Часть 6

Через пару дней кому-то из отряда пришло в голову организовать праздник. Ян не знал, кто именно предложил эту безумную идею, и, честно говоря, не хотел знать. Какая к чёрту радость? Припасы подходили к концу, медикаментов оставалось на грани, а они собирались пить виски и веселиться, будто это могло что-то изменить. Он скептически смотрел на Грега, который, впрочем, отмахнулся с таким же скептицизмом и не без здравого смысла. — Нам нужно это, Ян, — сказал он, пожав плечами. — Всем нужно. И, чёрт возьми, он был прав. Они все задыхались в этом проклятом городе, среди пепла и теней, среди отчаяния и смерти. Им нужен был воздух. Пусть даже в виде дешёвого виски и убогих, натянутых улыбок. На всех нашлось две бутылки. Ян не удивился, когда узнал, кто их притащил. Музыки, конечно, не было. Да и что это было бы за веселье с жалкими колонками, едва работающими на остатках энергии, если в этой самой энергии нуждалась каждая грёбаная лампочка на базе? Но даже без неё в воздухе было что-то живое, что-то неправильное и одновременно спасительное. Смех звучал глуховато, не таким он был раньше — не из лёгкости, не из счастья, а из необходимости. Будто люди отчаянно пытались доказать самим себе, что они ещё способны не просто выживать, но и жить. Он наблюдал за ней из своего угла, будто следил за зверем, который бродит среди людей, но не считает себя их частью. Она держалась чуть в стороне, но не слишком, присутствовала, но не растворялась, была здесь, но при этом не с ними. Она двигалась среди них, как в танце, легко, с той естественной непринуждённостью, которую нельзя подделать, но в её глазах всегда оставалась тень чего-то отстранённого, непроницаемого. Лэйн смеялась, Анна, чуть раскрасневшаяся от алкоголя, тихо улыбалась, а Каин, этот проклятый падший, сидел рядом, смотрел на криптографа с тем мягким, задумчивым взглядом, который Ян ненавидел. Грег что-то рассказывал, Дмитрий лениво крутил в руках стакан и даже он, этот вечно собранный, холодный генерал, выглядел расслабленным. А Ян пил. Не потому, что хотел забыться, не потому, что был настолько слаб, что нуждался в алкоголе, чтобы не думать. Просто он не хотел чувствовать. Но когда она пошла к нему, он почувствовал. Каждый её шаг, каждый мягкий, неторопливый, чертовски уверенный шаг, что отдавался эхом внутри него, будто подгоняя пламя, которое он так тщательно пытался держать под контролем. Она шла к нему. Она знала, что он знал. Но всё равно шла. Когда она остановилась перед ним, Ян не пошевелился. Только поднял на неё взгляд, пристальный, цепкий, хищный, в котором не было ни намёка на расслабленность. Она смотрела на него так же, как тогда, когда они ещё были «они», и этот взгляд, это чуть приподнятое с вызовом подбородок, эта наглая, дерзкая, но до боли знакомая усмешка – всё это было словно игла под кожу, словно ожог на запястье, словно напоминание о чём-то, что давно должно было сгореть дотла. Она не сказала ни слова, просто протянула руку, выхватывая бутылку из его пальцев, и, запрокинув голову, сделала долгий, глубокий глоток, так, что он видел, как напряглись мышцы на её шее, как грудь чуть приподнялась, прежде чем опуститься. Ян смотрел на неё, на то, как её губы касаются стекла, на то, как виски медленно стекает по её горлу, и чувствовал, как внутри что-то болезненно, натянуто дрожит. Когда она опустила бутылку и снова встретилась с его взглядом, в её глазах не было ничего. И в то же время было всё. — Вижу, у тебя отличный план, — голос её был спокойным, чуть насмешливым, но без колкости, будто это действительно был просто беззлобный комментарий. — Напиться, загрызть себя мыслями и в конце концов спиться. Ян сжал пальцы на колене, заставляя себя не реагировать, не выдавать даже намёка на то, что её присутствие влияло на него. Он знал, зачем она пришла, знал, что она хотела сказать, но не собирался облегчать ей задачу. — Ты можешь не наблюдать за мной так откровенно, если тебя так бесит моё поведение. Она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то лёгкое, слишком уверенное, слишком непринуждённое. — А кто сказал, что бесит? Ян молчал, но в его взгляде мелькнуло что-то острое, болезненное, почти хищное. Она действительно верила, что ему всё равно? Что она может просто стоять здесь, бросать в него этими фразами, смотреть