N.13. День Рождения.

31.07.1935 Англия, Лондон, приют Вула. — Мари, ну послушай! — Отцепись ты! Не хочу я с тобой разговаривать…       Закинув за уши светлые пряди с упорством утопающей в луже бабочки, девчонка вышагивала по душному озарённому золотым летним солнцем коридору, оставив более свежую улицу.       Воздух в недрах приюта был почти осязаемый от жары, густой и пыльный. Запах пыли теперь бил в нос в два раза сильнее. Мари это явно не нравилось, ей бы на волю — она вообще всегда любила гулять. Стиву возвращаться в приют тоже не хотелось, но он бежал за ней, потому что он облажался.       Он правда не хотел, чтобы так вышло. Ему надо было увести эту дурочку подальше, в более укромное место, или вообще прервать такие опасные разговоры, но, чёрт… так вышло. Не обязательно ведь устраивать такие истерики и игры в молчанку вот уже почти три месяца из-за какой-то там драки! Тем более, учитывая, что она сама во всём виновата.       Но что-то не давало ему этого сделать. То ли потому, что он действительно был слишком мягкотелым по природе, то ли из банальной привязанности — Стивен об этом не думал.       Мари с чего-то взяла, что это Стив натравил на неё Стаббса. Но он о таком, вообще-то, даже помыслить не мог — это всё придурок Генри, будь он проклят. Вернулся же, чёрт. Но хотя бы помалкивал. Теперь у него нос кривой — Поттер его, кажется, сломал. Поделом, на самом деле.       У Мари были основания считать, что выдал её именно Стив, он всё понимает. Понимает, как это выглядит и всё такое. Но это же он, Стив! В конце-то концов, подобное недоверие и от ворот поворот при первом неправильном чихе как минимум слегка обижали. Но только слегка. — Стив, ты меня достал! — Мари вдруг остановилась и резко развернулась к нему. Её светлые брови нахмурились. Влажные глаза отсвечивали серо-голубым. — Иди к своим дружкам и оставь меня в покое! — Но я же сказал, это не я! Это всё Генри!       Стив сторониться Стаббса не стал — лишаться подобной протекции себе дороже — но уж явно поглядывал на него весьма неодобрительно. Бить девчонку — подло. Подлым было всё, что делал Стаббс. Парень, если он нормальный пацан, а не мямля, может себя защитить, но бить женщину — это как бить котёнка. Не дело, совсем не дело. Так что Мари не нравится? — Ага, ещё чего скажешь, — её, видимо, раздражали оправдания, и хмурилась она только сильнее, — ты трус, Стив. Самый настоящий.       Она упорхнула от него вглубь приюта, как улетает от порыва ветра лепесток цветка. Возможно, навсегда.       Вот дерьмо.

***

      Погода стояла тёплая, даже почти жаркая, но солнце ещё не успело испепелить всё вокруг, как будет ближе к полудню.       По серовато-лазурному небу караванами медленно летели кучевые облака, время от времени загораживая солнце. Но ненадолго — уже через минуту или две лучи снова грели Тому ноги. Лицо загораживала книжка, не давая солнечному светилу раздражать глаза. Когда Тому стало совсем скучно и он не мог найти что-то стоящее, Гарри дал ему “Графа Монте-Кристо”. На взгляд Тома, слишком слащавая история о чести и любви, но, справедливости ради, сюжет хотя бы интересный. — Том, смотри, то облако похоже на молнию!       Гарри читать гордо отказался. Постелив многострадальный пиджак на землю, он, время от времени щурясь от солнца, глядел на облака, иногда вставляя такого рода комментарии. Тóму они особо не мешали, так что он просто их игнорировал. Блики от стёкол очков то и дело мелькали на периферии зрения, как два надоедливых солнечных зайчика.       Лето в Ист-Энде всегда было душное вне зависимости от температуры воздуха. Запах смога усиливался, но никто уже на него внимания не обращал.       