Часть 6. Сон.

20 августа 1942 года. День первый. Томас провёл её через весь приют, его обитатели расступались, как косяки рыб в глубинах — безмолвно. Казалось, он накинул на неё дезиллюминацию. Переступая порог его комнаты, Ангрес ощутила перемену в воздухе. Он стал гуще, но прохладней. Другой, но дышалось легче. Стерильно. Вновь ни одной личной вещи. Лёгким нажимом на плечо он усадил её на кровать. Ведьма в прострации продолжала держать его руку — он же, как само собой разумеющееся, по одному отогнул её пальцы. Щелчок. Он ушёл. Ангрес еще долго остается неподвижна — просто не знает, что делать или что делать нельзя. По привычке начинает крутить кольцо, скользя глазами по белым стенам. Кольцо. Магическое истощение. Новое тело. Ведьма замирает, переводит взгляд на перстень. Проворачивает его, пока гравировка не встаёт на положенное место. Два внутренне касающихся круга и три зубца, вписанных в них поочерёдно. Как же раньше не заметила? Всё ведь лежало на поверхности. Была слишком занята жизнью, чтобы думать о смерти? — «Подаренное отцом кольцо… спасло мою жизнь. Он знал? Специально подарил на такой случай? Почему не рассказал сразу? Это ведь поразительно!» — девочка чувствует трепет от открытия, тепло от заботы, оказанной негласно. — «Тогда… он меня ищет? Точно ищет, раз знает, что я жива». — «Если», — голос упивался вновь обретённой речью. — «Если он знает. И… он ведь может не захотеть видеть свою жалкую дочурку. Как и последние двадцать… или пять лет». — «Чушь. Разлука была ради нашей безопасности». — «Сумасшествие и смерть в изоляции. Очень безопасно получилось, да?» — «У отца достаточно врагов. Один просто оказался…» — «Не ной. Неинтересно», — перебил голос, растягивая. — «Лучше поспи, пока тот не вернулся. Для разговоров с ним точно потребуются силы». — «Лучше найти палочку и сбежать, пока он не вернулся. Тогда и разговаривать не придётся», — фыркает девочка. — «On ne scie pas la branche sur laquelle on est assis», — раздражённо вскидывается голос. — «Ты настолько несмышлёная?» Ангрес закусывает губу. Внутри намешано столько всего: усталость, радость, бунт, страх, непонимание, отвращение, злость… Девочка не спала нормально несколько дней. Она действительно вымотана до последнего витка. А кровать, по воспоминаниям, такая удобная. Может, прилечь ненадолго, на совсем чуть-чуть. Может, не будет кошмаров. Голова касается подушки. Тут же пол проваливается в бездну сновидения. Следом падает и ведьма.

***

Девочка идёт по коридору особняка. Свет закатного солнца скользит по ковру, окна распахнуты, слышен шелест сада и журчание воды. Всё так знакомо, будто вот-вот за поворотом будет кабинет отца. — Поторопись, Ангрес. Голос звучит мягко, но слишком близко к уху. Она оборачивается — никого. Снова идёт, и коридор вытягивается, становится длиннее, потолки выше. И не видно ему не начала ни конца. Небо чернеет, звуки затихают. Только её шаги отражаются от бетонных стен. На них уже не картины, а пустые, зияющие рамы. В стеклянных вставках что-то движется. В одной раме мелькает её собственный силуэт — настоящий, её и ничей больше. В другой — тень с волосами цвета ночной мглы. В третьей — маска. Белая, гладкая, без глазниц. Она склоняется к ней и шепчет безгубо: — Чаши весов смерти всегда в равновесии. Так кто же умер, чтобы ты жила? Ангрес отступает. Треск. Секунда пустоты. Пол рушится еще глубже. Из темноты тянутся руки. Десятки костлявых, детских. Они хватают её за лодыжки, за запястья, тянут вниз. — Ты заняла моё место, — голос гулкий, скорбный. Ангрес пытается крикнуть, но язык словно приколот к нёбу. В груди сжимается так, будто кольцо перетянуло её сердце. Руки терзают её, царапают глаза, давят, обвиваются всё крепче. Кто-то вздыхает — смиренно, тяжело, почти жалобно: — Мои лёгкие дышат для тебя, моё сердце бьётся за тебя, мои ноги ведут тебя вперёд. Она дёргается, бьётся, но всё тщетно. Это никогда не закончится? Что-то огромное и невидимое давит сверху, отправляя её глубже в пучину рук, выбивая воздух из лёгких. — Так что не дай нашему имени кануть в лету. Последнее, что ловит её сознание, — шёпот, распадающийся на буквы: — Амбивалентная… И вдруг — свободное падение. Крик рвёт грудь. Отражение в первой раме гаснет, во второй — усмехается, третью обвивают алые ленты.

