Часть 5. Тень приюта Святого Вула.

— А я разве сказал, что ты можешь идти? Высокомерие. Оно сквозит во всём — в интонации, осанке, в том, как он не торопится приблизиться. Каждое слово будто растягивает удовольствие от власти. Это — словно пусковой крючок. Раздражение впрыскивается в кровь, растекается по клеткам. Как же всё достало. — Верни. Она смотрит хмуро, затравленным зверем. — Не хочу, — легко отзывается он, подходя ближе. — Но могу подумать об этом, если хорошо попросишь. Повисает молчание. И в нём — прозрение. Абсурдность. Дочь Грин-де-Вальда — в захудалом приюте. Ей угрожает какой-то маглорожденный сирота, а она стоит, истуканом с протянутой рукой, глядя снизу вверх на самодовольное лицо. Пусть без магии. Пусть у него её палочка. Пусть. Ведь мир давно сошёл с ума. От отчаяния злость клокочет в груди, как последнее, что осталось от прежней жизни. Всплеск и отчеканенные буквы: — Не многовато чести для грязнокровки? Она знала, что это дешевый прием. Но ей хотелось уколоть побольнее. Ведьма решается. Плечи напрягаются. Напасть. Вырвать. Бежать. Атаковать… — Легилименс. «Всегда будь готова к нападению». Вторжение. Резкое, грубое. Водоворот вот-вот захлестнёт. Ангрес истощена, но разум её привычен к борьбе. Барьер даёт трещину, но не рушится. Цепкие щупальца рвутся внутрь. Сознание берется за заученное. Блок. Увести. Куда? Некогда. Нырок — в старое воспоминание. То же, что и всегда. Воздух меняется первым. Становится плотнее, змеится. Комната тонет в мерцании волшебных огоньков. Пальцы перебирают строки. Пергамент — шероховатый, хрупкий, истонченный временем. Белая прядь падает на лоб и девочка машинально заправляет её за ухо. Перо скребёт по черновику. — Тут неточность. Если использовать кровь с этими рунами, разве круг не рухнет на третьем такте? Сзади появляется неясная фигура. Тепло щекочет ухо. — Тут очевидно использование кое-какого ингредиента. Догадаешься сама? Девочка будто выпрямляется, хочет, но не позволяет себе обернуться. — Заменить на кровь единорогов?.. — Ты всё проблемы ей решать собираешься? — усмешка касается её шеи лёгким выдохом. — Не хватает мощи? «А если добавить капельку единорожьей крови?.. никто ведь ещё не пробовал!» Ранение в бою? «Буду всегда носить капсулу за щекой. Я восстановилась, продолжаем!» Он смеётся. Смех этот колкий, по-профессорски жестокий, но уголки губ сами дёргаются в ответ. — Она эффективна, — упрямо, почти шёпотом. — Что за чудовищем надо быть, чтобы выкачать столько из этих однорогих малышей? И не бояться проклятия! — с притворным ужасом восклицает брюнет. — Таким, которое создаёт армию химер, — парирует она, кивая на книгу. Он заводит пресловутое «хмм», играется бровями — и, наконец, с мягкой улыбкой: — И то верно. Но они эффективны. Как и расшифровка этих фолиантов для твоего обучения. И… до ингредиента тебе всё же придётся дойти самой. Свет мигает. Воздух дрожит. — «Теперь позволь мне.» Цепи натягиваются. Скрип. Треск. Волна медленно поднимается изнутри, тяжёлая, древняя. Один вдох. И с рёвом — в темноту. Пространство пульсирует. Воспоминание сминается. Неугодный гость захвачен мощным потоком. Щупальца цепляются за обрывки, шероховатости, но гул неумолимо тащит их прочь из ее головы. Реальность возвращается рывком. Ангрес тяжело дышит. Воздух прозрачный, колючий. Разноцветные глаза встречаются с слегка удивленными напротив. Мгновение. Ведьма бросается вперёд — к лицу, к шее, хочет ударить, разодрать… но не