так, будто он для неё пустое место, и ему будет безразлично? — Тогда какого чёрта ты здесь? Она посмотрела на него, сделала ещё один небольшой глоток и наклонилась ближе, позволяя ему ощутить её запах – тёплый, чуть терпкий от алкоголя, с оттенком чего-то, что было слишком знакомо, чтобы он мог просто проигнорировать это. — Просто наблюдаю. Ян усмехнулся – медленно, насмешливо, с этим его фирменным, чуть опасным прищуром, в котором всегда было больше, чем просто недовольство. — Ты всегда была чертовски навязчивой. Между ними сгустилась тишина, тяжёлая, наполненная напряжением, в котором пряталось слишком много несказанного, слишком много недоговорённого. Ян чувствовал, как внутри него поднимается что-то тёмное, горячее, животное, но не двигался, не позволял себе даже малейшего движения. Она развернулась, протянула ему бутылку обратно и ушла. И Ян взорвался. Холодный, рассудительный, он превратился просто в кляксу. Загадочный - так его называла Лэйн, когда объясняла, почему ее к нему тянет. Одинокий. Ни друзей, ни семьи, никого. Только ворон. Ему казалось, что Лэйн сидела к нему слишком близко. Он не думал. Не рассчитывал, не анализировал, не взвешивал возможные последствия — в этот момент он был просто разорванной, неуправляемой стихией. Он, который всегда контролировал, всегда держал дистанцию, всегда знал, когда остановиться, вдруг оказался на грани, где не было правил, не было логики, не было даже смысла. Только пульсирующее, глухое давление внутри, которое разрасталось, сжирало его изнутри. Он чувствовал, как её руки скользят по его шее, ощущал тёплое дыхание на своей коже, ловил кончиками нервов то, как её пальцы замирают в раздумьях, а потом цепляются за него, будто просят не отталкивать. Он не оттолкнул. Не отстранился. Почему? Потому что она смотрела на него. Не на Дмитрия. Не на Каина. Не на кого-то другого. На него. И этого было достаточно. Где-то в глубине сознания раздался тревожный, предостерегающий голос, тот самый, что всегда держал его от подобных ошибок. Он твердил, что это неправильно. Что он просто пытается утопить одно чувство в другом, заменить одно лицо другим, сбежать от того, что вцепилось в его кости и не отпускало. Но Ян его не слушал. Он давно устал бороться. Он наклонился ближе, позволяя своим губам почти задеть её губы, позволяя себе ощутить это мгновение, этот момент тягучего, наэлектризованного напряжения. Лэйн не двигалась, не отстранялась, только дышала быстрее, глубже, впитывая его близость, словно дождавшись этого момента. Её пальцы сжались, её тело подалось ближе, и Ян… Ян поймал этот миг. Но в тот же самый момент, когда он был готов пересечь черту, он почувствовал другой взгляд. Тяжёлый, прожигающий, разъярённый. Где-то в темноте стояла она. И Ян понял. Всё мгновенно испарилось — алкоголь, туман в голове, потребность забыться, желание сломать себя об чью-то чужую близость. Он ощутил, как ледяная вода будто ударила его в грудь, как всё внутри стало холодным, бесчувственным, отстранённым. Он медленно выпрямился, отстраняясь, отдаляя от себя Лэйн, но не сразу посмотрел в сторону. Чёрт возьми. Какого хрена он натворил? Ян чувствовал себя полным, несусветным идиотом. В голове всё смешалось, пульс отбивал глухую, болезненную дробь, а внутри поднималось что-то похожее на паническую злость – на себя, на Лэйн, на эту ситуацию, на неё. На Мэйв, которая только что выбежала из комнаты, не выдержав, не сдержавшись, хлопнув дверью так, что в воздухе осталась вибрация её ухода. Он знал, что именно она почувствовала. Потому что сам чувствовал то же самое. Какого чёрта он не понял этого раньше? Почему до него только сейчас дошло, что эта боль в её глазах была зеркальным отражением его собственной? Он видел, как она смотрела, как не могла скрыть эмоции, как её плечи напряглись перед тем, как она выскочила прочь, и теперь это рвалось в его сознании, не давая ни секунды передышки. Всё внутри него гремело, гудело, требовало движения. Стоит ли сорваться прямо сейчас, выскочить следом, прорваться сквозь этот удушающий, липкий воздух и найти её? Стоит ли схватить за руку, развернуть к себе, притянуть так близко, чтобы она услышала, как бешено бьётся его сердце? Стоит ли сказать что-то, сделать что-то, попытаться объяснить, доказать, что… Что что? Что он тоже не может её