Часть 1

      Ян привык к тишине. К глухой, мёртвой тишине, в которой каждый звук — словно удар по нервам, где можно услышать хруст застывшего снега за сотню шагов, почувствовать движение тени прежде, чем она проявится в темноте. Он всегда знал, что делает. В этом мире, где живые давно перестали отличаться от мёртвых, а отродья рыскали в поисках последнего клочка теплой плоти, он оставался тем, кто охотится. Лезвие в его руках было продолжением тела, лёгким, неощутимым, послушным каждому импульсу, а маска давно перестала быть просто укрытием, став символом, второй кожей, за которой он оставался невидимым и для людей, и для мертвечины.       Сегодня не должно было быть исключений. Но что-то было не так.       Воздух вокруг казался густым, как просроченный сироп, липким, насыщенным чем-то невидимым, от чего холод пробирался под кожу раньше, чем его можно было ощутить. Ян втянул его носом, но даже в привычных запахах гари, крови и снега чувствовалась чужеродная примесь, затаённая тревога, свёрнутая в комок где-то между рёбрами. Он продолжал двигаться так же, как всегда — бесшумно, точно, с отточенной за годы убийств грацией. Лезвие вошло в горло первому отродью, но он уже не смотрел, как оно падает. Второе. Третье. Запястье двигалось само, мышцы следовали за инстинктом, а где-то в глубине разрастался липкий, противный холод.       Он остановился.       Мир вокруг застыл, и Ян почувствовал, что за ним наблюдают. Он не видел этого взгляда, не слышал его, но чувствовал кожей, позвоночником, нутром. Невидимые глаза, изучающие его движение, разглядывающие его так, как смотришь на кусок мяса в чужой тарелке, прежде чем решить, стоит ли его отнять.       Трупы отродий лежали на снегу, их тела ещё содрогались в предсмертных судорогах, но не раздавалось ни единого звука. Ни стона, ни хрипа, ни последнего вскрика, который он слышал сотни раз прежде. Они молчали. Никогда прежде они не молчали. Ян сжал рукоять ножа сильнее, чувствуя, как холод забирается в пальцы, от которых он и так давно ничего не чувствовал. Веки едва заметно дрогнули, взгляд скользнул по теням, но ничего не зацепил. Он не видел их, но знал, что они там. Что-то в тьме двигалось, ожидало, вбирало в себя каждое его движение, высчитывало что-то, наблюдая.       Шёпот пробежался по воздуху — тонкий, еле слышный, словно кто-то провёл лезвием по стеклу. Ян не шелохнулся, но на миг ощутил, как пальцы словно занемели сильнее, чем обычно. Он не знал, что именно здесь не так, но знал, что что-то уже сломалось. Ещё один шаг, и он понял, что он попался.       Тени сгустились, воздух стал вязким, плотным, как гнилая смола. Отродья не двигались, словно окаменели, их скрюченные тела застыли в неестественных позах, а хриплый, тянущийся звук тяжёлых шагов раздался позади.       Он должен был развернуться. Вонзить лезвие первым. Не дать себя загнать. Но в этот раз он опоздал.       Что-то сорвалось с крыши, обрушилось, смяв воздух и ударив в грудную клетку с такой силой, что он не успел даже перехватить баланс. Когти располосовали ткань, прорезали кожу, мир вздрогнул, снег хлынул в лицо, ослепляя. Он попытался уйти в сторону, но тёмная масса сомкнулась, стянула, повалила вниз.       Прежде чем мир окончательно провалился в темноту, Ян услышал шаги. Чёткие, мерные, лёгкие, но с каждым ударом по земле несущие в себе странную, неправильную уверенность. Он бы сказал, что это были каблуки, но звук врезался в тишину иначе, не как неуклюжий стук сапог по мерзлой земле, а как нечто выверенное, контролируемое, будто тот, кто приближался, не просто шёл, а знал, что делает.       Словно это не был поспешный шаг живого существа, а холодное, продуманное движение того, кто привык подходить к смерти неспешно. Он не мог повернуть голову, не мог уловить фигуру взглядом, но услышал, как изменился воздух, как стало легче дышать, как холод, застывший в костях, на мгновение отступил, будто что-то, нависшее над ним, исчезло. Ян с трудом сфокусировал взгляд, но уже знал — его спасли. Или добили.       Звук разрываемой плоти был мягким. Острым. Таким, каким бывает, когда лезвие не встречает сопротивления. Чужая, давно омертвевшая кожа прорезалась под наточенной сталью так же легко, как промокшая бумага,и Ян, не видя картины, всё равно чувствовал её в деталях. Мерный, чёткий взмах, не слишком резкий, не отягощённый сомнениями, а затем глухой удар тела о снег. Без крика. Без борьбы. Словно тот, кого убили, даже не успел понять, что умер. Ян знал это ощущение — он сам делал так сотни раз. Но сейчас, впервые за долгое время, он был не тем, кто наносил удар.       