Часть 2

Ян оправился быстро. Это не было чем-то неожиданным — он всегда восстанавливался быстрее других. Его тело знало, что значит выживать, знало, как зашивать себя заново, как затягивать раны, как оставлять от боли только смутные воспоминания. Кожа отродий помогала. Он знал это слишком хорошо, знал, как тонкие лоскуты чужой плоти становились частью его собственной, как срастались с ранами, закрывая их там, где человеческое тело уже не могло справляться. Он научился этому давно. Пришивал, зашивал, соединял в себе что-то человеческое с чем-то, что давным-давно перестало быть живым, но по-прежнему могло служить. Синклер это знала. Потому что она была такой же. Когда-то он думал, что это невозможно. Что никто, кроме него, не решится на подобное. Но она решилась. А потом превзошла его. Ян видел это. Видел, как её тело стало сильнее, как шрамы, которые должны были оставаться, исчезали, оставляя после себя только тонкие линии, почти незаметные на её коже. Видел, как она двигалась быстрее, как её рефлексы стали острее, как боль больше не останавливала её, как любая рана заживала так, будто никогда не существовала. Учитель, который думал, что останется единственным в своём роде, вдруг понял, что ученик давно обогнал его. И это его раздражало. Раздражало до чёрта, до тошноты, до скрежета зубов, потому что он не знал, когда именно это произошло. Но теперь, смотря на неё, он видел не просто Мэйв. Он видел себя. Когда он собрался уходить, натянул плащ, привычно застёгивая ремни на автомате, забрал маску, чувствуя её холодный, шероховатый металл в пальцах, и, что немаловажно, вытянул из её рук свою зажигалку, не забыв одарить Мэйв мрачным взглядом, на который она лишь лениво повела бровью, не собираясь даже притворяться расстроенной. Она его отпускала. Нет, точнее не так. Она позволяла ему уйти. Но Ян знал её достаточно хорошо, чтобы не обманываться этим. Она не из тех, кто просто позволяет кому-то уйти без каких-либо условий. Её мир был миром тщательно продуманных решений, холодных расчётов, правил, которые она устанавливала сама. И он видел это по тому, как в её глазах, в этом хитром, насмешливом взгляде уже читалась готовность озвучить свои условия. — Значит, уходишь, — произнесла она, и в её голосе не было разочарования, только странное, ленивое удовлетворение, будто всё шло ровно так, как она планировала. Ян не ответил, лишь продолжил поправлять ремень на плече, заранее зная, что сейчас прозвучит ещё что-то. — Тогда покажешь мне, где ты остановился, — добавила она с той беззаботностью, за которой пряталось неоспоримое требование. Он остановился. Приподнял голову, чуть сощурил глаза, внимательно вглядываясь в её лицо, пытаясь уловить, что именно она задумала, но, как и всегда, Мэйв оставалась закрытой книгой, в которой только она решала, какие страницы раскрывать. — С какой стати? — Его голос был низким, хрипловатым, пропитанный сухим раздражением. — С той стати, что мне это нужно, — пожала плечами она, делая пару шагов в сторону, словно уже была уверена, что он согласится. И тогда, как будто решив добавить лишний удар, она небрежно добавила: — Ну и, конечно же, не могла не поинтересоваться, как там Дмитрий. Она нарочито выделила имя, произнося его с той тягучей, почти небрежной интонацией, в которой Ян уловил намеренно подогретую насмешку, слишком личную, слишком знающую. Чёрт бы её побрал. Она знала. Она всегда знала. Ян стиснул зубы, чувствуя, как по позвоночнику пробежало раздражающее, почти колючее чувство, похожее на злость, но с примесью чего-то ещё — чего-то, что ему не хотелось признавать. Она знала Дмитрия не хуже, чем он сам. Ян опустился в кресло, чуть откинувшись назад, спиной впиваясь в прохладную обивку, и на мгновение позволил себе задержать взгляд на ней — пристальный, тяжёлый, оценивающий, почти изучающий. Он намеренно не сводил глаз, не моргал, пытаясь увидеть хоть что-то за этой маской невозмутимости, выискивая в её чертах что-то знакомое, что-то, что могло