отпустить? Что она по-прежнему его боль? Что её ревность разрывает его так же, как его собственная? Что он чувствует её, видит её, дышит ею, даже когда пытается делать вид, что всё в прошлом? Что он ненавидит себя за этот вечер, за Лэйн, за свой срыв, за её уход? Или стоило просто дать ей уйти? Но его тело знало ответ раньше, чем сознание. Сердце уже сделало выбор. Пальцы сжались в кулаки, дыхание сбилось, мышцы напряглись. Чёрт с этим всем. Коридоры тянулись бесконечно, шаги отдавались гулким эхом в пустых проходах, и казалось, что стены сжимались, лишая воздуха, давя на грудь. Чёртова база вдруг разрослась до размеров целого лабиринта, в котором он петлял, натыкаясь на собственную злость, на это разъедающее нутро чувство, что невозможно было заглушить. Оно горело где-то в солнечном сплетении, саднящим, мучительным огнём, как ожог от сигареты, как рана, в которую попала соль. Он шёл, не понимая, что толкает его вперёд, что заставляет двигаться, что грызёт изнутри, потому что там, в комнате, он уже всё решил. Ему было плевать. Или должно было быть плевать. Это не его дело. Она не его дело. Но ноги сами привели его сюда, в этот самый чёртов двор, к этой самой церкви, у которой он когда-то говорил с Лэйн. Вот только теперь здесь была она. Мэйв. Просто сидела. Просто склонила голову, уронив её на ладонь. Просто… плакала. И его развернуло наизнанку. Какого чёрта? Она? Плачет? Она, которая смотрела на него со своим вечным дерзким прищуром, с ухмылкой, полупрезрительной, полуиздевательской? Она, которая всегда, всегда держала голову высоко, даже когда её ломало, даже когда её били? Она, которая не позволяла себе быть слабой? Теперь сидит на этой чёртовой скамейке, в этом забытом Богом месте, и беззвучно дрожит? Боль сжалась в грудной клетке так, что стало трудно дышать. Ян смотрел на неё и ненавидел. Ненавидел за это. За эти опущенные плечи, за это затравленное выражение лица, за эти проклятые слёзы, что текли по её щекам, за то, что она даже не пыталась их стереть. Она просто сидела, как будто впервые за всю их историю сдалась. Как будто устала воевать. Как будто, наконец, позволила этой боли прорваться наружу, позволила себе сломаться. Какого чёрта? Он не знал, что причиняло ему большую боль – видеть её в таком состоянии или понимать, что это он её до этого довёл. Но хуже всего было осознание, что она была правильной. Она не сбежала бы просто так. Она не выбежала бы, если бы в ней не клокотала такая же ревность, такая же ненависть, такая же безумная, животная, тягучая тоска. Она не была бы здесь, если бы ей было плевать. И это сжигало его изнутри. Он чувствовал, как вены наполняются чем-то тяжёлым, вязким, как сердце колотится слишком сильно, как виски гудят от напряжения. Он должен был уйти. Должен был оставить её здесь, позволить ей разбираться с этим самостоятельно. Должен был развернуться, уйти и не смотреть. Но не мог. Он стоял и смотрел. Смотрел, как её плечи дрожат. Как её губы подрагивают. Как пальцы впиваются в колени. Как слёзы катятся по её щекам, а она даже не пытается их стереть. Она была такой грёбаной идиоткой. Такой сломанной. Такой его. И от этого его разрывало. Он ненавидел её за это. Ненавидел её за то, что она допустила это. Ненавидел за то, что она позволила себе сломаться. Ненавидел за то, что теперь ему больно. Но сильнее всего он ненавидел её за то, что, несмотря ни на что, несмотря на всю боль, несмотря на всю злость, несмотря на Лэйн, несмотря на этот проклятый момент в комнате… …он всё ещё не мог её отпустить. Ян не осознавал, как приблизился. Его шаги были глухими, но она всё равно услышала — её спина напряглась, дыхание сорвалось, но она не подняла голову сразу. Как будто пыталась совладать с собой, стереть с лица все эмоции, вернуть себе привычную маску. Не успела. Он уже стоял перед ней, слишком близко, настолько, что мог различить мельчайшие дрожащие линии в её ресницах, мог услышать, как её сердце бьётся бешено, как воздух срывается с её губ короткими, тяжёлыми вдохами. Она резко вскинула голову, и он впервые за долгие годы увидел её настоящую. Без этой вечной снисходительной ухмылки, без колкой уверенности, без ледяного сарказма, который она метала в него, как ножи. Глаза её были распахнуты, полны этой ненавистной, удушающей, до боли родной злости. Но под ней — эта