Снег хрустнул рядом, и тень скользнула по его периферийному зрению. Он различил контур — чёткий, высокий, чуждый, но не похожий ни на одно из чудовищ, что он встречал прежде. Тёмное, но не бесформенное. Грациозное, но не человеческое. Нечто, что стояло над ним, смотрело сверху вниз, не торопилось уйти.       Он не видел лица. Только ощущал взгляд.       Мир слегка пошатнулся, тьма налилась тяжестью. Ян попытался пошевелиться, но холод, проросший в тело, был слишком глубоким, а мысли, словно покрытые инеем, рассыпались, не давая сложиться в осмысленное действие. Что-то тёплое потекло по шее, пульсируя в такт ударам сердца, и он почти почувствовал, как ткань одежды впитывает в себя кровь, как она застывает на морозе, как воздух, пропитанный металлической горечью, становится гуще, заставляя каждое движение превращаться в попытку вырваться из ледяного плена.       Звук шагов стал ближе.       Последнее, что он услышал, прежде чем тьма окончательно поглотила его, был голос. Знакомый. Проклятый. Тот, который он не слышал с самого начала Апокалипсиса и, если быть честным, надеялся не услышать никогда.       Хриплый, выверенный, с той же невыносимой, режущей саркастической насмешкой, которую он помнил слишком хорошо.       — Вот ты какой теперь, Янчик… — голос лениво прокатился по воздуху, с напускной тягучестью, в которой сквозило удовлетворение, будто его сваленное в снег тело было самой забавной картиной, которую она видела за последнее время. — Потрёпанный, изодранный… и, кажется, слегка мёртвый. Даже как-то жаль. Всегда думала, что тебя сложнее завалить.       Тьма сомкнулась, и он утонул в ней.       Он не знал, сколько пробыл без сознания. Часы, минуты, дни — всё смешалось, потеряло значение, утонуло в липкой, бесформенной пустоте, где даже воспоминания казались далёкими, размытыми. Ему ничего не снилось.Ни голосов, ни лиц, ни теней прошлого, только фигуры отродий, вырисовывающиеся из темноты, бесформенные, уродливые, растягивающиеся в нечто неестественное, прежде чем раствориться, оставив после себя лишь ощущение затаённого, чужого взгляда.       Он очнулся в кромешной тьме. Дыхание ровное, холодный воздух проникал в лёгкие, проскальзывал сквозь рёбра, отдаваясь звоном в черепе. Он не спешил открывать глаз, не спешил двигаться, прислушиваясь к собственному телу, проверяя, насколько он целый. Спина касалась чего-то твёрдого, но не слишком холодного. Не снег. Пыльная, шероховатая поверхность, возможно, покрытая тканью. Кровать? Стол? Трудно сказать.       Ян был почти полностью обнажён. Смутно осознавая это, он чувствовал чужое прикосновение даже в прошлом времени, тот момент, когда его одежду снимали — неаккуратно, быстро, не заботясь о нём, как о пациенте, но и не торопясь, словно изучая, проверяя. Он не знал, с какой целью, но не сомневался, что та, кто вытащила его из этой передряги, была ответственной за это.       Он попытался сжать пальцы, проверить чувствительность — но её никогда не было. Как и всегда, руки были перемотаны бинтами, грубыми, плотными, охватывающими кожу от запястий до предплечий, скрывающими то, что не должно быть открыто. Он не помнил, были ли они свежими или пропитались его собственной кровью, но это не имело значения.       Воздух был неподвижным, застывшим, как будто здесь не дышали, кроме него. Но Ян знал лучше. Кто-то рядом. И этот кто-то ждал, когда он откроет глаза.       Тишина. Ян всё ещё не двигался, позволяя себе оставаться в этом зыбком моменте между сном и реальностью, но он знал — он не один. Это ощущалось в воздухе, в едва уловимом чужом дыхании, в том, как кто-то сидел рядом, совершенно не скрываясь, просто ожидая.       — Ну надо же, ты ещё жив. Мир разрушается, адское отродье рыщет по развалинам, но нет. Конечно же, ты всё ещё тут, дышишь мне в лицо и портишь мне настроение.       Голос. Её голос.       Сухой, насмешливый, с лёгкой ленцой, в которой таилось чистое удовольствие от происходящего.       — Подожди, давай-ка прикинем: ты валяешься в крови, в бинтах, едва дышишь, а я сижу рядом, наблюдая за этим зрелищем. Знаешь, Ян, есть что-то… до боли знакомое в этой картине.       Ян не вздрогнул, но внутри всё сжалось так, как это бывает только при осознании неизбежного.       Вот и снова встретились.       