она первая. Стихия оказывается быстрее. Вихрь врывается в его разум. Тараном сносит барьеры, утягивая за собой Ангрес. Тот же поток, что бушевал в её сознании, теперь распаляется в его. Что-то хаотичное, бесцеремонное, стремительно идущее вглубь — крушит всё на своём пути. Сперва её обуяло злорадство. Ощущение было сродни зверю, вырвавшемуся из клетки. Только… не была она зверем. И это разрушительное нечто — тоже не она. Шепот. Шерох. Слишком громкий, как крылья тысячи мотыльков внутри черепа. Старый ужас лозой оплетает сердце. Ведьма словно смотрит со стороны: на дикую, рокочущую, неконтролируемую силу. Новые щиты возникают и разрушаются. Гам. Треск. — «Нет… не снова…» — лозы сжимаются. Кровавые капли выступают на забытых шрамах. Но хаосу плевать. Он не слышит. Звон. Звон поглощает всё. — Я сказала: нет! — кричит девочка, молит. Она не хочет слышать чужое, воспалённое, невыносимо громкое… Лишь бы оно умолкло. Вернулось в клетку. Только два сбитых дыхания, звучащие как оглушительная тишина. Ангрес медленно перестаёт жмуриться. Парень навалился на стол. Испарина на лбу, прилипшая рубашка. Капли с подбородка падают на ткань, распускаясь тёмно-красными цветами. Она сглатывает. Смешок. Глухой, хриплый. Злой. Жилистая рука стирает кровь — грубо размазывая от подбородка до уха. Его грудь тяжело вздымается. Взгляд прожигает ее. Пульсирующая чернота. Натянутый оскал. Всё стихает. Лишь дрожит внутри. Шаг. Крошечный. Просто смещение веса. Но этого достаточно. Ангрес срывается. Бежит прочь. Воздух разрежен. Лестница плывёт под ногами. Она не чувствует ступеней. Только одно стучит внутри: Прочь. Прочь. Прочь.

***

На холст обрушивается бежевый. Следом с кисти срываются капли зелёного. Несколько резких мазков… Ангрес налетает, скорее сваливается — ступени вышли смазанными — прямо на высокую тёмную фигуру. Это заведующая приютом Святого Вула, миссис Коул. Пожелтевшие обои, что-то живое на подоконнике. Листья — их поправляли, наслаивали несколько раз. Лица на полу — их дорисует воображение зрителя. Кивки — оставляют фантомные следы в воздухе. Вода течёт по стенам прямоугольными пятнами. Очертания лестницы теперь резкие, выведены шпателем. Но спешить не стоит. За несколькими — пустота с тёплым подтоном. Только где-то выбивается синяя точка. Глаза рыщут, прыгают от детали к детали, пока не находят её — на лбу музы, пленницы и главной созерцательницы картины. Въедливый, неуместный оттенок. Он проступает с той стороны. Полотно сбрасывается. На мольберт опускается новое, большое. Бежево-серый вихрь заполняет всё пространство: стучит, гремит, переговаривается. Рельефные волны, зигзагами рассекают плоскость. Мир, наконец, щедр на детали, но только в центре. Окраины смазаны, на них никто и не смотрит. Ангрес за столом. Перед ней тарелка каши. Рядом сидят, вперемешку, но кучками, подростки. Все в колючих костюмах и сарафанах. Посмотрев вниз, она видит ту же серую зернистую ткань. Она — часть этой массы. Не чётче других. Только взгляды-прожекторы соседей, вот и всё, что отличает. Им не соизволили дать лиц. Лишь светящиеся глазницы и овальные губы. Безвкусная смесь исчезает в голодных ртах. Но синяя точка появляется и здесь. — «Что это было?..» — этот вопрос тянется сквозь все последние события. — «Я не управляла этим, но будто… Мама…» Точка начинает набухать. На холст лепят смоченные салфетки и растягивают дугообразными движениями серые пиджаки в стороны, оставляя их драпировкой. Рядом с