бы напомнить, что перед ним всё ещё стоит та самая Мэйв, а не только её оболочка, выцветшая, потерявшая оттенки той, что он помнил. Но, чёрт подери, он ничего не находил. Она сидела напротив него, выпрямившись, сложив ногу на ногу, как будто демонстративно показывая, что ей плевать на его попытки что-то в ней разглядеть. В её взгляде не было вызова, в её позе не было намеренной дерзости — она просто не видела в нём угрозы. Не боялась. Не уважала. И это резало сильнее, чем любой нож. Они говорили, двигались, дышали в одном пространстве, но их разделяло что-то огромное, непреодолимое, давящее. Глухое, глубокое, тяжёлое, как старая рана, что не зажила до конца. Оно зависло между ними, пропитанное годами молчания, замалчивания, недосказанности, всего того, что должно было случиться, но не случилось. Она его забыла. Развернулась, ушла, оставила в прошлом, где он превратился в тень, в призрак, в воспоминание, которому не место в её новой жизни. Но он? Нет. Он знал это с первого взгляда, с первого удара её слов, с первого ленивого движения её руки, когда она скользнула пальцами по зажигалке, так же легко, как когда-то скользила ими по его коже. Всё это время он убеждал себя, что всё прошло, что он не помнит её прикосновений, что забыл, как ощущалась её кожа, как пахли её волосы, как звучал её смех в те редкие моменты, когда она смеялась искренне, а не с той язвительной насмешкой, с которой говорила теперь. Но стоило ей оказаться так близко, стоило ему снова оказаться в её мире, пусть и ненадолго, стоило этому грёбаному голосу снова проникнуть в его сознание, и он осознал, что память никогда никуда не уходила. Чёртова Синклер. Он помнил. Помнил, как его руки касались её тела, тогда, когда они ещё могли чувствовать, помнил, как ощущал её под пальцами, тёплую, живую, настоящую, и он тогда даже не осознавал, что может когда-то этого лишиться. Помнил её губы. Помнил, как они дрожали под его, как в её движениях не было ни капли сомнения, как её пальцы впивались в его волосы, его плечи, его шею, оставляя на коже следы, которые он тогда не придавал значения, потому что был уверен — она не уйдёт. Какой же он был идиот. Теперь, глядя на неё, он видел только холод. Глаза больше не светились теплом, в них больше не было того скрытого, невысказанного, что связывало их раньше. Осталась только сталь, только ледяная насмешка, только тонкая, ядовитая игра, в которую она играла так же безупречно, как когда-то играла с его чувствами. И он ненавидел себя за то, что всё ещё хотел её. Ненавидел за это притяжение, за эту зависимость, за эту грёбаную слабость, от которой не мог избавиться, как бы ни пытался. Он тянулся к ней, как мотылёк к свету, с той лишь разницей, что Мэйв никогда не была светом. Она была тьмой. Глухой, бездонной, беспросветной тьмой, которая поглощала и не отпускала. Но, может, он сам этого и хотел? Может, ему всегда нравились женщины, которые ломали его, выжигали изнутри, вырывали из него всё, оставляя за собой только руины? Может, он сам выбирал таких, кого не мог контролировать, тех, кто смотрел на него сверху вниз, с этой проклятой снисходительностью, кто считал его чем-то малозначительным, но при этом всё равно держал на коротком поводке? Может, он просто склонен к тому, чтобы тянуться к властным, абьюзивным, разрушающим его женщинам? В этом был смысл. К Лэйн его влекло так же. Она достала сигарету — его сигарету, конечно же, — закурила с ленивым, неторопливым движением, поднеся ко рту чужой табак, словно он всегда принадлежал ей. Ян наблюдал за этим жестом со смесью усталости и нарастающего раздражения, но ещё больше его выбесило то, что зажигалка была уже другая. В кармане его плаща явно была не его пачка. Он сунул туда руку, нащупал только пустоту, и холодная волна глухой ярости прошлась по позвоночнику. Пачки не было. Чёртова Мэйв. Он резко поднял взгляд, впиваясь в неё глазами, в которых уже читалось нехорошее предупреждение, но она только усмехнулась, выдохнув тонкую