***

Поздний вечер. Вздрагивает, чуть приоткрывает глаза и приподнимается на локтях. В груди вязко давит. Кожа липнет от холодного пота, волосы спутались. Ведьма находится в смутном состоянии. Маленькая комнатка, платяной шкаф, довольно светло, несмотря на тени за окном. Где она? Скрип пера. Парень сидит за столом, чуть согбенный, спокойный. Он не смотрит в её сторону, лишь выводит строки пером. Точно, Реддл. Ангрес медленно выдыхает. На столе замечает кувшин с водой, стакан, грубо нарезанный хлеб, кусок сыра. Жажда даёт о себе знать первой. Ангрес тянется за стаканом. Том лениво взмахивает палочкой, и капли влаги собираются в воздухе, очищая лицо и растекаясь по телу. Холодные, словно иглы. Её передергивает. — Кошмар? — спрашивает он, не поднимая глаз. Девочка устало кивает. Чародей наконец отрывается от пергамента, наблюдая, как ведьма трясущейся от тяжести рукой поднимает кувшин. После второго выпитого залпом стакана к ней придвигается небольшая потрёпанная книга, толщиной с полдюйма. — Читай вслух, сразу на английском, — коротко инструктирует Том. Ангрес недолго размышляет и не противится подчиняться. Ей хочется скинуть пелену кошмаров, а книги прежде были самым привычным способом. Она быстро стягивает её к себе на колени, аккуратно и вместе с тем нетерпеливо открывает. Девочку наполняет некое подобие чувства, словно она в кои-то веки в своей тарелке. Огамическое письмо. Ведьма прочищает горло и начинает медленно сочетать слоги: — Ве-ч-ный м-ме-хани-з-м. Перевод сперва выходит неуклюжим, угловатым, но чем дальше расправляется история, тем звонче разносятся её слова. Это была легенда. Миф о том, кто отправился в долгий поход… Жил некогда лорд, и не знал он меры в своём желании удержать жизнь. Он странствовал по свету, искал в пустынях и на дне морей, в храмах и среди проклятых руин. Выпытывал у колдунов, вопрошал у ветра и грозился огню. Он испил из чаши с чёрным эликсиром, он спускался в катакомбы к тем, кто называл себя мёртвыми. Но нигде не нашёл он силы, что заставила бы сердце биться вечно и служить без усталости и конца. В животе жжёт голод, рука сама тянется к ломтю хлеба. Пасс. Тарелка уползает дальше по столу. Ангрес награждает Тома недоуменно-возмущённым взглядом. Тот лишь подливает воду в её стакан, будто всё идёт своим чередом. После ещё нескольких секунд молчания парень приподнимает бровь и жестом побуждает продолжить. Ведьма мученически вздыхает, однако: И вот — когда время цветения близилось к концу, и лепестки слетали с ветвей, — он решил создать сердце сам. Сшил его из сотен других, принёс дань смерти взамен на механизм, к которому она не смогла бы прикоснуться. Заковал своё творение в железный гроб, перевязал чёрной лентой и преподнёс белому цветку. А тот склонившись едва слышно прошептал: «Не вечности хотел я, а времени с тобой, Не смертей чужих сердец — лишь симфонии живой, Не железных подношений и не мрака пустоты, А лишь услышать однажды гармонию нашей души». Только когда Ангрес, с тем же нетерпением, с каким перебирала страницы, закрывает книгу, Том едва заметно закатывает глаза. — Ангрес… — разрезает тишину его голос. — А фамилия? Она смотрит на него, и с нарочито неприятным скребущим звуком, придвигает тарелку обратно к себе и лишь после бросает: — Не знаю. — Неужели? — звучит тут же, словно в унисон. Он чуть усмехается, но не допытывается ответа. Снова шуршит перо. Девочка же вскоре сосредотачивается на еде и попытках поглощать её не слишком жадно. Когда она расправляется с последним двухингредиентным бутербродом, на книгу приземляется исписанный пергамент. — Хочу проверить, на что ещё годишься. Произнеся это, брюнет накидывает на плечи чёрную мантию с капюшоном. Взмах кедровой палочки — из шкафа выплывают несколько толстых фолиантов, свитки; всё аккуратно опускается на стол. Руки снова пронзают холодные иголки; на сей раз растекшиеся капли будто намеренно задерживаются несколькими мгновениями дольше. — Не знаешь заклинаний получше? — шипит, растирая пальцы. Том не отвечает, лишь ловит её взгляд. Секунда, другая. Молчание становится вязким, как смола. Сложно дышать. Она чувствует, его тёмные глаза впиваются в неё, словно он ухватился за что-то. Он не движется, но всё же словно нависает — расстояние между ними не меняется, просто воздух будто съёживается. Ангрес упирается, держит взгляд, пока может, но неровное дыхание выдаёт её первой. Она моргает, резко отворачивается. Реддл чуть склоняет голову, будто отмечая что-то для себя. «Что это, чёрт возьми, было?» «Проверка, которую ты благополучно провалила». Скрип двери подталкивает плещущуюся тревогу в другое русло. Чародей на секунду задерживается и бросает через плечо тихое: — После того дня здесь достаточно заклятий. Никто тебя не заберёт. Щёлк. Ведьма переводит взгляд на строки с заданиями. Это лучше, чем возвращаться в те сны.