Ян знал точно — этот голос он узнает из тысячи, из миллионов, из бесконечной какофонии голосов, что когда-либо слышал. Он мог бы попытаться себя обмануть, мог бы притвориться, что ослаблен, слишком сбит с толку, слишком измучен, чтобы сразу различить его, но, чёрт подери, нет.       Он узнал её с первого звука, с первой интонации, с того едва заметного снисходительного хрипотцой оттенка, который всегда пробирался в её слова, делая их похожими на ленивый удар стеклом о камень. Это был голос, который невозможно было спутать, потому что таких голосов не бывает много. Он был выверенный, острый, с металлическим привкусом, сдержанный настолько, насколько сдержанной может быть хищница, наблюдающая за тем, как её добыча барахтается в сетях.       Ядовитый. Строгий. Девичий. Слишком чертовски приятный для человека, который никогда не скажет ничего приятного. Голос, который мог бы звучать мягко, но никогда этого не делал. Голос, из которого всегда сочился сарказм — густой, текучий, обволакивающий каждую букву, каждый слог, каждый, чёрт возьми, выдох, которым она заполняла пространство.       Он не хотел открывать глаза. И пусть разум подсказывал, что сопротивляться бесполезно, что не видеть её не значит не слышать, что её присутствие всё равно окутывало его, проникало в кости, в холодную, застывшую под бинтами кожу, он не хотел подтверждать свои догадки. Не хотел видеть этот взгляд, в котором всегда плескалось веселье — искреннее, но хищное, насмешливое, выжидающее, разглядывающее его, как самый занимательный экспонат в витрине разбитого музея.       Ян ненавидел её умение выводить его из себя, её способность из одного только присутствия делать так, чтобы внутри что-то ломалось, дрожало, скрежетало от неудовольствия. Было проще оставаться в темноте, оставаться в тишине, оставаться тем, кто притворяется, что его здесь нет.       Но Мэйв никогда не давала ему такой роскоши. Он открыл глаза, нехотя, медленно, словно зная, что сейчас увидит то, что меньше всего хотел видеть. В помещении было темно, но тепло — странное сочетание, почти неправильное, учитывая, что последнее, что он помнил, был холод, впивающийся в кожу, обдирающий его изнутри, как наждачная бумага. Тепло раздражало. Оно означало, что он не на улице, не на снегу, не в аду, а в каком-то месте, которое кто-то посчитал нужным сделать обитаемым.       Темнота не скрывала её лица. Ян разглядел его сразу, даже сквозь полумрак. Чёрные волосы, такие же, как его собственные. Бледная кожа, та же, что и у него. Серые, пронизывающие насквозь глаза, которые, чёрт возьми, слишком внимательно изучали его, словно вчитывались в каждую морщину, в каждый рубец, в каждый шрам, будто пытались разгадать его код, которого он сам давно не понимал.       Она молчала всего мгновение — слишком короткое, чтобы дать ему надежду на тишину.       Затем губы дёрнулись в едва заметной ухмылке, и Ян уже почувствовал, что будет дальше.       — Сюрприз, Янчик. Не ожидал? Какой же у тебя вид… просто восторг. Почти жалко, что я не принесла цветы — сцена просто требует венка.       Она была одета в длинное пальто, которое мягко обволакивало её фигуру, скользя по изгибам, будто являясь естественным продолжением её движений. Тёмные брюки, обтягивающие, подчёркивающие каждое уверенное движение, чёрная водолазка, высоко закрывающая горло. Ян в первую секунду было подумал, что она просто скопировала его образ, словно отражение в мутном зеркале, словно издевалась, поддразнивая.       Но нет. Она не копировала. Она просто была такой же. Но кое-что отличало их.       Маленькая, но чёртовски раздражающая деталь, которую он заметил сразу же, едва его взгляд опустился к её ногам.       Каблуки. Тёмные, массивные, без единого намёка на женственность, но всё же, чёрт возьми, каблуки.       Какого хрена?       Она лазила по крышам, прыгала с карнизов, рубила отродий в чёртовых ботинках на каблуке.       Ян нахмурился, зная, что не задаст этот вопрос вслух, но зная и то, что она чувствует, как этот вопрос повис в воздухе, как её присутствие само по себе — раздражающе явное, наглое, самодовольное.       Она скользнула взглядом по его лицу, приподняла бровь, словно заранее угадывая его мысли, а потом наклонила голову набок, ухмыльнувшись, лениво, насмешливо, ожидая. Она знала, что Ян никогда не спросит.       