Ангрес, как на выжженном поле, остаётся девочка. Всего из двух пятен. Зато верхнее — золотое. Чуть погодя, на скамье появляется ещё одно, рыжее. То не «человек», совсем маленькое. Но синий ярче и золота, и меди. — «Такое уже случалось… Когда? До переезда?.. Зачем мы вообще…» Плотный белый перекрывает Ангрес. Полотна закончились в неподходящий момент, придется писать на том же. Белила омывают старый слой, запечатывая. Ангрес появляется последней, как бы поверх всего скромного убранства церкви. Подметающие, склонившиеся к полу с тряпками и вёдрами крючковатые фигуры детей, богослужители, чьи лица сделаны из тех же половых обрезков — все уже подсохли, сцепились с поверхностью. Её же можно кляксой растянуть по всем скамейкам. Над кафедрой сияет круглое окно. Светлые прозрачные линии подсвечивают прилипшие к воздуху соринки; блёстки переливаются на затылках ребятни, словно те шевелятся. Лучи не слепят, не дотягиваются до нескольких серых сарафанов. Ангрес среди них, протирает какую-то утварь. Они что-то щебечут, касаются время от времени плеч и волос музы. Она им что-то отвечает. Постепенно Ангрес засыхает, и картина застывает гармонично выстроенным утром. Мягкая сухая кисть то и дело вырисовывает от девичьей компании спирали. Пока в нетерпеливом, боязливом жесте не образуется золотое пятно у дверей. Кисть замирает. Окунается самым кончиком в тёмно-зелёную краску — узловатые змеи вползают в ушные раковины Ангрес. К золотому пятну прикрепляется бирка: гостевая девочка. Следом ещё одна: заразная. Ещё: стукачка. И ещё: та, у кого чаще появляются новые вещи. И: куколка из той комнаты. Много. Пока, подобно перьям, бумажки не складываются в крыло над золотой головой. Ангрес слушает. Её теперь не так просто стереть, оттого так спокойно. И единственное, золотое пятно раздражает глаза. Потому она их закрывает. Новый слой, однако прошлые дают о себе знать, потому стены плывут зеленоватыми кругами на бежевых обоях. Нагие тела, словно выкрашенные через геометрический трафарет. На спинах по центру выстраиваются в ряд круги-тени, похожие жёлто-фиолетовые рассыпаны по другим фигурам. Струи разведённым белым стекают по углам и небольшим дугам; источаемый картиной холод парадоксально растапливает тревогу. Уши Ангрес щекочет разворачивающаяся бумажная скрутка: — Знаешь? Тот вернулся. — С верхнего? — Да, вроде видела, как он выходил. Чуть не напоролась. — Жуть. Поверх неё клеят: — А у него правда глаза красные? Мне Джордж рассказывал… Но свиток продолжает разматываться, оборачиваясь вокруг ржавых прядей: — Людей с красными глазами не бывает. И какой он? Снова наклейка: — А может, он и не человек? Ты разве не слышала о кролике Билли? И Эмми… Свиток: — Я его не разглядывала, и так страшно от этих историй, а он ещё и улыбался как-то странно. Я юркнула в первую же дверь — себе дороже. — Почему Карга его не выгонит? Новый инородный отрывок, словно одним концом окунувшийся в радугу: — Не знаю, может, та школа ей платит? Она же специальная. Я бы тоже хотела, чтобы меня на почти весь год забирали… Лента: — У него одежда хорошая, кажется, мягкая. В школе этой наверняка дали. — Так ты разве разглядывала? — Ну, чуть-чуть. Он красивым оказался. — Дора, не вздумай к нему лезть. — Ц, и не собиралась. Я что, дура, по-твоему? Но он правда симпатичный. Если мальчик красивый, разве я не могу сказать этого? — Чёрт с тобой… слушай, а может, Карга просто его тоже боится? У всех этих баек о монстре на последнем