***

День второй. Утро. Она не сомкнула глаз. Каждая попытка заканчивалась жуткими образами под веками. Поэтому Ангрес выполняла задания до рассвета — старательно, мелким почерком, лишь бы не провалиться снова. Это даже создавало иллюзию нормальности. «Ничего не изменилось». Том застает её сидящей за столом, с серыми тенями на лице. Она продолжает выводить буквы. — Ещё не закончила? — холодно роняет парень, вырывая конспект по истории из-под пера. Ведьма вздрагивает и заторможенно отвечает: — Это последний. Он ходит по комнате, скользя взглядом по её трудам. Кивает, совершает пасс палочкой. На столе появляются вода и еда. Ангрес уже протягивает руку — она грезила о влаге последние пару часов. Однако пальцы застывают в паре сантиметров от стекла. Мечтала о воде? Раньше волшебница могла в любой момент призвать воду, и никогда не задумывалась о таких элементарных вещах. Теперь ужас поднимается в солнечном сплетении. Она глушит его ироничной улыбкой, разворачивается и, облокотившись о спинку стула, решает занять себя разговором. — Реддл… где моя палочка? Собираешься присвоить себе навсегда? На самом деле, Ангрес мало волнует этот вопрос, после одной мелькнувшей мысли: не моё. Ведьма в целом сейчас находит всё в той или иной мере индифферентным. — Верни я её, — говорит он медленно, продолжая перелистывать записи. — Ты бы разве не сбежала? Девочка молча тянется за кашей. — Даже не возражаешь, — фыркает брюнет, убирая в сторону бумаги и заглядывая в разноцветные радужки. — Очевидно, вне этой комнаты тебя бы вскоре поймали. В тебе ведь и капли волшебства не осталось. Ложка на мгновение замирает. «Откуда он?..» Но странное состояние и эту колкость обволакивает пеленой безразличия. — А ты, Ангрес… пожалуй, полезнее, чем удобрение для кустов вблизи мозгодельни, — чеканит Реддл подбираясь ближе, Стук-стук-стук. Ведьма оборачивается. Птица. Крупная сова — серая, с большими янтарными глазами — сидит на оконном выступе. Томас приоткрывает створки. Пернатый гость протискивается внутрь и перелетает на жердочку в виде спинки стула. Ведьма ненадолго перестаёт дышать. Она давно не видела птиц, да и других животных вживую. Потому эта пушистая, подлетевшая так близко, вызывает непреодолимое желание коснуться. Робко, осторожно Ангрес тянется к ней. Не встретив резких движений и возмущений, она невесомо проводит пальцами по крылу — гладким, отдающим утренней прохладой пятнистым перьям. С её губ срывается тихая ласка: — Красавица… На лице появляется детская завороженность. — Это самец, — сухо отмечает Том, снимая почту с когтистой лапы. Он разворачивает письмо. Ангрес машинально провожает конверт и позвякивающий мешочек взглядом. Дамблдор… Амби… Почудившиеся имена обжигают. Она моргает — уголок скрывается за другими листами, вместе с ним пропадает уверенность в секундном видении. — От кого оно? — вырывается одновременно с распускающейся в груди тревогой. — Неважно. Сова, чуть перебирая лапами, утыкается боком в застывшую руку девочки. Ведьма дёргается и сжимает ладони на коленях. Теперь её мало привлекает этот посланник. Быстро дочитав строки, Том призывает из шкафа плотный лист бумаги и рублеными буквами выводит короткое сообщение. Ангрес старается невзначай уловить слова и фразы, одновременно коря себя за излишнюю паранойю и ниспадение до заглядывания в чужие письма. Однако всё, что удаётся выцепить, — лишь формальные конструкции и «позабочусь». Хлопки крыльев скрываются за окном. Ангрес сидит, чувствуя, как внутри бурлит липкая масса «а если». Если её нашли? Если хотят вернуть в Мунго? Кожа под крутящимся кольцом уже покраснела. Глаза застыли, устремлённые вслед птице. Если она на самом деле сошла с ума? Пасс палочкой. На столе появляется книга. Толстая, с цифрой V на корешке и котлом на лицевой стороне. — Страница двадцать семь. Животворящий эликсир. Стук. На полу за спиной стоят медный котёл, склянки, коробочки. Она машинально открывает страницу, читает абзац. Буквы прыгают перед глазами. Сердце стучит не в такт. Взгляд снова тянется к окну, туда, где исчезла птица. Ангрес захлопывает учебник, отодвигает. Садится, скрестив ноги, перед утварью. Рассматривает. — Лимон? — Зачем? — Ускорит. И вкус будет не такой терпкий. — Готовь без. Том прислоняется к стене, снова взяв стопку её конспектов и перо. — Я предупредила. Ангрес быстро завлекает работа над зельем — не по инструкции, а по памяти, по собственным выкройкам. Полупрозрачные крылья целиком замачивает в тёплой воде с раскромсаной перечной мятой. Помешивая по часовой стрелке, крестом и снова по часовой. Настойку полыни выливает в котёл, предварительно разогретый. Листья алихоции добавляет спустя пять минут. В отсутствие магии у ведьмы всего две руки, поэтому, прикинув, сперва закручивает настойку, а потом сыплет их, растирая в пальцах. Варево постепенно желтеет. Во втором сосуде субстанция становится всё гуще, напоминая зеленоватую кашу. Рука начинает понемногу ныть. Движения рваные, но уверенные. Изредка за спиной перестаёт звучать шуршание, и Ангрес понимает, что за процессом наблюдают. Запах горчит и вяжет нёбо. Девочка переливает пенистое нечто в котёл. Три по часовой и два против. Лакированные туфли останавливаются слева. — Вдвое быстрее, — уголок его губ искусственно приподнимается. Ведьма снимает пробу и блаженно откидывает голову назад. — И втрое эффективнее. Том хмыкает, левитирует один из пузырьков: янтарное зелье вплывает в сосуд. Он разглядывает жидкость на свету. Делает глоток. Пауза. — Молодец, — произносит он наконец. Глухо, без особой интонации. — Кто учил? Ангрес замирает. На миг ей хочется назвать имя. Но оно ускользает, будто растворяется в дыме котла. — Не помню, — тихо. — Угадал, — бормочет чародей, опрокидывая оставшийся эликсир. — Ну как? — нетерпеливо спрашивает ведьма, задрав подбородок. Последние капли. — Сгодится, — выдавливает брюнет, промаргиваясь. Ангрес самодовольно улыбается: — Быстрее, эффективнее и в пять раз острее. В следующий раз добудешь мне лимон. — Следующего раза не будет, — роняет Том, наполняя ещё несколько склянок, и кивает на стол. — Исправь отмеченные части. Проверю. Взяв мантию и зелья, брюнет выходит и почти закрывает дверь: — Животворящее нельзя пить так много!.. Щёлк. — Так что оставь эликсиры тут. Следующего раза не будет. Письмо. Мешок монет. Давит. И ведь тревога не исчезла: зельеварение ненадолго сместило фокус. Но теперь котёл пуст и заперт в плотном шкафу. А ведьма — в этой комнате.