струйку дыма, не отводя глаз, полностью уверенная в том, что делает. Она наслаждалась этим, позволяла себе слишком многое, и, чёрт подери, это только бесило сильнее. — Ты не куришь, — голос был низким, сухим, почти рваным от сдерживаемого раздражения. Она медленно, с напускной ленцой наклонила голову набок, глядя на него, как на существо, которое её одновременно забавляет и вызывает скуку. — А ты не даёшь себя бросить, — протянула она в ответ, с тягучей приторностью, делая ещё одну затяжку, слишком глубокую, слишком наигранную, словно табак был ей в удовольствие. Чистая провокация. Ян не выдержал. Рывком дёрнулся вперёд и выдернул сигарету прямо из её зубов, резко, быстро, прежде чем она успела среагировать. В пальцах осталась только тёплая бумага, пропитанная её запахом, её прикосновением, и он сам не понял, зачем сделал это. Чёрт. Это было не просто глупо, это было чертовски глупо. Мэйв замерла. На долю секунды в её глазах мелькнуло лёгкое удивление, но она тут же выпрямилась, выдохнула остаток дыма, и её взгляд сузился, став тем самым опасным, ленивым, хищным, от которого у него внутри что-то сжималось. Её губы медленно, слишком плавно растянулись в ядовито-сладкой ухмылке, и Ян понял, что сейчас пожалеет. — Так вот какой у тебя теперь фетиш, Ян? — её голос скользнул по воздуху, тёплый, чуть приторный, медленно, словно она смаковала каждое слово, оттягивая удовольствие. Она наклонила голову чуть вбок, разглядывая его, как нечто особенно интересное, но глубоко бесполезное. — Выдёргивать у женщин сигареты изо рта? Что дальше, будешь вырывать бокал из моей руки, если мне вдруг захочется выпить? Голос был бархатистым, почти ласковым, но Ян знал этот тон, он был до тошноты ядовитым. Он сжал сигарету между пальцев, хруст бумаги поддался под его хваткой, но Мэйв, конечно же, не дала ему просто переварить ситуацию. Она щурилась, наблюдая за каждым его движением, а потом медленно, почти задумчиво добавила: — Или, может, ты просто ревнуешь? Он почувствовал, как дёрнулся уголок его губ. Она наслаждалась этим. Наслаждалась его злостью, его молчанием, тем, что она опять держала контроль. — Всё-таки не хочешь, чтобы я брала в рот что-то, что не принадлежит тебе? Её взгляд был слишком прямым, слишком чёртовски уверенным, а ухмылка только расширилась, когда Ян коротко и зло выдохнул через нос, хрустнув суставами пальцев. Она прекрасно знала, какие кнопки нажимать. Он медленно выдохнул, сквозь зубы, чувствуя, как раздражение вспыхивает внутри, заполняет каждую клетку, растягивается в груди колючим, неприятным комом, но он не дал ему прорваться наружу, не дал ей ещё одной причины насладиться этим зрелищем. Мэйв смотрела прямо в его глаза, прямо в самое ебучее нутро, дерзко, самодовольно, с той ленивой, бьющей в самое больное самоуверенностью, которой, казалось, у неё было в избытке. Чёртова Мэйв. — Заткнись, Мэйв. — Голос был низким, сдавленным, хриплым, но не от усталости, нет. От злости. — Ты не такая. Она чуть вскинула брови, ухмыльнулась, будто он сказал что-то забавное, а потом, конечно же, медленно, с непереносимой тягучестью, склонила голову набок, разглядывая его, как полный идиотизм, представший перед её глазами. — А какая я, Ян? — голос её был тихим, обволакивающим, тёплым, но, чёрт бы её побрал, до до тошноты ядовитым. Она откинулась на спинку стула, развалилась, грациозно закинув ногу на ногу, вытянула руки, скрестила их на груди и, глядя на него с выражением глубокой, непробиваемой, бездонной насмешки, заговорила. — О, прости, должно быть, я забыла, что ты тут у нас эксперт по великой, непостижимой сути Мэйв Синклер. Очевидно, ты знаешь меня лучше, чем я сама, поэтому, пожалуйста, просвети. Какая же я, Ян? Может, нежная и ранимая девочка, которая когда-то вздыхала по тебе в коридорах, строя в голове воздушные замки? Или твоя преданная тень, которая всегда стояла за спиной, ожидая, когда ты снизойдёшь до того, чтобы обратить на неё взгляд? Или, может, я просто добропорядочная, честная