Шумели листья ясеня. Несмотря на уже озеленившуюся крону, он выглядел всё ещё весьма жалко. Шумело в унисон радио — миссис Бёрнс задремала под аккомпанемент лёгкой летней музыки. Какая-то новинка играет, наверное. Том раньше этой песни не слышал.       С окончанием учебного года Том изнывал от скуки. А Гарри, кажется, хоть бы что — вечно тащил его на улицу. То сидеть под ясенем, чаще всего молча. То на качелях кататься (катался только Гарри, Том уже вырос и всячески показывал своё отношение к этому действу презрительным закатыванием глаз). То вообще на дерево залезть: Гарри однажды что-то стукнуло в голову, и он решил, что забраться на ветку ясеня, на которую была подвешена качель, — это очень хорошая идея. Ветка не сломалась, кстати — Гарри просто упал сам, то ли на чём-то поскользнувшись, то ли просто потеряв равновесие. Упал, весь лохматый и с листком в волосах, а после засмеялся в голос. Действительно как идиот. Против воли Том почувствовал то, что называется “испанским стыдом”. — Зачем ты рассматриваешь небо? Будто его не видел ни разу, — Том задал зудящий на кончике языка вопрос. — Я и не видел, — Гарри выдал это почти легко, будто это ничего не значило. Опомнился только тогда, когда Том медленно сел и красноречиво проморгался, глядя ему в глаза, и поспешно продолжил: — Ну, я же жил в чулане… даже летом, вообще круглый год. Но летом, особенно в мой день рождения, меня выгоняли шататься по городу, чтобы глаза не мозолил. Летом меня вообще чаще выпускали, вместо школы или вроде того. А здесь без школы скучно, за ворота меня выпустят только завтра.       Том не понимал. Причём тут день рождения? Гарри вообще понимает, что детей обычно не растят в чуланах? Иначе Том не мог объяснить, как Гарри об этом так спокойно говорит. А потом до него начало доходить. — И когда у тебя день рождения? — Ну… сегодня.       Скорее всего, Гарри когда-то говорил о дате своего рождения, но Том проигнорировал эту информацию за ненадобностью. Выбросил ненужное. И надо бы вообще кинуть простое “ага” и забыть, вернуться к чтению. Но у Тома не выходит. Что-то кольнуло. Неприятно.       Что там в таком случае делают друзья? Подарки дарят? В приюте на день рождения в обед ты максимум получаешь чёрствый, как кирпич, мелкий кекс со вставленной в него такой же мелкой свечкой и неискренние поздравления. Том подарков никогда в своей жизни не дарил. — Не обращай внимания, — Гарри отмахнулся, — я сам про него иногда забываю. Я привык.       “Будь как все” — ага, ещё чего. Том насупился, а Гарри, кажется, вообще не понял, что не так сказал. Облако заслонило солнце, и жечь глаза перестало. — А у тебя когда день рождения? — Гарри перевернулся на бок и заглянул Тому в глаза.       Трава колола лодыжки, и он понял, что настойчиво пялится на одну и ту же строчку вот уже секунд десять. Отвечать на вопрос не хотелось. — Тридцать первого декабря.       Том не любил свой день рождения. Это всего лишь дата в календаре. Дата, когда он попал в приют, когда его жалкая мать умерла, бросив его тут одного на произвол судьбы, когда… Неприятная, в общем, дата. Вспоминать о ней — себе дороже. Даже миссис Коул смиловалась и о ней никогда не упоминала. Хотя вряд ли тут дело в этом — она или не хотела тратить бюджет на праздник и на какого-то сорванца, или просто от нелюбви к Тому предпочитала игнорировать день начала его существования. — Понятно, — и никаких риторических вопросов по типу “прям в Новый год?” или “а тебе дарят в два раза больше подарков”? Честно, ещё один такой, и Том вывернет кишки уже не какой-то случайной крысе, а тому, кто спрашивает. — Том, посмотри со мной на облака. — Нет, — Том раздражённо потёр глаза, — это глупо. — Ну попробуй хотя бы, — Гарри закатил глаза и вновь плюхнулся на спину, раскидав волосы, которые стали виться почему-то меньше, по поверхности пиджака, — ты когда-нибудь это делал? — И не собираюсь, — отрезал Том.       