***

Ветви цепляются за волосы, сучья хлещут по лицу. Позади гул, вой, рёв — будто за ней гонится целая стая. Не звери, не люди, а нечто промежуточное. С каждым шагом они всё ближе. Ангрес вырывается вперёд — и вдруг видит: под старым дубом сидит её мама. Тихо, спокойно перебирает пряди волос, словно нет ни погони, ни тьмы. — Мама! — Ангрес бросается к ней, хватает за руки, пытается поднять. — Идём… Женщина поднимает голову. Взгляд мутный, как сквозь стекло. — Убийца, — произносит она ровно, тихо. Гул погони усиливается. Ветки ломаются, хрустят словно кости. Клац. Лязг. Твари уже в нескольких футах. — Вставай, ну же! Ангрес дёргает сильнее — но пальцы проходят сквозь тело. Мать расплывается тёмно-красной жидкостью, как пролитое вино, и уходит в землю. — Нет… — вырывается у Ангрес. Но кому не плевать на её отрицание? Ропот за спиной гремит всё громче. Пора. Лес сужается, деревья тянутся вниз, корни поднимаются, превращаясь в преграды. Наверх, забраться, проползти, не соскользнуть. Сыро. Ей плохо. Она больше не выдержит. Спотыкается. В тот миг надежда пропадает. Ангрес резко утягивают в сторону. Тепло. Объятия. Сильные руки прижимают её к себе, закрывая от воя и света факелов. Дыхание у виска — ровное, спокойное. На миг ей кажется, что она спасена. И мысль, как шип: если монстры подойдут ближе, она не сможет вырваться. Не сможет бежать. Но объятия слишком крепкие. Она пробует пошевелиться — бесполезно. Хватка не жестокая, но непоколебимая. Она прислушивается к себе: биться или замереть? Позади шумит стая. Тот, кто держит её, не шевелится. Только крепче прижимает к груди. Ей остаётся лишь слушать чужие — слишком спокойные — вдохи и выдохи. Секунда и чудища будут рядом. Лай.

