N.12. Минусы милосердия.

20.05.1935 Англия, Лондон, приют Вула.

No me mires con esos ojos

(Que me) me deslumbras

(Que me) me derrumbas

No me mires con esos ojos

(Porque) te lo doy todo

(Oh no) ni modo

Enjambre — Impacto

      День был совершенно пасмурный со всеми вытекающими: не просто серым, а молочно-белым небом, с лёгким туманом, ноющими костями у стариков и отсутствием видимых теней у половины предметов. Когда в окна льётся свет и подсвечивает все изъяны старых коридорных обоев и заплесневевших углов.       Гарри тихо ступал по скрипящим половицам, лежащим, будто мины под ногами, хотя скрываться-то фактически не от кого. Дети к комнатам старших не шастают — незачем, да и опасаются слегка — мало ли, старшие всегда могут найти повод навалять им.       Ему нужны были деньги. Он не знал даже сколько — только знал, что надо.       Дверь двадцатой комнаты зловеще нависала, блестя потёртыми цифрами. Вообще-то, дверь вполне нормальная, если не сказать заурядная. Ни вмятин интересных, об истории которых ходили бы слухи, ни выцарапанных ножиком слов — только старое дешёвое дерево. Но почему-то именно в этот момент она показалась Гарри огромной и неприступной, словно крепость. Хотя защёлка была сломана, и заперта она не могла быть априори.       Где-то по коридору раздавались детские голоса, не достигающие мыслей, сосредоточенных на блеске выпуклого числа 20.       Он ведь идеально подгадал момент. Понедельник, примерно полтретьего — все старшие давно уже на работе, дети на улице — угрозы нет. Конечно, есть ещё воспитательницы, но это угроза постоянная и понятная — хотя встреча с ними, конечно, нежелательна.       Он бессовестно избегал прогулки. Но стыдно ему не было.       Пришлось обмануть даже Тома, но что ж, это ради него и затевается. Потом ему же лучше будет.       Он воровал уже сотни раз, но почему-то именно в этот сердце уходило в пятки. Пальцы стали совсем дубовые, холодные. Он тихо нажимает на ручку, и дверь с протяжным тихим скрипом, будто стеная от того, что её открыли, отворяется. Гарри вдруг кажется, что и рубашка у него слишком громко шуршит от каждого движения, и половицы под ногами таки начинают трещать, и даже дышит он слишком громко, и эти звуки сейчас слышит весь приют.       Это глупо — убеждает себя он. Он воровал, и воровал много. Не деньги, правда, так, еду по мелочи. Иначе до восьми не дожил бы. Дядя Вернон, на его неудачу, деньги любил пересчитывать не меньше какого-нибудь Скруджа, у него в целом мало что своруешь. Сломанного ребра Гарри на всю жизнь хватило.       И всё-таки Гарри соскучился по настоящим одиночным кражам. Он сам этого понять не мог, но вместе с трясущимися подгибающимися коленями, вместе с мандражом на кончиках пальцев он ощущал нечто вроде узнавания, какое всякий раз возникает, когда делаешь что-нибудь такое, чего не делал очень давно.       И всё-таки воровать одному и с кем-то — совершенно разные вещи. Привычнее было, конечно, одному, но, как Гарри предполагал, если вы вдвоём, один может постоять на шухере, и это по идее должно снизить риск быть пойманными. Наверное. Гарри всегда воровал один.       От Тома отделаться было даже сложнее, чем, собственно, воровать — он вцепился в подозрительность его поведения как клещ и странно пялился, когда Гарри сказал, что должен проверить один тайник и что он пойдёт один — якобы для того, чтобы в случае чего не наказали их обоих. Выражая крайнюю степень своего недовольства долгим хмурым взглядом, Том ответил коротким “иди”. Словно Гарри нужно было его разрешение! Но эту мысль он решил оставить при себе: спорить с ним себе дороже.       Пришлось пойти в комнату старших — во-первых, нормальные деньги, скорее всего, водились только там, а Гарри даже не знал, сколько конкретно ему будет нужно. А во-вторых, так было банально безопаснее — не было риска быть пойманным, старшие-то на работе.       