гражданка, которая просыпается каждое утро, делая мир чуточку лучше, не забывая при этом с молитвой вспоминать твой грёбаный вклад в моё воспитание? Она склонилась вперёд, впиваясь взглядом, чуть прищурившись, а затем с медленной, почти осязаемой насмешкой выдохнула: — Какая я, Ян? Твоя? Или та, которая, по твоему мнению, должна была с тобой остаться? Её губы дрогнули в ухмылке, уголки глаз чуть приподнялись, и Ян почувствовал, как внутри всё сжалось, как кровь вскипает, как всё в нём требует встать, сделать что-то, заставить её заткнуться. Но Мэйв, конечно же, не собиралась останавливаться. — Потому что если ты вдруг решил, что я должна была хранить тебе верность, клясться в вечной любви и воскрешать твой блеклый образ в своих снах, страдая и тоскуя, то, пожалуйста, позволь мне тебя разочаровать. Потому что, Ян, ты — не центр моей грёбаной вселенной. Ты даже не её часть. Ты просто призрак, напоминание, эхо старых дней, о которых я, будь у меня хоть капля удачи, давно бы забыла. Она снова выпрямилась, чуть откинулась назад, дерзко, спокойно, расслабленно, словно этот разговор для неё был не больше, чем случайный обмен любезностями. — Но, судя по твоему лицу, ты, кажется, не можешь сказать того же обо мне. Его пальцы непроизвольно сжались в кулак, ногти врезались в кожу, но Ян даже не заметил этого. Его дыхание стало чуть глубже, тяжелее, как у зверя, которого загнали в угол. Он чувствовал, как закипает внутри злость,как она растекается по телу, как сжигает его изнутри, но он знал, что это бесполезно. Мэйв была чертовски права, и именно это бесило сильнее всего. Как бы ему хотелось разглядеть в ней ту, прежнюю Мэйв, ту, что он помнил, но какие бы усилия он ни прилагал — он не мог. Она умерла, испарилась, исчезла в тот момент, когда развернулась и ушла. Осталось только это. Это насмешливое, язвительное, хищное создание, которое сидело перед ним, которое смотрело на него с откровенным удовольствием, которое понимало его лучше, чем он сам. Он чуть наклонился вперёд, впиваясь в неё взглядом, сухим, острым, пустым от эмоций, и медленно, сдавленно выдал: — Зачем тебе идти со мной на базу? Он видел, как по её лицу пробежала тень ухмылки, как блеснул её взгляд, как она уже знала, что скажет. — Ян, Ян… — она протянула его имя с ленцой, чуть наклонила голову, её глаза опасно сузились, а на губах заиграла самодовольная ухмылка. — Хочу осесть и быть полезной. Ты думаешь, что я на это не способна? Она резко выпрямилась, села ровно, легко, как королева, готовящаяся объявить свой приговор. — Давай-ка разберёмся, что у нас тут есть. Охотница? Да, спасибо, знаю, как воткнуть лезвие в глотку твари, чтобы она не дёргалась. Лазутчица? Честно, Ян, ты же сам видел, как я перемещаюсь. Я могу пробраться в любое место и выйти оттуда с чем угодно, включая твои нервы. Её голос стал быстрее, увереннее, и Ян понял, что она просто развлекается. — Оружие? Да, я его знаю. Знаешь, как? Лучше, чем ты. Да, да, можешь не корчить эту мрачную рожу, но мне хватит одного взгляда, чтобы сказать, когда твой пистолет заедает. Первая помощь? Если тебя ранят, угадай, кто тебя заштопает? Да, Ян, конечно, ты сам, с помощью крови отродий и чистой ненависти. Но если не хочешь подыхать в какой-нибудь мокрой канаве, лучше уж доверься мне. Она сложила руки на груди, её улыбка стала хищной, почти безжалостной. — Контакты? Да, Ян, у меня есть контакты. Люди, которые что-то знают. Люди, которых тебе никогда не позволят увидеть. Люди, которые не доверят информацию тебе, но доверят мне. И вот тут самое интересное. Она чуть подалась вперёд, её взгляд вспыхнул дерзостью, безрассудством, чёртовым превосходством. — Если я захочу, я смогу стать самым ценным человеком в твоём чёртовом отряде. И что самое забавное — тебе придётся это признать. Поверь, Димочка будет очень рад моему появлению. А вообще… кто сказал, что я останусь? Может, просто хочу посмотреть и оценить обстановку. Ян молчал. А она смотрела прямо в него, в упор, не