помог ей закрыть кафе и закончить этот день на ногах. Но Леви выглядел так, будто она оторвала его от самых важных дел в мире.       — Что случилось? — спросил он вполголоса, подойдя к прилавку.       Леви сразу заметил, что с Вивьен было что-то не так. Ее черные, сведенные к переносице брови кричали о том, что девушка вот-вот разрыдается.       — Ничего, — она мотнула головой и отошла от кофеварки, держа в руках чашку с кофе, от которого валил пар. — Просто… поможешь мне закрыть кафе?       Она двигалась так, будто в нее вбили кол. Не было ни легкости, ни дурной веселости, которая была присуща ей, по мнению Леви.       — Ты ради этого меня позвала? — он скрестил руки на груди, за что был награжден полным возмущения взглядом.       Его недовольство заключалось не в том, что Вивьен просила о помощи. Просто, он не знал почему. Леви вздохнул. В его жизни ее стало слишком много.       Сначала это были просто булочки. Потом его желание помочь Вивьен в мелочах. Ее поглаживания по голове, что относили в далекое прошлое, которое он пытался забыть, но частью которого отчаянно хотел быть.       Он понимал, что все это общение между ними нужно прекращать, пока не появилось много лишнего. Леви не собирался впускать в свою жизнь ничего нового, это всегда заканчивалось одинаково. И если она этого не понимала, что ж, значит, это были ее проблемы. Он не собирался объяснять очевидного, то, о чем он ни раз говорил.       — Что нужно делать? — спросил он и повесил куртку на крючок.       — Просто… протрешь поверхности? Там… не знаю, что найдешь, — проговорила Вивьен подходя к столикам, сдерживая в голосе боль.       Леви снова зацепился за ее странное поведение и только сейчас опустил взгляд, находя его причину. Вивьен медленно шагала к столику. На каблуках. Ему стоило усилий, чтобы не закатить глаза. Это было столь абсурдно, сколь очевидно. Он успел подумать, что что-то случилось. Что, возможно, ей снова угрожали, но… туфли? Серьезно?       — Ты сказала, что дело срочное, — сказал Леви без капли эмоций, когда она приковыляла обратно за прилавок, хватаясь рукой за его плечо.       — А ты не видишь? — жалобно простонала Вивьен, стараясь говорить тихо, чтобы не смущать гостей. — Я еле стою на ногах.       — Так сними туфли, — отрезал он, закатывая рукава, и взял в руки тряпку, протирая стол от темных кругов кофе.       — Нельзя, — шикнула Вивьен, закрывая маленький холодильник с пирожными. — Это некрасиво по отношению к гостям.       Она удивленно подняла брови, чувствуя на себе испытующий взгляд темно-серых глаз.              — Что?       — Думаю, сколько еще дурости ты способна придумать, — Леви подошел к раковине и промыл тряпку под ее немигающим взглядом.       Вивьен улыбнулась, впервые за весь мучительный день чувствуя себя легко. Последние посетители допивали остатки кофе и с благодарностью покидали кафе. Каждый раз, когда они открывали дверь, в кофейню влетал морозный зимний воздух.       — Где ключи? — спросил Леви, когда они остались, наконец, одни.       — В шкафчике у кассы.       Вивьен убирала чашки со столиков, уже способная игнорировать боль. Казалось, туфли уже совсем не жали. А возможно, пережимать было уже совсем нечего. Леви обернулся, глядя на мучения девушки.       — Тут больше никого нет, — он провернул ключ в замке, запирая их в кофейне. — Повторю: снимай туфли и перестань страдать ерундой.       — Но здесь ты, — слабо заупрямилась Вивьен, рушась на ближайший стул.       — Это не оправдание.       Сопротивляться больше не было никаких сил, ноги горели огнем. Она наклонилась, пытаясь снять туфли, но каждое движение по коже было способно вызвать самую настоящую агонию. Вивьен почувствовала, что внутри обуви было как-то влажно. Снимать туфли перехотелось напрочь.       Леви ходил между столиками, поднимая стулья, и остановился рядом с Вивьен, когда зал был практически полностью убран. Вскинув бровь, он критично посмотрел на нее. Вивьен до сих пор была обута, словно всерьез решила поиграть на его терпении.       — Почему до сих пор в них? Снимай туфли и собирайся, провожу тебя домой.       