Вдруг Гарри вскинулся. А дальше всё произошло словно за секунду — Тома сзади хватают и дёргают за плечи так, что он приземляется на чужой пиджак. Так было задумано, только, очевидно, не вышло, и упал Том скорее на Гарри, чем рядом с ним — он явно ощущал вперившееся себе в лопатку чужое костлявое плечо. Книга, что рефлекторно была прижата к себе, теперь покоилась у него на животе, но из-за ослабевших от неожиданности рук медленно, но верно съезжала на землю. — Ты идиот? — Том попытался заглянуть в чужие наглые глаза, но нашёл там только искры смешинок. — Отпусти. — Смотри! Облако на лампу похоже, — Гарри, в своей любимой манере меняя тему, когда ему вздумается, ткнул пальцем на одно из облаков. — Это змея, — Гарри, очевидно, слепой. Линзы у него явно с неправильным индексом преломления. Том отчётливо видел у облака длинное плоское тело, трещотку на хвосте и намёк на наличие головы. Интересно, а как там Арес поживает? Впрочем, это Тома сильно не волновало. Но было слегка обидно, что со змеёй увидеться так и не вышло. — Да нет же! Вот, смотри…       Гарри обладал совершенно удивительным на него действием. Ещё никому не удавалось втянуть Тома в споры о такой чепухе, как облако. Книга и вправду оказалась оставлена, но уже аккуратно закрыта.       Том время от времени смотрел на Гарри долго и внимательно, пока тот снова ему доказывал, что облако в виде кошки похоже на ворону. Хоть глаза у Гарри не горели, но сияли словно откуда-то изнутри. Или это Тому так казалось. Глаза ведь сиять не могут, это антинаучно.       Он считал эмоциональных людей слабыми донельзя, просто жалкими рабами своих эмоций. Но что думать теперь, когда перед ним человек, доказывающий ровно обратное? Ответ был очень прост и сводился к одному и тому же: Гарри особенный. Все остальные остаются рабами, но он — исключение, подтверждающее правило. Как Том, но по-другому. Том умён, а Гарри единственный, чьи чувства могут иметь вес (причём, учитывая его силу, кажется, буквально). Единственный, кто понимает.       За него хотелось схватиться руками и ногами, не отпускать никуда и ни с кем, и он должен считать так же: что нет никого достойнее и лучше Тома.       Гарри мог пялиться в одну точку минут двадцать, а мог говорить столько и так быстро, словно он всю свою жизнь ради этого копил слова. Тóму отчасти было приятно представлять, что это так.       Было приятно думать, что кто-то ждёт разговора с ним. Что кому-то нужно его внимание. Это и есть власть над другим? Так она ощущается? Дружба — это и есть власть? Вопросы, на которые Том пока не может найти ни положительного, ни отрицательного ответа.

***

      На него все глазели то ли с завистью, то ли с обычной неприязнью — он не знал. Да и по большому счёту не хотел знать. Главное, что смотрели — это минус и большой.       Когда они с Томом пришли на обед, всё было как обычно. Ничего не предвещало беды. Как вдруг миссис Бёрнс вышла из своей кухонной каморки (Гарри, честно говоря, забыл, видел ли её хоть раз где-то кроме неё) и поставила перед ним нечто между крохотным кексом и пирогом со слишком гордо воткнутой в него свечой. Гарри прямо видел, как воск медленно капает на бисквит скорее серого, чем нормального бисквитного оттенка.       