Но чувство опасности всё равно терзало его — набатом в голове било, что что-то не так. Как будто тихая ночь перед штормом. Подойдя к третьей от входа кровати, он аккуратно ощупал вторую от передней ножки половицу. Спасибо Тому за наводку — он уже воровал отсюда когда-то и поделился этим с Гарри.       Половица, очевидно равнодушная к его волнению, поддалась. Под ней оказался слой земли и так и не выветрившейся строительной пыли. Она взмыла в воздух, и Гарри бесшумно чихнул, вовремя зажав рукой нос. Даже глаза слегка заслезились. От неудачного движения заныли бёдра — красные полоски, скрытые штанами, кололись и болели, словно его топором били. Причём лезвием.       В нише, словно клад, сияли десять шиллингов и восемь пенсов, две пачки “Дурхамского Быка”, несколько предметов неизвестного предназначения в белых потёртых пачках и какие-то ещё бумаги. Всё воняло металлом монет и сигаретами. Гарри поморщился — воздух вдруг показался ужасно душным. Как взрослые только потребляют эту дрянь? От дяди Вернона ей постоянно воняло, а если он под верещание тёти начинал курить прямо в гостиной, так противный едкий дым и вовсе струился чуть ли не по всей квартире. В такие моменты Гарри, если не был заперт в чулане (что было не такой уж и частой ситуацией), сам уходил куда подальше или пытался, перемывая тарелки, скрыться от него на кухне.       Гарри взял три потёртых кругляша-шиллинга и один пенс, после быстро поставив половицу на место. Десять шиллингов... стало семь. Точно заметят.       Неправильно это всё, Гарри думал. Одно дело — своровать конфету, карандаш или чужой обед, но совсем другое — деньги. Гарри не совсем понимал, много это или мало — три шиллинга, но зато отчётливо знал, что за деньги можно купить всё, что его окружает. Даже его самого, наверное — дядя, вылакав полбутылки бренди, бывало грозился продать его в бордель, чтобы “глаза не мозолил и деньги приносил”. В школе он спросил про это. Учительница сказала, что это незаконно, но, как уже Гарри сам отметил, не означает, что это невозможно.       И он сейчас отбирал у кого-то такой ценный ресурс просто потому, что ему, видите ли, надо. По ночам, думая о том, что ему когда-то это сделать всё же придётся, не мог уснуть. Пожалуй, воспитывайся Гарри в более приличной нормальной обстановке и подумай он о моральной стороне этого вопроса ещё пару-тройку деньков, он и не решился бы вовсе. Но вот сейчас он идёт по коридору с оттягивающими карман брюк шиллингами, пытаясь придать себе наиболее спокойный вид. Словно действительно преступник, скрывающийся с места преступления.       Приют весь замолк, опустел, словно сам старался его уберечь. Всем своим массивом придавил, как камень змею. Гарри чувствовал себя мышью, тихо шныряющей по водосточной трубе и ищущей безопасный проход на кухню, поближе к плите и теплу. Руки замёрзли.       Эта кража не отличалась от других абсолютно ничем, кроме того, что он воровал в этот раз не еду. Механизм тот же — бери да сваливай по-быстрому, пока по голове не надавали. Но Гарри казалось, что он только что совершил нечто великое, словно поход Наполеона по Европе, как если бы он поднялся на Эверест или покорил Великую Китайскую стену.       Это были всего лишь три пыльных шиллинга и один пенс, но Гарри, утопленный и разморенный в тишине и своём успехе, уплывал всё дальше в свои фантазии по поводу денег. Он даже не понял, как это произошло — просто позволил мыслям увести его куда-то очень далеко.       