этаже ведь должен быть источник. — Так и знала, что ты просто делаешь вид, что тебе не интересны истории Джорджа… На сей раз отрывку удаётся не остановить свиток, но направить его в сторону, к двери. Ангрес будто тянется следом, но окружающие тела застывшими баррикадами преграждающие путь. Хозяин той комнаты за пределами холста. Так далеко, может, его и нет вовсе. Так к чему ей о нём вспоминать? Сейчас ведь всё спокойно, и воздух такой прозрачный… Синий погребён под множеством слоёв краски. Но во всех них есть трещины. Снова с начала. Композиция из ветвистых невысоких стволов в белых ночнушках, растущих прямо из ступеней. Портреты по правую руку на стене. И тень, медленно сползающая по ней же. Ангрес вжата в перила. Она в таком же сарафане, её подошвы почти приросли к лестнице. Значит, тень может пролететь мимо. Не признать. Вот он — уже на той же ступени, и… ступает на следующую. Плечи девочки одним мазком опускаются ниже. Щупальце тёмного тумана тянется от стены и делает один оборот вокруг медной пряди. Пальцы оттягивают кусочек краски, она рвётся нитями. Туман будто обретает форму. Пеплом, через эти мостики, окрашивает подушечки, ногти… Рука отдёргивается. Или то Ангрес тянется шагнуть вперёд. Но разве image позволено такое? Чушь. Тень, наконец, уходит с полотна, оставив лишь подтёки. Белый. Койки расставлены, девочки тоже. Претендуя на живость, застыли за разным: кто-то расчёсывается, кто-то взбивает подушку, кто-то запирает дверь. Ангрес же лежит, прикрыв веки, сложив руки на животе. Может, продлись это полотно на сотню миль — было бы не так уж и плохо. Последняя ехидная змейка: — «Наша куколка снова ночует не здесь…» И холст заливают пурпурным. Следом чуть больше половины закрашивают бирюзовым, добавляя белые прожилки. В бескрайних водах раскачиваются доски. Посреди них — брызги белого: то кто-то пытается удержаться на воде. Этот кто-то всё бултыхается, машет руками. Захлёбывается на пару секунд и снова беснуется. Оттого плывёт всё дальше от деревяшек, да и сами доски приходят в небольшое движение, отдаляясь. Кто-то, наконец, выдыхается. Опускает руки. И почему-то всплывает. Девочка, лёжа на спине, смотрит в пустоту небес и не видит конца океана. Она больше не тонет. Доски неподвижны, потому не тонут тоже. Лишь… медленно растворяются. Вокруг них появляется еле выкрашенная тёмная каёмка. Вода внутри становится всё темнее. Рывок. Остро. Клац. Чёрный. Ангрес стоит на лестничном пролёте. Всё тёмное. Почти не различимы границы предметов. И здесь снова выбивается золото. Над ним зависает кисть. Кап. Кап. Кап. Образовавшаяся водянистая сфера покрывает пятно, и каждый раз её края чуть подрагивают. Жидкость разбрызгивается после хлопка: то кисть, вертикально вдавленная сверху. Сохраняя силу напора, золотое пятно растягивают, уводя в сторону. Его влажный шлейф смешивается с другими цветами. Круговые, резкие мазки волнами расходятся от места, куда утащили пятно: «комнаты для гостей». Получившийся цвет размазывается по Ангрес. С носков потёртых туфель, поднимаясь до самых ушей и застревая в них комками подсохшей, треснувшей краски. Белый. — Я помогу донести. Фиолетовое варенье, пожухлая, но ещё зелёная трава. Бессонная ночь даёт о себе знать малярной кистью, размывая границы перед глазами. Болото. Белый. — Я закончила с полками. На кухне нужны люди? Корочка на руке разорвалась. Капля попала на маргарин. Коррозия. Белый. — Есть что-то ещё? — Протри столики в зале. Рука