Это всё было по меньшей мере неловко и, со всеми этими взглядами, буравящей его глазами миссис Коул, почти нелепо. Гарри, пытаясь спастись от этого нагромождения недовольств, глянул на Тома. Тот только мрачно оглядел столовую и слегка кивнул на кекс, мол, ешь.       И зачем была такая шумиха? Вряд ли это, конечно, можно так назвать — праздник Дадли по сравнению с этим был похож на день рождения королевы Виктории, но Гарри даже от этого ощущал ползущие по спине мурашки.       Гарри задул свечу, ничего так и не пожелав. Не привык он к такому — он эту традицию только из чулана своего видел, когда Дадли каждый год задувал свечи под верещания родителей, и всегда спрашивал себя: “Как задувание свеч может исполнить желания?”. В приюте не было никаких песнопений по типу “С днём рождения тебя…” и прочих лишних, привлекающих слишком много внимания, ритуалов. И на том спасибо.       Кекс, предварительно вытащив свечку, Гарри незаметно спрятал за пазуху — с Томом разделят потом. Кстати о нём.       Тому от всего этого было словно ни горячо, ни холодно — он неохотно поглощал похлёбку супа неопределённого типа — названия у него либо не было, либо Гарри его не знал. Он вообще был сегодня какой-то странный. Гарри ожидал, что тогда, на заднем дворе, его пнут под дых локтем за такие выходки (он бы всё равно не жалел, кстати). Но то ли дело было в природной любви Тома к спорам, то ли ещё в чём-то Гарри неведомом, но всё вышло как раз наоборот. Однако теперь Том избегал его взгляда почему-то.       Гарри поднял глаза и случайно поймал взгляд Генри, отчего поспешно отвернулся. Смотреть ему в глаза всё ещё было ужасно неловко — вина больше не грызла его, но всё равно это было… не очень. Как-то совестно.       Не то чтобы Гарри жалел… Ну, в том, что Генри заслужил, Том был абсолютно прав. Но заслужил ли он не избиения даже, а смерти? Гарри не хотелось никого убивать.       “Нет, хотелось” — шептал в ответ внутренний голос. Да, только в моменте; да, только конкретных людей, но хотелось ведь.       Том считал, что ничего такого в этом нет, что они “имеют на это право”, потому что они особенные. Гарри… не мог ему возразить, у него вся мораль из книжек вычитана между строками, но согласиться он тоже не мог. Сам не знал почему, просто не мог.       Когда тебе причиняют боль — это больно, очевидно. Но тогда и когда ты причиняешь кому-то боль, ему тоже больно. Это ведь логично — Том до ужаса любил это “логично” везде, кроме тех случаев, когда с ним по этому поводу спорили. И Гарри, рассуждая, приходил к выводу, что нельзя делать другому больно. Просто потому, что тебе самому тоже не хотелось бы подобного отношения.       Знал и всё равно срывался; знал, но лез в драку, стоит только сказать что-то недопустимое, по его мнению. Потом сидел в чулане, такой же избитый. Причём, учитывая его слабое телосложение — считай что дважды избитый. Не то чтобы в его школу для оборванцев и прочей черни часто вызывали родителей или опекунов… да хоть чьих-то, у половины родителей не было вовсе (и в эту половину Гарри благополучно входил), а из опекунов — только старшие братья с фальшивыми документами и сажей на зубах или старшие сёстры, странно пахнущие смесью сигарет, виски и приторных благовоний, но… Может быть, не стоило разбивать мальчишке из вполне себе полной семьи нос. Там родители всё-таки обеспокоились — скорее всего, потому что деньги после этого приходилось тратить ещё и на лечение чада. Гарри отчаянно отказывался верить, что того любят по-настоящему: сразу просыпалось ядовитое чувство зависти, огромной и кусающей за рёбра зависти. Неприятное чувство, которого Гарри очень хотел избежать. Обычно оно служит катализатором плохих событий.