Вот если бы у него... нет, у них с Томом (очень быстро и как-то совсем естественно Гарри принял это “мы”), было бы баснословно много денег, то куда бы они отправились? В Китай, всё-таки поглазеть на эту всемирно известную стену, тигров и даже, может быть, примерить халат из настоящего китайского шёлка? Может, во Францию — куда-нибудь к Альпам? Гарри мечтал увидеть хоть раз горы, величественными массивами и складчатыми поясами пробивающиеся по линии горизонта, глазком глянуть на устремляющиеся в небо заснеженные пики. Или вообще в Америку, к прериям? Там вроде ничего хорошего их не ждёт, судя по некоторым новостям по радио, но Гарри поглазеть на каньоны всё равно хотелось. Возможно, удалось бы пробраться в какую-нибудь покрытую снегами Россию — любопытство пересиливало нелюбовь Гарри к холодам — или вообще в Индию…       Мир был так огромен, Гарри видел на картах. И он был так далёк.       Нет, Гарри правда никогда на своё бедственное положение не жаловался — другого он и не знал, но сладость детских наивных мечт о несбыточном сдавливала горечью горло.       К несчастью вспомнился Дадли. Пожалуй, будь Дурсли заинтересованы... да хоть в чём-нибудь кроме еды и красивых безделушек, Дадли мог бы увидеть что-то за пределами их квартиры, школы да пары увеселительных мест. И это Дадли, который на своих маленьких строгих туфлях не мог даже шнурки сам завязать! Эта толстая мелкая свинья могла бы, а Гарри почему-то нет.       Он отучил себя задаваться вопросом “почему” в такие моменты, потому что в конечном счёте ответа на него не было. И даже если вспомнить что-то связанное с религией (а Гарри всё-таки что-то помнил), тогда выходило, что Бог — это какая-то абсолютно несправедливая гнида, дающая грешникам лучшее, а самых праведных нарекающая горбатиться в самой низине только ради пространных обещаний о вечной жизни после смерти в Раю. Мысль слишком сложная для детского мозга, заставляющая комок слёз от несправедливости душить и выкатываться из глаз горячими дорожками по щекам. А всё начиналось с невинной, совершенно обычной мысли ещё лет в пять: “Почему ему можно, а мне нельзя?”.       “Почему его любят, а меня — нет?”       Лёгкое бряцанье монет всё-таки отвлекло Гарри от подобных несчастливых мыслей. Да, точно, у него есть и другие мечты — о развевающихся парусах, морском солёном бризе, горном воздухе и звёздах. — И что это было?       Знакомый голос послышался сзади, рука легла на плечо, и один только Бог знает, сколько усилий Гарри стоило не заорать от испуга и неожиданности на весь коридор. Но он сдержался, только подпрыгнул на месте и резко обернулся, да так сильно, что пошатнулся и еле устоял на ногах. Правда, сердце у него теперь колотилось ещё быстрее, чем при краже. — Том, не пугай так!       Том в ответ промолчал, только сверлил его недовольным взглядом ужасно оскорблённого английского джентльмена, убрав руку с плеча. Обычно Гарри, несмотря на тихую поступь, всё же слышал его — но в этот раз слишком ушёл в свои мысли. — Ты ходил за деньгами, — констатировал факт Том, умело обходя слово “украл”. “Без меня” осталось висеть в воздухе непроизнесённым.       Глаза у него были хмурые и очень тёмные, едва просвечивающиеся светом из окна. Только сейчас Гарри почему-то заметил карие прожилки вокруг чужого зрачка, поглотившие почти половину радужки. Том был обижен и обижен не без повода, наверное. Гарри против воли стало стыдно, и он поспешно отвёл глаза в пол, но тут же титаническим усилием воли вернул их на место. Нет, с Томом так нельзя.       Том следил за ним, получается? Сколько он видел? А воспитательницы, разве они ничего не заметили? Не то чтобы они так уж тщательно следили за ним и Томом — как раз их они старались избегать, но всё же время от времени могли заглянуть на задний двор: то ли для приличия, то ли чтобы в случае чего не получить сверху нагоняй за невыполнение работы. Дело дрянь, выходит.       Вокруг танцевали пылинки и всеобщий запах смога, которым пропитался, казалось, вообще весь Ист-Энд. — Том, я... — он не успел договорить, как по коридору раздался протяжный девичий визг.