Ян медленно поднялся на локтях, мышцы протестующе заныли, но он не подал виду. Боль была привычной, впаянной в каждое движение, ставшей такой же естественной, как дыхание. Он вглядывался в темноту, пытаясь разобрать детали помещения, но девушка, будто насмехаясь над его попытками, облегчила задачу.       Щелчок.       Пламя дрогнуло в её пальцах, высветив лицо — те же чёрные волосы, тот же взгляд, насмешливый, прожигающий, не дающий ни единого шанса на иллюзию безопасности. Она поднесла огонёк к фитилю, и медленный танец свечи вырезал из темноты углы комнаты, очертания мебели, её силуэт, удобно устроившийся на стуле.       Его зажигалка.       Из его пальто.       Ян почувствовал, как внутри поднимается знакомое раздражение, плавно перетекающее в смесь усталого принятия и чистого, выверенного сарказма. Он скользнул взглядом по её пальцам, по тому, как легко она держала его собственную вещь, словно она всегда принадлежала ей, словно не было никакого неловкого момента, когда стоило бы объяснить, какого чёрта она рылась в его карманах.       Он не удивился.       — Синклер… — голос был хрипловат, сух, пропитан тяжестью недавнего сна и острой, едкой уверенностью в том, что этот разговор его точно не обрадует. — Какая встреча.       Она не отвела взгляда, только приподняла бровь, слегка качнув запястьем, будто оценивая вес зажигалки в руке.       — Ты меня обыскала?       Пламя свечи дрогнуло, отбрасывая на стены живые, извивающиеся тени, и Ян смотрел, как огонёк отражается в серых, пронизывающих глазах, в которых не было ни капли раскаяния, зато было много чего другого. Насмешка. Самодовольство. Чистое, едкое удовлетворение от ситуации, в которой она чувствовала себя хозяйкой положения.       Она лениво покрутила его зажигалку между пальцами, словно взвешивая её на ладони, словно она была её, а не его, словно ей решать, когда и кому этот огонь зажигать.       — Ну-ну, Ян, неужели ты правда думаешь, что я настолько безрассудна? — Голос тянулся лениво, с лёгкой ленцой, с тем самым оттенком наглой уверенности, который Ян знал слишком хорошо. — Это же твоя коронка, не отбирай у меня мою.       Он не ответил сразу, только моргнул медленно, тяжело, и по его лицу пробежала едва заметная тень усмешки— глухая, циничная, выжатая сквозь ноющую боль в ребрах.       — Да уж, вижу, насколько ты осторожна. Лазишь по крышам в каблуках, шаришься по чужим карманам и сжираешь чужие припасы. Гениальная конспирация, Синклер. Аж завидую.       Она наклонила голову чуть набок, ухмыльнулась, чуть прищурившись, изучая его.       — Ты же знаешь, я всегда брала пример с лучших. Жаль только, что ты на этот титул уже давно не тянешь.       Она всё ещё умела попадать прямо в цель.       Свеча бросала дрожащие отсветы на потрёпанные стены, и Ян, наконец, заметил, где находится. Заброшенный дом. Не разрушенный, не сгоревший, не стёртый с лица земли, а именно заброшенный. Сухой, холодный, но… не открытый всем ветрам, не умирающий под натиском времени. Здесь было непривычно защищённо.       Чужая осторожность чувствовалась во всём — в аккуратно сложенных вещах в углу, в незажжённых свечах, расставленных по комнате, в том, что, несмотря на гнетущую тишину, здесь не было ощущение смертельной ловушки.       В глубине, в темноте, за старыми стеллажами, стоял генератор. Ян заметил его сразу. Старый, запылённый, но, судя по всему, рабочий. Вопросов становилось всё больше. Генератор означал электричество, а электричество — комфорт, которого здесь явно не было.       Она не включала его. Берегла запасы. Планировала остаться здесь надолго? Или просто не хотела лишний раз привлекать внимание?       Ян нахмурился. Осмотрелся ещё раз. И понял, что лежит на хирургическом столе. Холодная, идеально ровная поверхность под лопатками, чужая, неестественная, как в морге, как в операционной, как в том месте, куда ты попадаешь уже без шансов выбраться.       Мужчина медленно перевёл взгляд на Мэйв, которая, разумеется, просто сидела в кресле, перекинув ногу на ногу, наслаждаясь моментом.       Он сглотнул.       — Какого хрена, Мэйв? — Голос был хрипловат, но достаточно устойчив. Она бы почувствовала слабость, если бы она была. — Как ты притащила это сюда?       Она посмотрела на него, с тем же ленивым, слишком самодовольным выражением, будто он только что спросил, зачем ей нужен нож в бою.       И Ян уже заранее почувствовал приближение очередного сарказма.       — Серьёзно, Ян? Я спасаю твою задницу, тащу тебя чёрт знает откуда, ещё и хирургический стол притаскиваю, а ты даже “спасибо” не скажешь? Просто ужас. Ну, если честно, я просто сказала “пожалуйста”, и он сам сюда приполз. Видимо, у меня дар убеждения.       Свеча продолжала бросать дрожащие отсветы на стены, но теперь свет её был иным — живым, нервным, рваным, словно воздух в комнате сам напрягся, затаился, прислушиваясь к тому, что будет дальше. Ян смотрел, как Мэйв поднялась со своего места, не торопясь, с ленивой, почти небрежной грацией, той самой, что всегда раздражала его своей естественностью. Она двигалась, как человек, которому принадлежит всё вокруг — пространство, время, этот дом, даже сам он.       Развернувшись, она одним движением сбросила плащ, небрежно перекинув его через спинку стула, и ткань мягко осела, будто даже ей хотелось остаться свидетелем этого разговора. Затем, чуть приподняв подбородок, Мэйв закатала рукава, делая это с таким движением, как будто собиралась не просто подойти к генератору, а взяться за дело, которое точно испачкает ей руки.       Свеча переместилась в её пальцах, и Ян наблюдал, как она ставит её на край стола, словно позволяя пламени чуть податься к нему ближе, как свидетелю, как участнику их молчаливого напряжённого диалога. Она не смотрела на него. Просто подошла к генератору, наклонилась, и её пальцы легко скользнули по кнопкам, нажимая одну за другой. Тусклый свет прорезал темноту, наполнив комнату слабым электрическим мерцанием, разбежавшимся по стенам болезненными, дергающимися тенями. Ян чуть прищурился, привыкая к переменившемуся освещению, и ещё до того, как она заговорила, уже знал, что услышит.       — Десять минут, Ян.       Её голос оставался ленивым, расслабленным, но в этой ленивости было слишком много контроля, слишком много выверенной, ледяной точности, той самой, которой она пользовалась в бою.       — Пока у тебя есть свет, смотри, чем мне пришлось возиться, вытаскивая тебя. Но учти, бензин я на тебя больше тратить не буду. Так что постарайся не развалиться прямо сейчас.       Она развернулась, медленно, будто наслаждаясь тем, что сказала, и её взгляд лениво скользнул по нему, оценивающе, словно она ждала, какой именно из его нервов начнёт первым подёргиваться от раздражения. Ян молчал, стиснув зубы, наблюдая, как уголки её губ едва заметно подрагивают, складываясь в ту самую улыбку, которую он ненавидел больше всего — надменную, выверенную, не требующую слов, потому что всё, что нужно, уже было сказано.       Конечно. Конечно.       Только Мэйв могла спасать человека с такой непереносимой смесью искреннего раздражения и благородного подкупа.       Мэйв скользнула взглядом по его лицу, но долго на нём не задержалась — её интересовали не глаза, не выражение, не насмешка в уголках губ, а тело. Слишком знакомая механика, отточенная за годы работы — не смотреть, а сканировать, не просто разглядывать, а считывать информацию.       Она подошла ближе, небрежно присела на край стола, на котором он лежал, и, не спрашивая разрешения, легко и уверенно провела пальцами по его ребрам, чуть надавливая, проверяя реакцию. Не потому, что она сомневалась, что он жив, а потому что знала, что в какой-то момент он может этого уже не осознавать. Ян вздохнул, коротко, чуть сжав зубы, но ничего не сказал — он тоже привык к этому.       — Ну, давай посмотрим, что у нас тут… — пробормотала она, больше себе, чем ему, двигаясь методично, с той сосредоточенностью, в которой не было личного интереса, только дело.       Её пальцы осторожно прошлись по шее, ловя пульс. Ровный, устойчивый, но с лёгкими перебоями — обезвоживание, потеря крови. Далее — плечи, проверяя суставы, затем руки, от запястий до локтей, задерживаясь на бинтах. Пальцы слегка сжали его левое предплечье, и Ян почувствовал, как что-то неприятно кольнуло — не больно, но неприятно.       — Перегрузка тканей. Дегидратация. Вероятный гиповолемический шок, но ты всё ещё бодр — не думала, что у тебя такие резервы.       Голос был деловитым, как будто она обсуждала погоду, а не состояние человека, который, судя по всему, едва не сдох.       Пальцы скользнули ниже, чуть сильнее надавливая в районе рёбер. Два, нет, три подозрительных места. Возможно, трещины. Ян едва заметно напрягся, но не отдёрнулся, даже когда она чуть сильнее прижала, проверяя, насколько он близок к тому, чтобы сломаться.       — Рёбра — минимум две трещины, возможно, три. Без смещения, но если ты хоть раз неудачно выдохнешь, всё закончится по-другому.       