***

День третий. Около полудня. Девочка медленно поднимает голову со стола, за которым заснула. Сквозь оконное стекло искажённо доносятся крики детей и собачий визг. Она тянется вперёд, не вставая, но сцены не видно. Животное орёт всё громче. — Пошли прочь, вурдалаки малолетние! — хлопок. Шум разбегающихся шагов. После — обычный двор, прерывающийся повизгиваниями псины. Театр для ушей превращает утро в ещё более поганое. Ангрес тянется за водой. Во рту пересыпается песок, тело ноет от сна на конспектах. Три больших глотка. Миска с едой тоже стоит на столе. Значит, Том был здесь. Был — и ушёл. Ангрес тянется к хлебу. Пальцы замирают. В комнате слишком тихо. Визуально тихо. Нет ни заданий, ни пергамента с его резкими пометками, ни даже исправленных листов, на которых она задремала. Стол пуст. Шкаф закрыт. Кровать идеально заправлена. Стерильность вызывает диссонанс: ни малейшего следа, что здесь вообще кто-то живёт, кроме разве что еды. Ведьма привычно жуёт, не чувствуя вкуса. Хлеб крошится, губы сухие. Она давится и глотает. Глаза всё время возвращаются к двери. А если он не вернётся? Мысль приходит шёпотом и оседает тиной. С каждой минутой комната становится чужой, колючей. Стены давят: гладкие, белые, бесстрастные. Тянется время. Утекает спокойствие. Самое ужасное — ведьме совершенно нечем себя занять. Приходится оставаться наедине с собой, с голосом и мыслями. Со всеми страхами, всеми вариациями того, что произошло или ещё случится. Она ходит кругами, садится на кровать, снова встаёт, касается шкафа, окна, двери, но не пытается открыть. Это стало бы подтверждением. Она и так знает: они заперты. Том больше не кажется глупым сиротой, не знающим своего места. Он точно не оставит таких брешей, а других она не знает. «Я паранойю. Он ведь и не обязан занимать меня чем-то. Или видеться.» Ведьма честно говоря не собирается сбегать, это неразумно. Просто ей не хватает воздуха. Она начинает остервенело разминать суставы. Но это не отвлекает. Наоборот, усиливает отвращение к телу, в котором оказалось так много чужого. В голове стучит: без него будет плохо. Еда исчезнет, вода не появится, двери не откроются. Что тогда? Ангрес чувствует себя белкой в колесе из собственных тревог. Чёртов Реддл. Чёртово истощение. Чёртова смерть. Она падает на кровать, прячет лицо в подушку. Хочет уснуть, но закрывает глаза — и тут же чувствует дыхание из сна, хватку, страх. Резко вскакивает. Сердце стучит в висках. День тянется вязко, как глина. Пейзаж за окном дышит войной. Она сквозит в каждом камне, Ангрес помнит это дыхание. И избегает смотреть в него. Все пальцы успевают по несколько раз перемерить кольцо. В сутках слишком много часов. «Он сам сказал, что я достаточно полезна. Так какого дьявола он не оставил заданий?» Любой довод превращается в ворох новых домыслов. За окном наконец темнеет. Но вечер не несёт покоя. Реальность ощущается фальшивой. А воспоминания не дают уверенности. Чудятся водной гладью, что рябит от любого касания. В мгле рассвета тает: — Вернись уже, Реддл… Ангрес не понимает, сказала это вслух или только подумала, но оба варианта ненавистны.

***

Она стоит в коридоре. Белые стены, белый свет, белый пол — ярко, режет глаза. И всё же откуда-то доносится запах. Двери вокруг начинают открываться сами собой. Из каждой медленно выходят фигуры в белых халатах. Лица у них гладкие, как восковые маски, без глаз и рта. Но они шепчут. Шёпот нарастает, сливается в хор: — Сумасшедшая. Они движутся к ней медленно, ломанно. Шаги гулкие, будто керамические. Ангрес бросается вперёд. Коридор петляет. Стены давят ближе, лампы моргают, белый свет вспыхивает и гаснет рывками. Поворот. Высокая фигура. Тёмный силуэт на фоне света. — Помогите… — вырывается у неё. — Кто-нибудь! Фигура протягивает руку. Она бежит, тянется — пальцы почти касаются. И тут рука становится холодной, как воск. В следующий миг пустота, ее словно и не было вовсе. Силуэт ускользает дальше, стремительно и неумолимо. Сзади всё ближе шаги безликих. Их гул рикошетит от стен. Они хватают её за плечи, за руки, за волосы. Кожа липнет к их ладоням, как к горячей смоле. Лица склоняются на расстоянии одного вдоха — и вдруг одно расползается. Под маской — её собственное лицо, вывернутый слепок. Она кричит, вырывается. Тянется туда, где исчез силуэт. Но коридор схлопывается. Белые стены сжимаются, превращаясь в челюсти. Пасть. А перевёртыш уже сливается с ней. Если отрывать — то только со шмотками кожи и мяса. Голоса вокруг ревут: — Никто. Капкан смыкается.