мигая, смеясь глазами. Ян молчал. Он должен был сказать что-то, хоть что-то. Разбить её чёртово самодовольство, заткнуть её, сказать ей, что она не нужна, что на базе таких, как она, не ждут, что ей там не место. Но, чёрт возьми, он не мог. Потому что каждая её фраза — правда. Потому что Мэйв всегда была чертовски хороша в том, что делала. Потому что, как бы он ни злился, он не мог не признать: если кто и способен выжить в этом грёбаном аду, то это она. А она чувствовала это. Видела. Наблюдала, как его лицо остаётся таким же хмурым, но глаза едва заметно приближаются к поражению. Ян не умел врать, особенно ей. Она видела в нём все трещины, даже если он сам предпочитал считать себя монолитом. И, разумеется, она не остановилась. — О, и ещё кое-что, — Мэйв с ленивой грацией перекинула ногу на ногу, устроившись удобнее, и Ян понял: она приготовила последнюю пулю. — Военный хирург. Она выдержала паузу, глядя на него с чистым, сконцентрированным удовольствием. — Забыл, да? Я думала, ты помнишь, Янчик. Неужели весь твой мозг теперь забит отродьями? Он сжал зубы. — Как там у вас на базе? — она сделала вид, что размышляет, на мгновение опустив взгляд, будто ей вообще неважен его ответ. — Лекарств нет, хирургов почти не осталось, каждый второй ранен, и швы приходится зашивать грязными нитками, если повезёт их вообще найти. Она наклонилась вперёд, и в её голосе появилась откровенная насмешка, под которой скрывалась неприкрытая уверенность, с которой она всегда говорила правду. — Ну так вот, Ян. Я умею это делать чисто. И без вопросов. Без лишних слов, без эмоций, без твоего тупого геройства, когда ты пытаешься кого-то вытащить, но не умеешь даже затянуть проклятый узел. Её губы чуть дрогнули в едва заметной улыбке, но Ян её знал — это не было улыбкой. Это был выстрел. — Помнишь, кто тебя зашивал в последний раз? Он помнил. Чёрт. Он помнил запах антисептика, её руки в латексных перчатках, голос, ленивый и сосредоточенный, пока она промывала рану. Он помнил её дыхание у своего уха, помнил, как чёртово тихо было в тот момент, как гулко билось его собственное сердце. Он помнил, как она проводила иглой сквозь кожу, будто это была просто очередная рутинная операция, без дрожи в пальцах, без нервов, без лишних движений. Она медленно, с напускной расслабленностью, выпрямилась. — Так что нет, Ян, я не бесполезна. Ты можешь сколько угодно корчить из себя самого сурового ублюдка в этом грёбаном городе, но мы оба знаем, что на базе меня не просто пустят. Меня там захотят оставить. Она откинулась назад, поигрывая запонкой на рукаве, её движения были лёгкими, изящными, но в каждом чувствовалась безоговорочная уверенность, что она уже выиграла. Ян ненавидел её за это, за это чертово самодовольство, за то, что каждый её чёртов аргумент был чётким, выверенным и, что хуже всего, правдивым. Она смотрела прямо на него, прямо в самую суть его раздражения, с усмешкой в уголках губ, с лёгким прищуром, с тем самым выражением лица, от которого у него всегда сжимались кулаки, и от которого он всегда хотел отвернуться, потому что оно застревало в памяти, как загнанный под кожу осколок. — И самое смешное, Ян… — она чуть склонила голову набок, разглядывая его взглядом, от которого хотелось врезать кулаком в стену. — Ты будешь первым, кто это признает. *** Дорога до «Адама» была долгой, но не для неё. Мэйв знала эти тропы, как будто держала их перед глазами, напечатанными на собственной сетчатке. Не ошибалась, не останавливалась, не теряла ни секунды, словно уже много раз проделывала этот маршрут. Ян чувствовал, как его раздражение нарастает с каждым преодолённым километром. Если бы он шёл своим путём, дорога заняла бы шесть часов, если не больше. С ней — четыре. Снова проиграл. И не кому попало — ей. Это бесило. Грызло изнутри. Потому что он был охотником, чертовым следопытом, человеком, который всегда знал, как добраться до цели быстрее, чем кто-либо другой. Он шёл по запаху, по интуиции, по срезам в городских