Скомандовал он и уже развернулся, как заметил краем глаза, что Вивьен не сдвинулась с места. На ее лице выступил румянец: то ли от смущения, то ли от сдерживаемой боли.       — Что еще?       — Я не могу их снять. Слишком... больно, — Вивьен наклонилась к лодыжке и растерла ее рукой, словно это могло помочь.       Леви ничего не ответил. Вивьен вела себя тихо, явно стараясь привлекать к себе меньше внимания. Вся эта ситуация ее словно донельзя смущала, но сам он не видел в ней ничего, кроме беспросветно глупого решения.       Он вздохнул и опустился перед ней на колени.       — Не надо!       Вивьен спохватилась, догадываясь о смысле его действия. Но прежде чем она успела что-либо сделать, Леви быстро обхватил рукой ее тонкую лодыжку и чуть придвинул к себе.       — Дай посмотрю, — сказал он спокойно, не поднимая на нее взгляда, чтобы не смущать.       Хотя по его мнению смущаться было нечего.       Он оценил ситуацию. Черная туфелька, явно слишком узкая для комфортной ходьбы, плотно облегала ногу Вивьен. Со стороны и по бокам на тонкой ткани колготок расплылись кровавые пятна.       — Ну что? — спросила глухо Вивьен, которая до сих пор сидела неподвижно.       Она даже перестала дышать. Его касания на ее ноге горели, словно его руки были раскаленными углями. Вивьен никогда раньше не испытывала подобного и радовалась, что Леви все связывает со смущением, в то время, как по ее телу пробегал совершенно иного толка огонь.       — Приятного мало, но жить будешь, — сказал Леви и зафиксировал ее ногу между коленей, взявшись за пятку туфли. — Боль будет быстрой. Только не дергайся, а то яйца мне отобьешь.       Вивьен подумала, что ослышалась, но когда смысл сказанного дошел до нее, она невольно прыснула от смеха. Как раз в этот момент Леви быстрым движением освободил ее от туфли. Боль обожгла стремительно, но так же быстро отпустила. Вивьен отошла от смеха, наблюдая, как Леви оценивал измазанную в крови внутреннюю часть туфли.       — Давай следующую, — сказал он, отставляя обувь в сторону.       — Подожди, дай передохнуть, — Вивьен вытянула руку в протесте, чувствуя, как ноги наливаются тяжестью.       Леви пересел поудобнее, смотря на ее распухшие лодыжки, понимая, что ей не помешает холодная ванна.       — Зачем ты их вообще напялила?       — Учусь ходить перед праздником Зимы. Я никогда раньше не носила каблуки.       Вивьен сморщилась от боли, когда Леви взял ее обутую ногу в свою руку. Тугой ремешок больно проехался по натертой ранке.       — Как по мне и не стоило, — сказал он и взялся за пятку туфли.       Вивьен немного помолчала, как будто собиралась с силами что-то сказать. Леви поднял голову.       — Я просто хотела быть красивой на празднике.       — Не говори ерунды. Ты итак красивая.       Сердце Вивьен дрогнуло и из груди вырвался вздох. Леви снял с нее туфлю и резкая боль опалила раздраженную кожу, но не так сильно, как могла. Он специально отвлекал ее разговорами, и его слова были для нее лекарством, но от них тянуло в груди.       Он что, правда считал ее красивой?       Леви прошел на кухню и поставил чайник на плиту. Вивьен посмотрела на него: как он склонил голову, насыпая заварку в чашки, как его черные короткие прядки упали вниз, скрывая лицо. Она тепло улыбнулась, пытаясь поймать его взгляд, чтобы из маленькой искры в серых глазах раздуть пламя, подобное тому, что горело в ней самой.       — Леви, — стоило ей позвать, как он тут же поднял голову.       Вивьен видела в его глазах усталость, но теперь темные круги стали немного меньше. В ее голове ураганом пронеслись все короткие встречи и разговоры между ними. Как бы она не старалась бежать от этой мысли, она все равно ее догоняла. Как же он ей нравился…       — Спасибо тебе, что пришел.       — Не за что, — монотонно ответил Леви.       Он хотел сказать, что все это не имело для него значения, и чтобы Вивьен не злоупотребляла звонками по пустякам, но все слова не шли ни в какое сравнение с тем, что Леви чувствовал на самом деле.       Глядя на улыбающуюся ему симпатичную девушку он гнал эту мысль прочь, и все же…       Даже если бы она не позвонила…       …он бы все равно к ней пришел.