***

День четвертый. Закат. Пробуждение выдалось отвратительнее предыдущего. Очнувшись от кошмара, Ангрес стала мученицей голода. Если воды Том оставил достаточно, то тарелка с вчерашним завтраком пустовала на столе. Пытки одиночеством. Ведьма несколько раз задумывалась, что Реддл, возможно, спланировал всё специально. Стремясь извести её. Что ж, у него отлично получалось. Единственным развлечением остался собственный разум. О всевозможных худших сценариях развития событий она поразмыслила еще вчера. Любые воспоминания о прошлом сопровождались комом в горле. А в настоящем была только эта комната и её хозяин. Потому разум начал развивать ветвь размышлений о том, кто же этот Том? Реддл кажется эрудированным, по крайней мере его поправки говорят об этом. Ангрес знала, что в вопросах, не касающихся зельеварения и легилименции, она отстаёт от ровесников. Даниэль не скупился напоминать об этом, пусть и сглаживал слова заверениями, что никогда не поздно их нагнать. Тем не менее, она способна отличить толковые замечания от придирок. Педант, — Ангрес могла бы подумать, что чародей предпочитает не оставлять лишние вещи из-за её присутствия. Если бы не день их первой встречи, когда она решила, что спальня пустует, и часто колющие очищающие чары. Взгляд падает на стол. Он приносил только ту еду, что не источала сильного запаха. И всегда одет как с иголочки, несмотря на место (приют). Стерильность комнаты… чем она вызвана? О чём шепчет? О прошлом, где нельзя оставлять вещи без присмотра, о желании поскорее отсюда исчезнуть, не оставив и следа или о жажде контроля? Да, Том определённо любит контроль. Запер зверушку и командует. Впрочем, ей ведь некуда бежать. — Монстр с верхнего этажа… — шепотом проговаривает Ангрес. Это не редкость, когда маглы боятся волшебников. Но настолько? Кольцо проворачивается в очередной раз. Жжет, привлекая внимание. При нынешних обстоятельствах добраться до отца самой практически невозможно. — «Выходит, собираешься остаток жизни провести в этих стенах? В ожидании того, что Великий-и-Ужасный принесёт тебе кость или твой дорогой папочка соизволит явиться?» — обожаемый спутник, что никогда не покидает обитель ее головы. — «А если не случится ни того, ни другого — сдохнешь с голоду?» Ведьма поджимает колени, утыкается подбородком в грубую ткань. Голод неустанно грызёт изнутри. Сумерки постепенно прокрадываются в комнату. — «Захлопнись. У меня не было выбора. Ты и сам настаивал на…» — «Забудь про прошлое. Ты даже не проверила, есть ли он сейчас.» Взгляд останавливается на ручке двери. Ангрес мягко опускает носки в грубые туфли. Медленный шаг. Скрип. Ангрес отшатывается. Дверь открывается, пропуская брюнета внутрь. Чувство такое, словно её застали за чем-то запретным, будто проверить замок уже преступление. Одновременно страх, радость, злость. Ведьма дёргается, когда мимо пролетает холщовый мешок. Глухо приземляется на свернутые простыни. Парень проходит вглубь, окутывая ведьму холодно-дымным шлейфом. У девочки возникает зудящее чувство дежавю. Она оборачивается, пока не зная, какая из эмоций одержит верх, какую колкость бросит, о чём спросит. Том сидит на краю стола, с бесстрастным выражением. Лишь тисовая палочка перекатывается в пальцах. Чёрные глаза задумчиво блуждают по комнате. Ведьма хмурится. Белки красные от лопнувших капилляров, лицо бледное, под глазами отчётливо темнеют бессонные синяки. Он всегда так выглядел? Кажется, она никогда не уделяла времени, чтобы рассмотреть его. Сейчас Реддл определённо излучает изнеможение. И странным образом остаётся… Если