руинах. Но Мэйв… Мэйв не просто знала путь — она понимала местность так, как никто другой. Он не спрашивал, откуда. Знал, что не получит ответа. Она шагала впереди, лёгкая, уверенная, почти бесшумная. Разве что иногда каблук её ботинок ударялся о камень, выдавая присутствие там, где всё остальное было скрыто под чёртовой пеленой ночи. Ян поймал себя на том, что даже этот звук начинал раздражать. Когда впереди показались границы «Адама», он замедлил шаг, почувствовав, как лёгкое ощущение тревоги пробежалось по позвоночнику. — Ты в курсе, что нас могут сразу расстрелять? — пробормотал он, наконец прерывая молчание, которое длилось большую часть пути. Мэйв даже не замедлилась. — Ой, Ян, какие глупости, — её голос был всё таким же ленивым, насмешливым, с той самой тянущейся ноткой, которая всегда его раздражала. — Они же твои друзья. Или как ты там их называешь? «Отряд»? Ян медленно выдохнул, сдерживая раздражение, когда Мэйв с тем же самодовольным выражением на лице скользнула вперёд, словно её ничуть не волновало, что на неё уже навелись стволы с крепостной стены. — Отряд — это не вся база, Синклер, — пробормотал он, чуть понизив голос, чтобы её лёгкая самоуверенность не заразила его с головой. — Охранники не знают меня в лицо. Она чуть склонила голову, бросая на него короткий, насмешливый взгляд, прежде чем ухмыльнуться, как будто он только что сказал что-то до смешного нелепое. — Смотри, Янчик, покажу мастер-класс. И прежде чем он успел что-либо возразить, она двинулась вперёд. Почти мгновенно оружие в руках ближайшего охранника вздрогнуло, и Ян почувствовал, как ситуация натягивается, как струна, готовая лопнуть. На стенах, чуть выше, несколько человек тоже навели стволы, и он выругался про себя. Но Мэйв, разумеется, и бровью не повела. — Я бы предложила вам опустить оружие, но, честно говоря, — её голос потянулся мягко, почти игриво, но в нём чувствовалась холодная сталь, — мне совершенно плевать. Она не дала охранникам времени на реакцию, шагнув чуть ближе, словно ей было глубоко наплевать на угрозу. — Позови мне Дмитрия. Или Донован. Охранник колебался. Ян видел это по тому, как чуть дрогнула рука, по тому, как глаза пробежались по её лицу, скользнули к его фигуре, как внутренний конфликт зашевелился в голове, взвешивая риски. — Кто вы такие? — наконец прозвучало ожидаемое. Мэйв вздохнула, картинно устало. — Девочка, которая может заставить тебя очень быстро пожалеть, что ты тратишь моё время. Охранник поджал губы, не сводя с неё глаз. — Обыскать. Ян увидел, как пальцы Мэйв дрогнули в такт сдерживаемому смеху, но она молча вытянула руки в стороны, позволяя мужчине провести по её одежде, задержаться на ремне, проверить карманы. Ян знал, что у неё, скорее всего, был припрятан нож, но охранник явно не был достаточно хорош, чтобы его найти. Всё заняло не больше минуты. Затем мужчина коротко кивнул и что-то передал по рации. Мэйв медленно развернулась, ухмыляясь, и Ян не успел приготовиться к тому, что она сделает дальше. Она подмигнула ему. Легко, нагло, дерзко. Как будто это был не вооружённый пост, не база, готовая открыть по ним огонь, а просто очередной бар, в котором она снова выиграла ставку. Ян скептически посмотрел на неё, чувствуя, как раздражение поднимается медленно, но уверенно, растекаясь по жилам ледяным недоверием. Всё это — слишком легко. Слишком. Она двигалась по этому миру так, словно он был написан для неё, словно правила, что работали для всех, её не касались. Как будто ей просто выдавали сценарий заранее, позволяя всегда находиться на шаг впереди, выигрывать, выкручиваться, выходить сухой из воды, пока все остальные утопали в крови и грязи. Она была словно книжный персонаж, вырванный из реалистичного сюжета и брошенный в его серый, жестокий мир. Главная героиня. С той самой прокачанной удачей, даром убеждения, сверхчеловеческими навыками, способностью говорить так, чтобы даже самые преданные делу люди начинали колебаться. Как будто у неё был какой-то