***

      Оправдания не удались. Такие крики Том ненавидел больше всего — их всегда было слишком много в его жизни.       Гарри в ту же секунду сорвался с места, не думая, видимо, вообще ни о чём. Том закатил глаза и сжал посильнее зубы, чтобы не сорваться и не начать кричать ему вслед оскорбления: хоть кто-то из них двоих должен был остаться вменяемым.       Чужая худощавая фигура удалялась по коридору всё дальше, а у Тома словно ноги к полу приросли. Надо бы уйти опять на улицу и оставить этого идиота самому разбираться с последствиями своих действий — может, до него дошло бы наконец, что Тома надо слушать. Надо было, но Том не хотел, и именно это вмиг пригвоздило его к земле.       Всё плохо. Всё очень плохо. Тому не хотелось признавать, что он проиграл себе же в игру “пользуйся и не привязывайся”. Мысленные оплеухи не помогали. Нисколько.       Он хотел забыть о том дне, когда Гарри бросили в комнату, мокрого и лихорадочно дышащего. Не потому, что не хотел вспоминать это, а потому что не хотел вспоминать то, что происходило после. Это было так глупо, так по-детски...       Они не друзья. У Тома не может быть друзей.       Но Гарри положительно влиял на его Силу, поэтому, пожалуй, Том мог и потерпеть и даже назвать их с Гарри друзьями, но не в том слащавом смысле, что остальные дети. А чтобы этот идиот не подох от розог раньше времени, надо его слегка оберегать, верно? Это как заворачивать в вату что-то хрупкое — “меры предосторожности” называется.       Тому не хотелось больше задумываться, почему он поплёлся за Гарри, быстро переходя на бег — так надо и точка.       Гарри, стоило Тому схватить его за предплечье и тут же отдёрнуть руку, остановился, аккуратно поглядывая на происходящее за поворотом в коридоре из-за угла. Том взглянул следом.       Какая-то белокурая девчонка выла, пока Билли, схватив её за волосы, угрожающе завёл над ней кулак. Другой мальчишка, которого мелькающим где-то рядом со Стаббсом иногда видел Том, крепко держал его за плечи и заваливался назад, пытаясь оттащить того с усердием танка. Бесполезно, Билли был выше его на полголовы.       По белому лицу девчонки расползалась краснота, влажно блестящая от катящихся градом слёз. Том вспомнил то полотно, которое когда-то ему не повезло увидеть в религиозной книжке — чёрные волки с жадностью вгрызаются в белого невинного барашка, смиренно зажмурившего свои чёрные глаза-бусинки. Только если бы барашек был слегка уродливее, краснее и напуганнее. Жалкое зрелище.       А вот Гарри, кажется, так не думал. Но он вообще часто будто не думает, хотя в голове у него вроде как мозг, а не опилки. У него сейчас брови слегка нахмуренные, и смотрит он неотрывно на разворачивающуюся сцену, словно сельский житель на сгоревший дотла сарай. — Гарри, нет, — тихо шепнул ему в ухо Том больше как приказ, чем совет. Им ни к чему было во всё это ввязываться, в эти жалкие, ничего не стоящие детские распри. Только Гарри не слушал, видно было даже сбоку, что у него глаза блестели искренним беспокойством. — И позволить им просто так избивать девочку? — спросил едва слышным шёпотом, как то, на что ответ в любом случае должен быть отрицательный. Он кем себя возомнил, принцем на белом коне? — Ты... — “идиот” он договорить не успел — Гарри вышел из-за угла двумя широкими шагами. Том, не успев его отпустить, вывалился за ним, громко топнув туфлями.       Долгие секунды взаимного молчания, будто неохотно переваливающиеся по небу кучевые облака, текли, как назло, медленно. Тома заставили окоченеть лихорадочные мысли и поиски решения: не позовут ли эти воспитательниц? Не позовут, по идее — сами-то тоже не на прогулке, не захотят попасть под раздачу. Но Билли мог приказать своему подхалиму сделать такую благородную жертву, пока он тихонечко убегает, так что надо бы уходить, торчать здесь нет смысла.       Гарри подлетел к оторопевшему Стаббсу совершенно бесшумной и безмолвной тенью. Секунда — и Стаббс, хватаясь за живот, согнулся в три погибели. Гарри зарядил ему локтем в живот — своим костлявым, острым локтем. Всё-таки не совсем идиот, умеет пользоваться своей костлявостью как преимуществом.       Придерживая Мари за плечо, Гарри попытался глянуть в заплаканное лицо, куда-то в самую, видимо, душу. Она висела на нём безвольной куклой, девичьи коленки, едва выглядывающие из под юбки, подогнулись и пошли крупной дрожью. Тому иррационально не хотелось, чтобы Гарри тратил на неё время, и это было продиктовано даже не простой бесполезностью — Том просто не хотел, чтобы он тратил на неё время. — Ты! Это ты виноват! — девочка вдруг подала похожий на колокольчик голос, но как-то глухо и слегка гнусаво. Она нахмурилась и начала так активно вырываться из мальчишеских рук, что Гарри отшатнулся на пару шагов назад, подняв руки в примирительном жесте.       В его глазах было столько искреннего недоумения, что у Тома, мельком глянувшего на него, мгновенно пропали вопросы — Гарри не знал на них ответа. — Если бы не ваши тупые разборки с Генри!.. — она не унималась, словно эту короткую речь готовила в своей голове очень давно. — Он теперь вообще в Госпитале, и всё из-за тебя! Я думала, ты другой, а ты, ты...       Она разрыдалась. Вот так вот прямо — мерзко, громко и уродливо, прикрывая ладонями опухшее и красное, как у свиньи, лицо.       