Плавным движением, будто не замечая, что её пальцы всё ещё ощущают его напряжённые мышцы, Мэйв отстранилась, наклонив голову, словно прикидывая, стоит ли говорить ему что-то ещё или оставить его догадами мучиться самостоятельно.       Но, конечно, Мэйв никогда бы не упустила возможности сказать лишнего.       — В общем, ничего смертельного, но, знаешь, ты выглядишь так, будто прошёл через мясорубку и почему-то решил, что тебе это понравилось. Серьёзно, Ян, может, в следующий раз ты хотя бы притворишься, что ценишь свою жизнь? А то мне уже неловко таскать твою задницу от смерти к смерти, будто это моя работа.       Она оттолкнулась от стола, откидывая назад волосы, и скрестила руки на груди, давая ему возможность осмыслить всё услышанное.       Мэйв закончила осмотр, выпрямилась, скрестила руки на груди и сжала губы в задумчивости, словно прикидывая, стоит ли его сейчас добивать словами или оставить мучиться в тишине. Затем вдохнула, покачала головой и лениво выдала вердикт:       — Ну, поздравляю, ты ещё пригоден для жизни, но это пока. Если собираешься и дальше изображать из себя берсерка, мне придётся тебя просто оставить в следующий раз.       Ян молча смотрел на неё, ожидая чего-то более конкретного. Она закатила глаза, будто ей было невыразимо лень пояснять очевидные вещи, но всё же продолжила:       — Минимум два дня, прежде чем ты сможешь встать, не выглядя при этом, как воскресший мертвец. Три, если хочешь хоть немного прийти в себя. Неделя, если вдруг решишь пожить дольше, чем обычно. Сейчас у тебя обезвоживание, потеря крови и перегрузка мышц. Трещины в рёбрах — это вообще отдельная песня, если не хочешь, чтобы они пошли дальше, лучше особо не дыши и не рыпайся. Хотя… — она задумчиво посмотрела на него, с таким видом, словно действительно оценивала шансы, — в твоём случае это, кажется, уже привычка.       Ян не дрогнул, но угол его рта едва заметно дёрнулся в глухой ухмылке, не имеющей в себе ни капли веселья.       Мэйв же продолжала, не дав ему вставить ни слова:       — Так что, дорогой мой самоубийца, сиди тут. Я тебя вытаскивала не для того, чтобы ты сдох у меня под носом. Бензин я на тебя уже тратила, теперь твоя очередь потратить время на то, чтобы не развалиться раньше срока.       Она наклонилась чуть ближе, словно вбивая в него слова, словно проверяя, насколько он их усвоит.       — Два дня. Минимум. В противном случае, Ян, если ты решишь прямо сейчас встать и идти дальше, я просто свяжу тебя и оставлю здесь. Думаю, это будет справедливо.       Она разогнулась, выпрямилась, бросила на него ещё один, едва заметно оценивающий взгляд и склонила голову набок, изучая его реакцию.       Ян не ответил, только прикрыл глаза, глубоко вдохнув.       Два дня.       Как минимум.       Он ненавидел бездействие.       Когда тело наконец поддалось, а ощущение слабости уже не было столь удушающим, Ян поднялся. Его шаги были осторожны, выверены, но в них уже не было той мучительной нестабильности, что сковывала его ранее. Он прошёлся по дому, скользя взглядом по стенам, полу, предметам, которые будто застыли во времени, спрятав в себе чужие истории.       Заброшенная кухня. Пыль, слой которой никто не потрудился стереть, покрывала столешницу, но посуда на полках была аккуратно расставлена. Как будто никто не жил здесь годами, но кто-то всё же заботился о порядке. Холодильник был выключен, но в уголке стола стоял небольшой запас еды — консервы, несколько бутылок воды, аккуратно разложенные патроны, словно это были не боеприпасы, а повседневные вещи, которые здесь, в этом мире, казались более необходимыми, чем еда.       Ванная. Ян провёл рукой по стене, ощущая холод шершавой плитки, но его внимание привлекло не это. Вода.Тонкий звук капающей влаги, кристально чистые капли, скользящие по внутренней поверхности раковины. Он повернул кран. Вода шла медленно, но она была. Не мутная, не ржавая — кто-то явно позаботился о том, чтобы её можно было использовать.       Он задержался, изучая отражение в зеркале. Тусклый свет свечи отсвечивал в его глазах, очерчивая резкие черты, подчёркивая усталость в тёмных тенях под глазами. Он выглядел так, как и чувствовал себя — разбитым, но всё ещё стоящим.       Ещё один шаг — спальня. Двуспальная кровать. Большая, не пустая, но и не слишком личная. Чистая, аккуратно застеленная, но без намёка на уют. Ян скользнул взглядом по её поверхности, прикидывая, принадлежала ли она самой Мэйв или просто досталась ей случайно, как и этот дом.       