мальчик красивый, разве я не могу сказать?.. Взгляд чародея наконец фокусируется на ней. Долгие разглядывания всё же схожи с касаниями и привлекают внимание. И вновь ощущение, словно она — воровка с яблоками, выкатившимися из карманов. — Не заскучала? — интерес безучастный, дежурный. — Пришлось повозиться, всё же я не разбираюсь в таком. Он кивает на мешок. Ангрес продолжает стоять истуканом, не понимая, что следует делать. Может, вообще нестись в оставшуюся приоткрытой дверь? Том вздыхает, и из мешка вихрем вылетает что-то белое. Воздушное ночное платье расправляется перед девочкой. — Переоденься, — бросает парень, подходя к окну. Ведьма берёт сорочку. Мягкая. — Прямо сейчас? Тогда тебе стоит… — Переоденься, или мне придётся тебе помочь, — он не повышает голос, немного меняет тон. — Я не в настроении слушать твоё блеяние. — А я не намерена… Треск рвущейся ткани. Прохлада. Вскрик. Серый сарафан лоскутами спадает к ногам. — У тебя пять секунд. Пять. — Что ты, чёрт возьми, творишь?! — Четыре. — Реддл, ты самый настоящий ублюдок! — Три. Ангрес натягивает на себя платье. Руки трясуться, путаются. — Один. Парень проходится беглым взглядом по разъярённой физиономии. Она всё ещё рвано поправляет ткань. — Неплохо, — отчеканив, шагает ближе. — Ты просто… просто… — ведьма краснеет от возмущения. — Да-да, какой я плохой, — бормочет волшебник, призывая что-то ещё из сумки. — Повернись. — Невыносимый… Не дожидаясь потока оскорблений, за плечи поворачивает её к себе спиной. — Не смей меня!.. Она собирается по меньшей мере дать ему пощечину. Бухтение внезапно замолкает. Щекочущие касания к шее, лёгкое натяжение волос, шуршание ленты. «Он только что заплёл мои волосы?» Ангрес стоит замерев, и кажется, даже не моргает. Новая ткань нежно холодит кожу. — Зачем? — глухо. Том обходит своеобразную скульптуру и садится за стол. — Так красивее, — обыденно отвечает Реддл, призывая пергамент с чернилами из шкафа. Жестом указывает сесть рядом на койку. Притихшая девочка заторможено подчиняется. Стук. На стол перед ней опускается склянка с мутной, тёмно-фиолетовой жидкостью. — От кошмаров, — поясняет чародей. — Мне понадобится твой отдохнувший мозг. «От кошмаров?» — мысленно вторит ведьма. Калейдоскоп ужасов проносится в сознании. Ангрес колеблется, но тянется. Откупорив зелье, останавливается. Запах странный. Не противный, но… — Не отрава, не бойся, — хмыкает Том, притягивая ее руку к губам. — Могу попробовать, но тогда твой безмятежный сон продлится меньше. Вырывает кисть вместе с склянкой. Выдох. Глоток. Жидкость тягучая, неоднородная, оставляет липкий след в горле. Голова чуть кружится. Реддл слегка наклоняется к ней, понижая голос: — Теперь я задам несколько вопросов. Где была до того, как оказаться в приюте? Сознание туманится, плывёт. — В Мунго, у психованного мозгоправа. Кажется, Мейзона?.. Ангрес немного удивляется, но звуки, окружение — всё становится таким мягким. — Вот как, угадал, — лёгкая ухмылка проступает на миг. — У тебя не здешний акцент, полагаю, ты полукровка. Из какого рода волшебников происходишь? Язык заплетается. — Кр-краун. — И почему же особа таких кровей оказалась в столь плачевном положении? Слова стремительно ускользают, но губы шепчут: — Потому что… её убили, пришёл… маска… и убил. Какой-то скребущий звук вдруг замолкает. — Убил тебя, Амби? Веки окончательно смыкаются, дыхание сбивается в ровный ритм. Последнее, что ловит её слух — его низкий голос, холодный и раздражённо-спокойный: — Эффект прошёл быстрее, чем он заверял. Её встречают мягкие объятия теней.