ставит на место увесистое, крылатое дитя. Серый. Кисть рассыпается, оставляя липкие ворсинки. Чёрный. Подтёки. Коричневый спускается с потолка по стенам, тянется к золотому и медному пятнам. Это глаза играют тенями. Нужно их просто зажмурить. Белый. Сколько раз перекрашивался холст… Тем более ясно, что новых красок не появится. И тем менее чистой становилась каждая очередная подложка. Чёрный. Золотое пятно — снова за краем. А медному заливают глазницы и рот остатками с палитры. Жаль, в ней нет снотворного. Белый. Просторный по местным меркам зал. Пелена утреннего света. Пол наполовину протёрт, местами краска чуть ярче, влажнее. Всё в блеклых тонах. Фигура в сером, выцветшем платье в пол, состоит из острых линий и грубых мелких штрихов. Они резонируют. — Сколько раз тебе говорить: оставь эту чёртову куклу! Золотое пятно чуть уменьшается. Кисть оранжевым вжимается в его бок, тяжелая серая трапеция покачивается на тонкой дуге с другой стороны. — А вы что расселись? — Мы свою часть сделали, Мадам. — Тогда марш в прачечную! Будто работы больше нет. Две пары полосчатых следов исчезают в дверях. Ангрес провожает их пустым взглядом и растирает свой слой. — Ты глухая? Быстрее давай! Плетётся она мне тут, как подстреленная кляча. Золотое, рыжее и серые пятна медленно, обрывисто растягиваются к оставшейся четверти комнаты. — Да оставь ты куклу! Комплекс пятен пытается ускориться. Расшатывается. И наконец — рассыпается фигурами, брызгами и мокрой кляксой на полу. Пауза между мазками. — …ты это нарочно? Специально, да? Рыжее пятнышко медленно притягивается к груди золотого, что кажется всё мельче и мельче. — Задирай сарафан. Быстро. Золотое пятно приползает ближе к горе из плотных штрихов. Ткань поднимается. Две тонкие светлые полоски-ноги. Вееры синяков на угловатых бедрах. Чёткие, овальные, рождающие в головах зрителей ясные, душные образы ночи. Складка на подбородке женщины. Капли пота у носа. Грязный ноготь, который продолжает твёрдая указка. Подъём. Удар первый. Тишина. Почему эти картины вдруг умолкли? Почему прежде так тихо? Следующий. Розовый с вкраплениями. Но звука всё нет. Ни свиста, ни вопля. Только глаза. Только детали. Жёлтые зубы в полуулыбке. Блики удовольствия в радужках. Трясущиеся розовые колени. Округлые плечи, которые словно сщипываются вместе огромными невидимыми пальцами. Исполосованные голени. Сияющие в лучах утреннего солнца, слипшиеся от влаги светлые пряди. Красивая испорченная кукла. Третий. Синий прорывается наружу — через все трещинки, спиртовыми чернилами поглощает полотно с десятками слоёв. Он набухает, разрушает. Освобождает. Разжимает и сжимает пальцы, проверяя — жива. Ангрес видит. Слышит. Внемлет разносящемуся по комнате глухому звону. Понимает. Слишком явно понимает всю порочность. Мерзость. Грязь. Слишком грязно. Душа тонет. Невыносимо. Её пальцы тянутся к столу. Нащупывают холодный силуэт — ангел. Тяжелый, с острыми крыльями. Блеск. Резкий взмах. Кровь из-под брови. Тишина. Удар. Пауза. Поздно. Последний. Пока отвратительное тело не оказывается неподвижным. Пустота. Птицы поют за окном свои утренние серенады. Пальцы размыкаются. Крылья окончательно раскалываются. Ангрес отступает на несколько шагов и больно падает. Не отрывает взгляда от обмякшей женщины в… сером платье, одетом скрупулёзно и правильно. В том, что теперь смялось. В том, что уже не монотонно бесцветно. Девочка с тряпичной рыжей куклой — той самой, что Ангрес так недавно