Попытка свалить вину на Гарри Тома скорее позабавила, потому что была до смехотворного неудачной.       Послышались крики воспитательниц в аккомпанементе девичьих рыданий, и Том, уже не думая, схватил Гарри, застывшего как лань перед выстрелом охотника, за руку и побежал. Дальше от коридора, криков, раздражающих до дрожи в кулаках рыданий и ещё более раздражающих детей.       Гарри даже не сопротивлялся. Он, словно контуженный, тащился за Томом, путаясь в ногах и дыша так часто и шумно, словно очень устал. Возможно, это последствия порки — Тому ли не знать. Он слишком хорошо помнил ощущение того, как словно прямо по костям хлещут сухие деревянные прутики розог. Повторения удавалось вполне успешно избегать, но воспоминания, к его стыду, всё ещё вызывали волну унизительных мурашек и лёгкой судороги в пальцах.       В комнату Гарри пришлось буквально затаскивать. Благо, что он на колени не свалился и не поднял лишнего шума. Том быстро глянул на дверь — привычка. Надо идти вниз на обед. Сегодня дежурит мисс Фриланд. Эту мягкотелую дуру можно убедить не докладывать миссис Коул глазками в пол и потиранием о него же носочка. — Так, пошли, — Том, подойдя к двери, уже было схватился за ручку, но почему-то не услышал звука шагов.       Гарри так и остался стоять с опущенной головой, как узник на трибунале. Не двигаясь, не подавая признаков жизни вообще. Словно статуя.       Том медленно отошёл от двери. Он ненавидел неожиданности, этого им ещё не хватало. Стоило преподать Гарри урок — оставить его одного разбираться со всем. Как же бесит.       Том хотел уже самостоятельно развернуть его за плечи, как вдруг послышался чужой голос. Рука застыла (в очередной раз), так и не дотянувшись до плеча. — Том... скажи, — совсем тихий, слегка дрожащий голос спросил, — она права? Как ты думаешь?       Она? Он про эту девчонку?       Том усмехнулся. Честно, искренне, немного истерично — смешок сам вырвался, настолько абсурдно это звучало. Что он несёт? — Бред, — только и выдал Том, закатив глаза и всё-таки додумавшись опустить руку. — Просто… А вдруг Генри умрёт? — Гарри сжал тонкое запястье до побелевших пальцев. В бегающем взгляде плескалась такая паника, словно он монашка, посмевшая в мир выйти без покрывала. — Я не хотел... я переборщил, я не хотел его убивать, я- — Прекращай ныть.       Том не собирался это всё слушать. Это настолько глупо, что даже уже не смешно. Вину за свои действия Том никогда не испытывал, ибо делал только то, что считал нужным. То, что другим людям это не по душе и не по разуму — исключительно их проблема. Пока у него нет власти, но когда-нибудь Том станет тем, кому не посмеют даже взглядом выразить недовольство. Почему Гарри так не может? — Но Мари же сказала... — он знает её имя? Интересно выходит. Откуда? У Тома в груди взвихрилось какое-то неприятное колючее чувство. Почему он знает её имя? Они знакомы? Тому казалось, что Гарри общается только с ним.       Почему-то ему захотелось высказать чисто просторечное “ну и гадство”. — Да наплевать мне, что она там сказала! Ты кому веришь, Мари или мне?       Гарри словно отвесили оплеуху. Он замер как-то почти испугано, а после стыдливо опустил взгляд в пол и... всхлипнул. Том сначала подумал, что ему послышалось, но Гарри утёр рукавом глаза. — Прости.       Тому казалось, что с ним заговорили на каком-то иностранном языке, которого он не знает. Это всегда вызывает смущение, чувство неудобства. Концепция искренних извинений была от Тома настолько же далека, насколько близок Нептун от Земли. За что Гарри вообще извиняется?       От чужих слёз стало почти неловко. Том отвёл взгляд, словно хотел прямо сейчас куда-нибудь уйти и наплевать наконец на чужое расстройство. Неясными были две вещи: почему Тома они не раздражают и почему ему, в таком случае, есть до них дело? — Ты всё сделал правильно, — вздохнул Том, отвернувшись и выдав эти слова как-то неохотно, — этот идиот получил то, что заслужил.       Гарри резко вскинул голову, словно Том сейчас сказал, что у него есть личный сейф с миллионом долларов. Ему вдруг резко захотелось взять все последние слова обратно.       Переубеждать, утешать кого-то было... странно. Непривычно. Даже как-то неестественно, как если бы вдруг посреди лета хлопьями с неба начал валить снег. Но на чужое виноватое лицо Тому смотреть совершенно не хотелось почему-то. Возможно, потому что он сам в тот момент за Гарри наблюдал с пристальностью постового и хотел увидеть подобное ещё раз. — Но... мне кажется, это всё-таки слишком, — Гарри по старой традиции опять начал пререкаться, — в смысле, если он попал в больницу... — Ну попал и попал, и что? — Том вернулся в комфортную среду раздражённого голоса, скрещённых на груди рук и закатанных глаз. — То, что он пугливое ничтожество и только и умеет, что за спиной у стаббсовских недоносков прятаться — не твои проблемы. Ты же не винишь льва за то, что он ест мясо?       Пищевая цепочка “ешь или будешь съеден” — уже проторенная тропа, знакомая с детства им обоим концепция. — Я... я просто не хочу, чтобы меня боялись, понимаешь? На меня и так всегда косо смотрели, словно я их сейчас встану и сожру, а теперь выходит, что я действительно опасен...