чит-код, активирующий победу ещё до того, как игра началась. Ходячее чёртово книжное клише. Ян бы засмеялся, если бы ему не было так противно. Потому что он знал, какой ценой даются победы. Знал, как мир ломает тех, кто слишком уверен в себе, как земля под ногами становится зыбкой, если встать на неё без сомнений. Он сам столько раз падал, столько раз приходил в себя с ранами, которые не заживали. И вот стоит она. Лёгкая. Невозмутимая. Непробиваемая. Он смотрел на неё и почти чувствовал, как внутри клокочет вопрос, требующий ответа: “Кем ты стала, Мэйв? И сколько из тебя настоящей осталось?” Ворота раздвигались медленно, с тяжёлым, металлическим скрежетом, от которого по позвоночнику пробегал тонкий холодок. Ян знал, кто будет стоять по ту сторону, не нужно было гадать. Дмитрий. И не один. За его плечом, чуть поодаль, но достаточно близко, чтобы чувствовать себя частью единого целого, стояли Лэйн и Лестер. Они не выглядели настороженно, не пытались демонстрировать силу или защиту, нет — их лица были другими. Скорее заинтересованными, чем напряжёнными. Заинтересованными в Мэйв. Именно это заставило Яна затаить дыхание. Дмитрий изменился в лице тысячу раз, прежде чем его губы дрогнули в той самой искренней, до зубовного скрежета чуждой Янчику улыбке, которой он не видел никогда. Никогда. Человек, который годами смотрел на всех с выражением мрачного одобрения или ледяного безразличия, сейчас выглядел так, словно перед ним не просто старый знакомый, а кто-то, чьё появление сметало на своём пути остатки того чертового льда, что был неотъемлемой частью его души. И тогда Дмитрий шагнул вперёд. Не просто шагнул — кинулся. Как котёнок, который нашёл хозяйку после недельного скитания. Как человек, что потерялся в темноте и внезапно нашёл огонёк, ведущий его домой. Он не просто приблизился, не просто склонил голову в знак признания, не просто хмыкнул, как делал всегда — он обнял её. Ян стоял неподвижно, чувствуя, как его внутренности скручиваются в тугой, болезненный комок. Он смотрел на своего старого друга, своего чёртового брата по крови и огню, который все эти годы был для него чем-то вроде единственного живого человека среди мёртвых. Дмитрий никогда не позволял себе такого. Никогда не терял самообладания, не раскрывался так открыто, не улыбался. Но сейчас он держал её в своих объятиях так, словно боялся снова потерять. Не Яна. Ее. Ян чувствовал, как всё внутри сжимается от этого тошнотворного осознания. Он даже не мог сказать, что именно причиняло большее отвращение: сама картина или его собственная реакция на неё. Дмитрий не посмотрел на него так. Не дал ни намёка на радость от встречи. Только короткий, изучающий взгляд исподлобья, острый, недоверчивый, словно Ян был здесь чужим, словно они не знали друг друга всю жизнь. Но Мэйв… Мэйв он держал так, словно она была единственным человеком в этом мёртвом мире. Ян шагнул вперёд, преодолевая расстояние, но даже когда он приблизился, Дмитрий лишь коротко кивнул, не удостоив его ни улыбки, ни даже намёка на эмоции. Лицо генерала оставалось непроницаемым, взгляд холодным, а осанка выдавала в нём привычную напряжённость, но ничего более. Ни радости, ни облегчения, ни даже проклятого раздражения. Только ледяное безразличие, ровное, выверенное, чуждое. Ян знал, что между ними всё ещё зияла пропасть, что последний конфликт не мог просто взять и исчезнуть за три дня. Но даже осознавая это, он не был готов к такому равнодушию. Дмитрий всегда был сдержан, всегда умел отрезать лишнее, скрывать эмоции за военной выправкой, но сейчас… Сейчас он даже не пытался показать, что Ян был ему хоть немного важен. Ян не был три дня. Три, мать его, дня. В этом мире это срок. Он мог умереть, исчезнуть, раствориться в снежной тьме вместе с бесчисленным количеством других потерянных душ, и никто бы даже не нашёл его останков. Но, кажется, Дмитрий даже не думал о нём. Не спрашивал, не искал, не ждал. И всё же он ждал. Ждал, но не Яна. Зато Мэйв. Он был