На мгновение он почувствовал желание спросить: одна ли она здесь живёт?       Но едва вопрос родился в мыслях, он тут же его убил.       Не хватало ещё лезть в прошлое, раскапывать то, что давно следовало оставить в холодной, промёрзшей земле.       Все эти дни Ян почти не разговаривал с Мэйв. Не потому что ему нечего было сказать. Не потому что он не знал, что спросить. Он просто не хотел.       Не хотел слышать её голос, в котором по-прежнему скользили те же ледяные нотки сарказма. Не хотел видеть, как легко она двигается, как будто всё происходящее — всего лишь очередной эпизод в её жизни, не стоящий особого внимания. Не хотел снова вспоминать, кем она была для него когда-то и что от этого осталось теперь.       Он не спрашивал, чем она занималась всё это время. Не интересовался, как она выжила, с кем сталкивалась, какие битвы вела и какие потеряла. Не рвал на себе старые раны, потому что знал, что если копнуть глубже, от них останется только кровавое месиво. Когда Мэйв уходила, исчезая в темноте заброшенного города, он не спрашивал, куда именно она направляется. Когда она возвращалась с едой, Ян не уточнял, каким образом ей удавалось находить провизию там, где у других уже не осталось бы шансов. Он просто принимал её молча, словно это был ещё один неизменный факт их странного, вывернутого сожительства.       Но одно он всё же не мог не замечать.       Она всё так же носила эту блядскую обувь.       Высокие, тяжёлые, чуть массивные ботинки с каблуком, в которых она не просто умудрялась не ломать ноги, но ещё и сражалась с нечистью так, будто они были для неё удобнее, чем у любого другого — боевые тактические ботинки.       Каждый раз, когда Мэйв входила в дом, его взгляд непроизвольно скользил вниз, к этим проклятым каблукам, и он снова задавался вопросом, который не осмеливался задать вслух.       Какого хрена?       Но спрашивать было бессмысленно. Он знал, что её ответ был бы таким же, как всегда. Насмешливым.       Полным язвительного самодовольства.       И чертовски убедительным.       Она вернулась позже обычного, когда он уже собирался выйти из дома, не из-за беспокойства, конечно же, а потому, что стены начинали давить, воздух становился тяжёлым, а ощущение замкнутого пространства пробуждало в нём то самое первобытное раздражение, от которого невозможно избавиться, когда ты привык быть в движении. Он знал этот город на ощупь, знал, какие места обходить стороной, знал, когда выходить и когда оставаться в тени, но не привык сидеть в четырёх стенах дольше, чем это было необходимо.       Но стоило ему только стянуть с себя остатки бинтов, готовясь к выходу, как шаги у двери заставили его замереть, а через секунду она уже стояла на пороге, непринуждённо, легко, так, будто и не пересекала только что чёртов ад, будто для неё это была не смертельная схватка с нечистью, а обычная прогулка. Уверенная в себе, холодная, до тошноты знакомая. Он собирался сказать что-то, но она опередила его, бросив короткий, как удар ножа, вопрос:       — Ян, а за что ты меня ненавидишь?       Фраза прозвучала слишком спокойно, без нажима, в её голосе скользила привычная ленцой окрашенная ирония, но Ян сразу понял — этот вопрос не был праздным. Мэйв никогда не спрашивала просто так. Она стояла, лениво опираясь плечом о дверной косяк, скрестив руки, и в этом жесте было что-то тщательно продуманное, намеренно расслабленное, будто она небрежно бросила кубик, но уже знала, какая грань выпадет. Ян смотрел на неё, не отвечая, и впервые за долгое время позволил себе задуматься над этим вопросом.       За что?       За то, что ушла, едва выдалась возможность?       За то, что всегда держалась так, будто стояла выше него, будто знала что-то, чего он не понимал, но чего, чёрт возьми, хотелось понять?       За то, что была единственной, кого он когда-либо любил, но в итоге всё равно оставила его, как и все остальные?       Память болезненно царапнула по внутренностям, оставляя за собой размытые, но от этого не менее острые вспышки прошлого — её голос, её смех, её взгляд, тот самый, который был не просто внимательным, а разгадывающим, будто она знала, что он скажет, ещё до того, как он откроет рот. Ян никогда не был человеком, нуждающимся в ком-то, он никогда не искал привязанностей, никогда не видел в людях ничего, кроме союзников по обстоятельствам. Но она была единственной, кто зашёл дальше.       