оставила в углу шахматной парадной — стоит в оцепенении. — Монстр. Короткий вскрик пролетает мимо, вместе с потрёпанной игрушкой. Топот. Светлая макушка скрывается в проёме. В воздухе размеренно кружат пылинки. Ведьма не шелохнётся. Руки перепачканы. Не кровью, пылью. В голове молчит вата. Лишь мелькает ехидное: — «Так по-магловски». Детская кудрявая голова катается по полу. Кукла валяется морской звездой рядом. Тень появляется бесшумно. Просто вдруг здесь. Или как давно он здесь? Он не спешит подойти. Останавливается чуть поодаль, рассматривая сцену. Долго. В тишине. Будто ждёт, когда она сама объяснится. Знакомо. Ангрес чуть подаётся вперёд, но замирает. В горле что-то мешает, и всё же вырывается: — Я… Она глотает воздух. — Слишком грязно. Хотелось прекратить. Голос тихий, хрупкий. Ни оправдание, ни признание. Просто факт. Парень подходит ближе, садится на корточки рядом. Движения осторожные, почти нежные. Он опускает взгляд туда, где валяется кукла беглянки. Потом на капли крови на белых перьях. Потом снова — на неё, уже захваченную мелкой тряской. — Тшш, — говорит он, успокаивает испуганную зверушку. — Я понимаю. Он смотрит ей в глаза, тепло. Почти по-человечески. И тут же, будто между делом: — А вот та бедняжка — нет. Побежала сдавать тебя с потрохами миссис Коул. Темнота его радужек наблюдает, как брови ведьмы дёргаются. — Ты правда думала, что на этом всё закончится? Он поднимается. «Пришел позлорадствовать?» Ангрес чувствует — что-то изменилось. Подтягивает ноги ближе, напрягается, будто кошка, уловившая шорох зверя побольше. Взгляд становится цепким. Тон меняется, всё тот же бархат, но с нажимом. — Они отправят тебя в изолятор. Магловскую психушку, что неподалёку. Очевидно, там грязи еще больше. Язык чешется послать всех к чертям. Его — в первую очередь. Он делает шаг в сторону и бросает через плечо: — Разве что… ты пойдёшь со мной. Пауза. Мышцы расслабляются еще до приказа мозга, неприятное чувство. Ангрес не отвечает. Но тянется. Внутри возмущение, протест. Тело же подает красный сигнал: устала. Он останавливается. Поворачивается к ней, чуть наклоняя голову. — Выбор за тобой. — «Милая Амби, его нет.» — Плата? Улыбка криво касается тонких губ. — Проста: делать то, что скажу. И больше не придётся пачкаться. Шепот: — Я единственный, кто тебя примет. Ведьме хочется возразить, что она может сбежать. Что ей это уже удавалось. Что справится. Она пытается прикинуть план. Но не может разорвать зрительный контакт. — «Какая же ты тугая. У тебя нет ни магии, ни даже сил драться кулаками.» — Как тебя зовут? — ведьма словно пытается отодвинуть неизбежное, выкроить ещё несколько секунд. «Что он может попросить? Где гарантия безопасности? На что сирота вообще способен?» — Том. Томас Марволо Реддл. «Почему он предлагает помощь? Кто в здравом уме предложит её тому, кто разворошил его сознание? А те странные истории? Почему? Почему он выглядит так уверенно? Почему я хочу ему верить?» Он протягивает руку. — Ну? Ведьма взглядом пробегает по своим: свежие мозоли, еле затянувшийся порез, сломанные ногти. Сарафан и облезлые туфли. Парень же словно с иголочки. Будто вовсе не отсюда. — «Тик. Так.» Выдох. — Ангрес, — она вкладывает чуть дрожащие пальцы в на удивление тёплую ладонь. Том сжимает её руку. Не сильно, но крепко. Он ставит ее на негнущиеся ноги. Девочка инстинктивно опирается на него. Но облегчения не следует. Лишь зыбкий страх. — Умница, — почти ласково. — Ангрес.