***

День пятый. Около 16-ти часов. Ангрес, не открывая глаз, тянется — в одну сторону, в другую. Руки, ноги. Мышцы отзываются приятной лёгкой болью. Девочка растирает глаза и позволяет себе долгий звучный зевок. Она не спешит подниматься, вытягивает из-под головы подушку и продолжает нежиться уже с ней в обнимку. Тихо. Светло. Тепло. Идиллия. Хочется поймать это мгновение в банку и брать в руки, когда пальцы замерзают. Но атмосферу вскоре прерывает желудок, сворачивающийся тугим клубком. Подтянув ноги, Ангрес оглядывает стол. Вода. Тарелка с остывшей едой. Пергамент и учебники. Облегчение даже притупляет порыв броситься на еду. Сегодня ей не придётся мучиться от голода и мыслей. Придвинув тарелку и сделав первый укус, ведьма вдруг понимает, что что-то стекает по щекам. Ей так хорошо. В этой уютной комнате, где никто не сможет её достать, после настоящего долгого сна. Капли падают на белые оборки. Так хорошо. Утоляя голод самой вкусной в её жизни остывшей курицей, она даже начинает подпевать себе под нос. Когда в последний раз она испытывала удовольствие от трапезы? Восстанавливая хронологию событий прошлого дня, Ангрес оглядывает платье: оно немного переливается на свету. Она касается кончика атласной ленты, удерживающей рыжие кудри. Поворачивает голову туда, где вчера лежал мешок, — находит его сдвинутым к стене. Не вставая, притягивает к себе. Высыпает содержимое на простыни: ещё одна сорочка, попроще, без рукавов, и голубой сарафан. Посмотрев на пол, ведьма ожидаемо не обнаруживает серых лоскутов, но щёки всё равно розовеют — то ли от стыда, то ли от возмущения, дымкой оставшегося в груди. На простынях оказывается также несколько лент, пара зелёных и небесно-голубая. Гребень. Она распускает волосы и расчёсывает их. Если делать это медленно, процесс почти медитативный. Волосы — мягкие. Собирает их излюбленным способом, закрепив пряди у висков сзади. Ей это всегда казалось нежным. Откровенно говоря, она любила всё с приставкой «нежное»: ткани, касания, слова, цвета, цветы, ароматы, погоду, текстуру еды, звучания. Любила нежничать. Но давно не было ни сил, ни времени, ни момента. Потому сейчас она с особым удовольствием занимается этим. На миг даже закрывает глаза, чувствуя, какие волосы пушистые, непослушные и… рыжие. Последним воспоминанием минувшего вечера становится зелье. Видимо, Ангрес уснула сразу, как только приняла его. «Стоит поблагодарить Реддла». Закончив приводить себя в порядок, она садится за новую партию заданий. Астрономия заняла несколько часов: Даниэль редко на ней заострял внимание, да и разбираться во всём только по картам было непросто. К концу задания голова ощущается так, будто на черепе осела накипь. За окном чернели силуэты зданий и крыш. В некоторых окнах горел свет. Устроив себе перерыв, Ангрес начала всматриваться в эти светлые квадраты и прямоугольники. Женщина с короткими вьющимися волосами накрывает на стол. Мужчина качается в кресле, читая газету. В третьем окне пара танцует — неправильно, спотыкаясь, но выглядят они радостно. Ведьма тоже озаряется лёгкой улыбкой. В следующем мужчина высунулся покурить, и дым поднимается в небо, смешиваясь с дымом из труб. Щелчок. Дверь открывается. Ангрес видит Тома, но словно что-то в нём изменилось. Он делает несколько тяжёлых шагов, рывком стягивает мантию и заваливается на кровать. — Добрый вечер, — вдруг вспомнив о приличиях, здоровается девочка. — Не разговаривай со мной, — пасс палочкой, и в жилистых руках оказывается толстый фолиант в кожаном переплёте. Полулёжа, парень углубляется в чтение. «Грубиянов благодарить не обязательно». Ангрес берётся за следующий пункт. Нумерология. Но взгляд всё время тянется к бледному лицу. Со вчерашнего дня Том начал выглядеть хуже: черты резче, круги под глазами глубже. А книга с каждым разом всё ниже… Приглядевшись к корешку и тиснению, ведьма вдруг узнаёт гримуар. Дьяволиада тёмных веков. Сборник древних чудищ. Он стоял у отца в кабинете, и маленькая Амби пару раз пыталась перевести первые строки. Что важнее — как такой экземпляр оказался здесь? Вздох. Книга почти отбрасывается на стол. Том морщит лоб, массирует переносицу пальцами. — Какая смертельная доза у того эликсира? — Не знаю, в этом направлении я ещё не исследовала. Но того количества, что ты взял с собой, должно было хватить на неделю. — Кажется, лимон в нём играл решающую роль, — ухмыляется чародей, прикрывая глаза ладонью. — Хватило только до сегодня. Необычно видеть его таким: не собранным, не холодным — уставшим. Проходит около минуты, и Ангрес медленно тянется к гримуару, осторожно, словно проверяя, не ударит ли молния. Реддл не сопротивляется, даже не открывает глаз. Она начинает с открытого разворота. Тихо переводит, как в первый день. Руны здесь из тех, что часто используются; проблема в некоторых вставках автора — со смешением письменностей и сокращениями. Том не реагирует. Дышит медленно. Слушает. Это нельзя назвать порывом помочь: ведьме самой интересно это чтиво. Не столько из-за содержания, сколько из-за того, кто ещё его читал. Впрочем, спустя несколько абзацев ведьма оказывается в мире сущностей, ритуалов, сосудов, предостерегающих посланий. Рассказ ведётся о силах иного порядка: нематериальных по сути, но способных в ней существовать. Заключающих контракты, соблазняющих исполнением заветных желаний. Чем-то напоминает науку сумасшедшего. Но кто волшебники такие, чтобы не верить в призраков? Иногда Ангрес возвращается в комнату. В один из таких моментов Том кажется неподвижным и расслабленным. Ведьма задумывается: сейчас его можно было бы ранить, выхватить палочку и сбежать. Взгляд разноцветных глаз останавливается на подбородке, скулах, чёрных волнах волос. Красивый. Как только эта мысль мелькает, он открывает глаза. Тёмные. Проницательные. Едва слышный шепот: — Продолжай.

***

Ангрес бежит. Чемодан стучит, ручка больно режет ладонь. Воздух вязкий, шумный: шаги прохожих, колёса телег, лай собак. — Сэр! Сэр, не подскажете, как добраться до Кингс-Крос? — голос ломкий, задыхающийся. Мужчина в берете бросает на неё косой взгляд и ускоряет шаг. Холод покрывает мурашками оголённые участки кожи. Лёгкий сарафан — не лучший наряд для промозглого утра. И почему она сорвалась вслед за ним? Банально — альтернатива хуже. Хоть голос и протестует. Ведьма останавливается перевести дыхание. Резкий рывок. Чья-то рука с силой утягивает в тень переулка. Чемодан глухо ударяется о стену. Тиски. Воздух выбивается из лёгких. Она дёргается — тщетно. В голове панический крик: местная шваль. Мунго. Лимоны. Масочник. Холод. Дыхание у виска. Хлопок аппарации.