искренне, по-настоящему рад её видеть. Рад настолько, что Ян едва сдержал рвущуюся на язык горечь, едва подавил желание стиснуть зубы, отвернуться и уйти к чёрту, не дать им этого зрелища, не дать увидеть, что его задевает этот контраст. Потому что он задевает. Они не виделись два года. Два года. Она просто взяла и исчезла, оставив за собой пустоту. Никаких слов, никакого прощания, ничего. Но стоило ей появиться, и Дмитрий забыл обо всём. Всё это выглядело так, словно он не видел перед собой напарницу, не солдата, не союзника. Он видел друга. Семью. Ту, кого никогда не переставал ждать. Дмитрий, не теряя времени, провёл их вглубь базы, шагая быстрым, уверенным шагом, не оглядываясь, как будто всё это само собой разумеющееся. Ян не удивился, когда старый друг без лишних слов уволок её за собой, оставляя его позади, словно обузу, словно ненужное дополнение к встрече, которая, судя по всему, была для него важнее всего. Конечно, он тут же представил её всему отряду, с неподдельным энтузиазмом в голосе, которого у него не было давно. Конечно, он потащил её в центр внимания, словно трофей, который нашёлся после долгих лет поисков. Ян наблюдал, как солдаты переглядывались, как Лестер с любопытством вздёрнул бровь, а Лэйн, стоявшая чуть поодаль, прищурилась, оценивающе скользя взглядом по фигуре Мэйвен. Остальные выглядели скорее заинтригованными, чем настороженными — что-то в ней явно располагало к себе, даже несмотря на хищный прищур и лёгкую, почти неуловимую тень насмешки, которая всегда таилась в уголках её губ. Как только Дмитрий доложил о её появлении Донован, реакция была почти предсказуема. Ян видел это по выражению лица руководителя базы. Лёгкий вздох, оценивающий взгляд, быстро сменившийся лёгким, но явно искренним удивлением. Она, конечно же, думала, что Мэйвен давно мертва. Все думали. Но теперь, увидев её здесь, стоящую перед ней, живую, невозмутимую, смотрящую прямо в глаза, Донован слегка склонила голову и едва заметно усмехнулась, будто оценивая новую фигуру на шахматной доске. — Синклер, — голос её был ровным, но в нём чувствовалась капля чего-то… почти удовлетворённого. — Не думала, что ещё увижу тебя. Приятный сюрприз. Ян, стоявший в стороне, только молча наблюдал. Приятный сюрприз. Да, конечно. Все были рады. Всем было не наплевать. Все, кроме него. Чёртово, блядское книжное клише. С руками, ногами, головой, туловищем. Осязаемое. Протяни руку — можно потрогать. Ян хотел. Хотел протянуть руку, вот только он бы ничего не почувствовал. Мэйвен стояла в самом центре внимания, уверенная, как всегда, вальяжно расправляя плечи, с лёгкой полуулыбкой, которая никогда не означала ничего хорошего. Всё, что происходило, было до тошноты предсказуемым. Конечно, её встречали как долгожданную героиню. Конечно, Дмитрий тащил её за собой, представлял, говорил за неё, словно ей самой это было нужно. Конечно, Донован смотрела на неё с этим лёгким, профессиональным одобрением, каким смотришь на кого-то, кто, возможно, пригодится, но только если правильно его использовать. Всё так. Всё правильно. Всё ровно так, как должно быть, если следовать сценарию, в котором главная героиня возвращается после долгого отсутствия, чтобы снова занять своё место в центре событий. И Ян ненавидел это. Ненавидел, потому что это значило, что для них ничего не изменилось. Что все приняли её так, словно она никогда и не уходила. Будто не исчезала на два года. Будто он один за это время выгорел, истлел изнутри, превратился в того, кем стал, пока они… ждали. Или просто забыли. Она стояла перед ними, словно ничего и не произошло. Чёртово, блядское клише, со всеми его приметами, с идеальной выдержкой, с правильными словами, с этим до боли знакомым взглядом, в котором, казалось, не дрогнула ни одна эмоция. Ян смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё снова глохнет, сжимается, проваливается в пустоту, где уже ничего не было. Протяни руку — можно потрогать. Вот только он бы ничего не почувствовал.