А потом ушла.       Он сказал себе тогда, что это ничего не значит, что так даже лучше, что её отсутствие никак не должно его волновать.       Но сейчас, когда она стояла перед ним, смотрела с лёгкой ухмылкой, будто ей было всё равно, но на самом деле не было, это чёртово прошлое возвращалось обратно. Она ждала.       Её голос всё ещё висел в воздухе, тягучий, въедливый, словно врезавшийся в сознание крючок, от которого невозможно избавиться. Ян не знал, что сказать, и в этом был весь он. Он не любил слова, не любил копаться в себе, не любил давать волю мыслям, которые давно следовало похоронить. Слова ничего не меняли. Они не могли изменить того, что было, и уж точно не могли изменить того, что есть сейчас.       Но он знал, что она уже видит ответ.       Она всегда всё видела.       Он отвёл взгляд, стиснул челюсть, шагнул мимо неё, не ответив ни слова. И знал, что она ухмыльнулась ему в спину.       Она всегда ухмылялась, когда выигрывала.       Он помнил её в своих руках, помнил, как когда-то его пальцы скользили по её коже, по этим линиям, изгибам, запечатлевшимся в памяти так ярко, будто выжженные на внутренней стороне век. Вспоминал, как когда-то, в той далёкой жизни, его руки ещё могли что-то чувствовать. Как касался её, ощущая под кончиками пальцев тепло, лёгкие напряжения мышц, биение пульса на тонкой коже запястья. Как вдыхал её запах, смешанный с ночной прохладой, с чем-то терпким, что всегда оставалось на ней после долгих ночей учебы — может, дым, может, металл, может, её собственный запах, смешанный с лёгкими нотами духов, которые когда-то были её отличительным знаком.       Он помнил её глаза — тёмные, глубокие, в которых отражался свет так, как отражается в лезвии ножа. Когда-то в этих глазах было что-то другое — что-то мягкое, что-то, что грело его даже тогда, когда в этом проклятом мире уже не осталось ничего тёплого. Он помнил, как смотрел в них, как утопал в этом взгляде, как находил в нём нечто, что даже не пытался объяснить. Какого чёрта он это помнил? Он пытался вычеркнуть это тысячу раз. Стирал, раз за разом, заполнял голову другими мыслями, выбивал память ударами, болью, отрешённостью, но это возвращалось, как самый навязчивый кошмар.       Он помнил её губы. Помнил их вкус — чуть солоноватый, чуть горьковатый, но настоящий, живой, полный чего-то, что он тогда не успел оценить. Помнил, как они дрожали под его, как её дыхание смешивалось с его собственным, как её пальцы сжимались у него на шее, в волосах, на ключицах. Помнил, как её тело прижималось к нему в этом безумном, захлебывающемся порыве, как горячие выдохи оставляли следы на его коже, как в её прикосновениях не было ни тени сомнения.       Какого чёрта он это помнил?       Он не знал. Не знал, почему воспоминания всё ещё жили в нём, почему не стирались, почему продолжали глодать изнутри, хотя прошли годы, хотя он должен был забыть, должен был не думать, должен был перестать чувствовать это в каждом её слове, в каждом взгляде, в каждом чертовом движении.       Он помнил, как она пахла — тёплым древесным дымом, чем-то слегка терпким, чем-то, что когда-то было связано для него с домом, хотя у него никогда не было дома. Теперь этот запах был другим. Теперь в нём сквозила кровь, металл, застарелая гарь, та самая отрешённость, что остаётся у людей, слишком долго живущих среди смерти.       Ему казалось, что он помнит даже звуки.       Тонкие, едва различимые, которые никто бы не запомнил, но которые врезались в его череп, потому что когда-то они были для него важны. Как звучали её шаги, как они изменялись в зависимости от её настроения — стремительные, чёткие, когда она злилась; лёгкие, почти неслышные, когда она что-то замышляла; расслабленные, но уверенные, когда чувствовала себя в безопасности. Теперь в этих шагах не осталось ничего, кроме хищной грации, той, что бывает у людей, которые давно перестали доверять окружающему миру.       Он пытался забыть. Чёрт подери, он пытался столько раз. Но память — сука. Осталось ли что-то от той Мэйв в женщине, что стояла перед ним сейчас? В этой ухмылке, в этом взгляд, в этом голосе, источающем яд? Осталось ли что-то от той, что когда-то смотрела на него иначе, что целовала его иначе, что касалась его так, как не касался никто?       Нет.       Она умерла тогда, когда развернулась и ушла.       Теперь перед ним стояла другая женщина.       Та, что выбрала уйти.