***

— Урод! Эй, урод, думаешь о том, как нас тут всех расчленяешь? Так хочется? По глазам же вижу!              Да, хочется — Тома тянет ответить, прокричать, вбить им всем в головы, что он может. Обязательно сможет однажды. Но он с усилием поджимает губы, стараясь не глотать налипшую на них грязь.              Тóму хочется перекрутить им колени и локти, вывернуть шеи и вытащить через голову позвоночник, заставить их всех захлёбываться кровью у его ног. Сжечь их заживо и впитывать, отпечатывать глазами вид их сгорающей кожи.              Тому шесть, и он весь в грязи. Как он их всех ненавидит.              На следующий день Стаббс просыпается с двумя крысиными трупами и их кишками у себя на одеяле.

***

— Ну и что? Что если и так? Ты думаешь, это плохо? — Том усмехается и подходит ближе. — Они идиоты, Гарри. Незачем тратить на них время. Я ещё раз говорю — ты всё сделал правильно. Ты был... великолепен.       Гарри моргнул пару раз, словно на пробу. И улыбнулся. Неловко, только уголками губ. Словно его никогда не хвалили. Может, и не “словно”. — Спасибо, Том.       “Спасибо, Том”. Разве слышал он такое когда-нибудь в своей жизни? В груди что-то кольнуло. Что-то тёплое.       

***

— Ну и не стала я их сдавать этой старой карге, — Барбара распустила волосы, проходясь по ним деревянным гребнем. Какая-то фамильная ценность вроде, она уже не помнила. Но волосы, вообще-то, дерёт ужасно! Да и найдётся ли расчёска на её пух вместо волос? — Подумала-подумала... они вежливые такие, за ними и гоняться не надо, как за другими детьми. Один раз простить-то можно.       Пожалуй, её сама Святая Барбара оберегала, пусть даже и не была её тёзка никаким пожарным. Иначе нельзя было объяснить, каким образом её длинный язык ещё ни разу не сыграл с ней злую шутку.       “Оба эти мальчика, конечно, ужасно жуткие” — думала Барбара, продолжая расчёсывать непослушные кудри, — “но как тут устоять, если они так воспитаны? А родись в месте получше, были бы завидными женихами!”.       Позже в её памяти надолго отпечатается фигура маленького Риддла со смиренно сложенными за спиной руками и опущенной головой, точно так же, как и скрытые за заляпанными окулярами зелёные глазищи Гарри Поттера, смотрящие, как у нашкодившего уличного котёнка, невинно и устало. Зато абсолютно забудется, даже внимания никакого не удостоится сверлящий её спину взгляд Марты Кессел, с поджатыми губами и стиснутым до дрожи в кулаке платьем на коленях.