***

      “В городе Лёррах, Германия, за всего лишь небольшую опечатку редактора газеты приговорили к семи годам тюремного заключения. Вместо небезызвестного “Heil Hitler” он по несчастливой случайности написал “Heilt Hitler”, что в переводе означает “лечите Гитлера”. Этот случай, как и множество других, в очередной раз доказывает зверство фашистского режима. Разве это то, к чему мы хотели прийти, создавая Лигу Наций?..”       Том напрягся, Гарри не понял почему. Болтовня радио вечно выдавала что-нибудь жуткое или слишком для понимания масштабное. Непонятно, чем этот случай отличался. Но спрашивать не хотелось.       День близился к своему логическому завершению — ночи, но пока что ещё пребывал в состоянии, которое Гарри называл “ленивые сумерки”. В душные лондонские семь вечера, когда небо окрашивалось оранжево-голубыми цветами и белой кромкой по горизонту, которого, впрочем, обычно особо видно не было, дядя Вернон садился читать газету напару с дымящей сигарой. Тётя Петунья, присев в глубокое пафосное кресло с кружевной салфеточкой на спинке, вышивала что-то неясное — у Гарри хватало благоразумия не спрашивать, что конкретно, и не подглядывать, а Дадли, если везло, смотрел телевизор. Гарри такие вечера любил больше всего, потому что в такие моменты его никто не замечал. Он мог присесть где-нибудь в углу гостиной или у дотлевающего камина и просто спокойно посидеть.       В Ист-Энде ближе к закату небо было мутно-зеленоватое и даже желтоватое. Вполне ощутимая духота дня медленно сползала с мира, растворялась и предвещала холодную ночь.       С миссис Бёрнс, сейчас дребезжащей на кухне посудой, у них сложились довольно странные отношения. После честно сворованного у неё обеда смотреть ей в глаза было как минимум неловко. А женщина и не знала ничего. Ловить на себе её жалостливые взгляды было неприятно, но возможность слушать приёмник явно того стоила. С приходом лета она и вовсе стала держать дверь открытой и, даже видя, что они за просто так слушают радио, всё равно не прогоняла их. Гарри не знал почему, и думать сейчас об этом было откровенно лень.       Лежать на плече у Тома было удобно даже при том, что он был выше. Они снова устроились на задних ступенях, и в этот раз Том снова почему-то взялся перечитывать “Одиссею”… Хотя Гарри и не возражал, конечно. — Война это нерационально, — вдруг выдал Том. Смысл слов дошёл не сразу, но даже когда всё-таки дошёл, Гарри только лениво приоткрыл глаза. — Что? Какая война?..       Том презрительно хмыкнул, словно вопрос был слишком очевидный, чтобы его задавать. — Фашистской Германии с Европой, конечно. — Но ведь… — А ты не видишь, к чему всё идёт? — Том закатил глаза, а после уставился на страницы книги. — Я не понимаю. Война — это бесполезная трата ресурсов. Оружия, людей и так далее… так зачем?       Гарри опешил и даже соизволил подняться с чужого плеча. Мысли Тома были… интересными. Впечатляющими. Гарри никогда об этом не задумывался. — Ну… наверное затем же, зачем и Стаббс ссорится со всеми подряд, — пожал плечами Гарри, потирая, приподняв очки, глаз, — все иногда не могут что-то поделить. — Стаббс не государство, — отрезал Том, — не тот масштаб. — Но государства тоже люди создают, разве нет?       Том опешил. Даже повернул к нему голову и буравил взглядом чёрных от угла падения света глаз. Нити вокруг его головы отчаянно колыхались от мыслительных процессов. — Это… другое, — наконец на выдохе сказал он, — речь о выгоде для государства, а не правителя. — Так не бывает, — Гарри возразил, — все хоть немного, но думают о себе.       Это могло бы перерасти в ссору, даже нешуточную. С дракой и пинками по затылку. Но Том повёл себя совсем уж странно — просто… выдохнул. Глубоко и тихо, словно правда хотел успокоиться.       Он открыл форзац книги и со всей серьёзностью развернулся к нему уже всем корпусом. Гарри только вопросительно хлопал глазами. — Эм… — Том никогда не употреблял это просторечное “эм”, никогда. Что-то явно не так, и Гарри уже хотел было спросить напрямую, как Том продолжил. — С днём рождения.       Том протянул Гарри всё ещё раскрытую на форзаце “Одиссею” и непонятно как оказавшийся на странице зелёный карандаш. Гарри всё ещё хлопал глазами, и Том раздражённо продолжил, ещё тише, чем до этого: — Подпиши. Тогда это будет наша книга. Я дарю её тебе.       “Наша”. “Мы” от Тома звучало почти неестественно, странно. Но приятно. У Гарри словно что-то распустилось в груди цветком. Он аккуратно, словно сокровище, взял из чужих рук книгу и вывел инициалы. Теперь под изящным, идеально выведенным чёрными чернилами “Том М. Р.” красовалось кривое, но гордое зелёное “Гарри Дж. П.”. — Положи, — Том указал на карандаш и Гарри послушно положил его на книгу.       Том сосредоточился и замолк, упрямо смотря на карандаш. Какое-то время ничего не происходило, но потом Гарри увидел. Нити дёрнулись, заколыхались и потянулись к карандашу. Засветились ярче, и смотрелось это очень странно, потому что ни тени, ни света на предметы они не отбрасывали, а потом просто растворились, вернувшись на прежнее место. А карандаш… взлетел.       Он медленно воспарил над книжной страницей, этот потрёпанный огрызок от карандаша. Но Гарри вдруг подумалось, что это самое красивое, что он в своей жизни видел.       Кто-то хотел впечатлить его. Том хотел впечатлить, порадовать его так, будто это действительно имело значение. Будто рождение Гарри имело значение. — Том… да это потрясающе! — Гарри воскликнул слишком громко, но сейчас он не обращал на это совсем никакого внимания. — Тихо! Не ори, — Том порывисто оглянулся и хмуро глянул исподлобья. Карандаш с тихим стуком упал на ступеньки. — Ой, прости, — Гарри на момент прикрыл рот рукой, — спасибо.       Получать подарки было приятно. Даже чёрствый кекс. Вспомнив о нём, Гарри сунул руку за пазуху и достал плоский, уже слегка раскрошившийся, но в целом съедобный кекс. Том взглянул на него слегка брезгливо, но свою половину принял без возражений. Он вообще часто так делал — словно он был на самом деле выше всей окружающей бедности. Выбирать им не приходилось. Гарри всегда просто пожимал плечами.       Вечер пах смогом, чей запах заглушал все остальные, а кекс на вкус был как пресное несладкое тесто, уже залежавшееся. Но Гарри чувствовал себя самым счастливым мальчиком на всей Земле. Противное ощущение зависти отступило на момент, и Гарри вдруг подумалось, что Дадли, наверное, никогда не был так счастлив в своей жизни. У Дадли всегда всё было, ему просто не понять, каково это — впервые получать подарки. Они у него всегда были. — Пошли, холодно становится, — Том вдруг поднялся с крыльца. Почему вдруг так резко? Тем не менее, Гарри без возражений поднялся, оставив позади ясень и голубо-желтоватое небо.       На кухне было не теплее: дверь-то открыта нараспашку. Миссис Бёрнс резала морковь и почему-то старалась на них не смотреть. Газета с комода свисала почти навязчиво, и Гарри против воли зацепился за неё взглядом. Он взял желтоватый грубый край и аккуратно потянул на себя, вытаскивая её из-под стоящих на ней тарелок. Ему даже не пришлось её открывать: на самой первой странице красовалась нужная статья. Гарри никогда не был удачлив, но… но сегодня ему везёт почти непрерывно. Кажется, деньги ему больше не понадобятся. — Чавой ты там засмотрелся? — грубоватый голос миссис Бёрнс выдернул его из дум. — Ничего, извините! — на автомате он ответил, положив газету обратно, прямо на тарелки. — До свидания, миссис Бёрнс. — До свидания, — Том кивнул тоже. — Давайте, идите уж, мальчики, — миссис Бёрнс словно с облегчением закрыла дверь за ними.       Том всю дорогу до комнаты пялился на Гарри с подозрением.

***

      Эмма за свои пятьдесят один год жизни повидала… много всего. Работа кухаркой была непыльной и по сравнению с кропотливым шитьём вообще делом лёгким и привычным. Если в детстве она ожидала, почти надеялась на то, что жизнь её как-то потрясёт, удивит (и хоть раз в хорошем смысле этого слова!), то став уже миссис Бёрнс, она избегала потрясений как огня. Ей это было не нужно.       Но… летающий карандаш? Другой ребёнок, реагирующий на это как на нечто нормальное? Магия, в конце-то концов?       Этого просто не могло быть. Она была не очень образованной и о понятии “физика” знала только само слово, но не нужно быть профессором, чтобы понимать, что здесь что-то не так. Что это ненормально, противоестественно.       Ей привиделось — что только на старости лет не увидишь, так ведь? Так ведь?       Ей просто показалось. Иначе и быть не могло. Но ком в горле стоял до самой ночи, пока сознание не угасло в пелене сна.