проклятая, проклятая боль, которую он знал до последнего, вывернутого наизнанку нерва. — Что ты здесь забыл? — её голос дрожал, но не от слабости. От ярости. Он чувствовал, как она закипает, как пульсирует её ненависть, как её пальцы судорожно сжимаются, как в ней рвётся наружу что-то слишком живое, слишком настоящее. Он мог бы сказать что угодно. Что не пришёл за ней. Что просто оказался здесь. Что ему плевать. Но ложь сдохла в его глотке. Вместо этого он произнёс: — Не беги от меня, Мэйв. И это было худшее, что он мог сказать. Она не просто вспыхнула. Она взорвалась. — От тебя?! — её голос был низким, сорванным, глухим, как рёв пламени. — Ты что, придурок?! От тебя уже не убежишь, Ян! Я пыталась, но ты всё равно повсюду! Ты, чёртов ублюдок, не уходишь из моей головы! Я ненавижу тебя за это! НЕНАВИЖУ! Она ударила его. Её рука сорвалась резко, без подготовки, без предупреждения, и его голова дёрнулась в сторону от звонкой, резкой, пропитанной болью пощёчины. Ян не отшатнулся. Не отпрянул. Он просто выпрямился обратно, вытирая угол губы, на которой остался привкус железа. Он посмотрел на неё, и в этот момент всё вокруг перестало существовать. Только они. Только их дыхание, сбитое, тяжёлое, наполненное этим невыносимым, тянущимся криком. Только их тела, напряжённые, как натянутая тетива. Только их взгляды, в которых плескалась злость, обида, отчаяние. — Ненавидишь? — его голос был низким, хриплым, тихим. — А почему тогда ревнуешь? Её губы дрогнули. — Потому что я больная. Ян засмеялся. Глухо. Горько. Как человек, который наконец понял, что выхода нет. — Добро пожаловать в клуб. Её руки задрожали. Она хотела ещё раз его ударить, но он поймал её запястье, резко, грубо, не позволяя ей вырваться. Она смотрела на него так, как будто готова была разорвать. И он смотрел так же. — Ты думаешь, я не чувствовал то же самое? — его пальцы сжались на её коже, но он даже не осознавал этого. — Ты думаешь, мне было плевать? Я пытался. Клянусь, я пытался, Мэйв. Но я сгорел. Я смотрел, как ты говоришь с ним. Как ты смеёшься. Как ты смотришь на него, как будто он имеет право находиться рядом с тобой. Её глаза вспыхнули. — Так ты думаешь, я не видела, как Лэйн заходит в твою комнату?! — её голос был разъярённым, сломанным, хриплым. — Ты думаешь, мне было всё равно?! Думаешь, я не представляла, как ты касаешься её? Как она стонет в твоих руках? Как ты, блядь, целуешь её, так же, как когда-то меня?! Ян чувствовал, как по нему прокатывается озноб. Холодный, злобный. — Не смей. — Что, Ян? Больно слышать? — её голос был издевательским, но в нём дрожала боль. — Ты мог быть с кем угодно, но не с ней. НЕ С НЕЙ. — А ты могла быть с кем угодно, но не с ним. — он резко дёрнул её к себе, так, что их дыхания смешались. — Трогала его, да? Думаешь, я не видел? Она дёрнулась. — Я хотела убить тебя за Лэйн. — её голос был тихим. Опасным. Истинно её. — Я хотела выцарапать тебя из своей головы. Я пыталась. Не смогла. И знаешь, что самое худшее, Ян? Что я, блять, просто смирилась. Она не двинулась. Не дышала. Только смотрела на него, вцепившись взглядом, как будто хотела выжечь его глаза собственным огнём. Ян чувствовал, как её дыхание всё ещё дрожит, как её запястье пульсирует там, где он только что сжимал его. Он не ушёл. Она не двинулась. В воздухе между ними что-то сгустилось, что-то невыносимо тяжёлое, вязкое, цепляющееся за кожу. Он видел, как её губы снова дрогнули, как её пальцы сжались в кулаки, как боль и злость разрывали её на части. Она снова замахнулась, но в этот раз Ян поймал её обеими руками. — Ты хочешь ударить меня ещё раз? — его голос был низким, глухим, опасным. — Давай. Бей. Бей, пока тебе не станет легче. Пока не разобъешь руки к чертям. Пока ты не поймёшь, что это ничего не изменит! Она рванулась было, но Ян не отпустил. — Я думал о тебе каждый день. Он видел, как в её глазах мелькнуло что-то другое. Ян дышал тяжело, но не от усталости — от чего-то, что уже нельзя было назвать просто злостью. Это была боль, гниющая, разрастающаяся в его груди, что-то черное, липкое, что-то, что он слишком долго не выпускал наружу. Он видел перед собой её лицо, и его рвало на части. Она пыталась вырваться, но он не отпускал. — Ты думаешь, что я не замечал? — его голос был низким, почти ровным, но в нём проскальзывала эта опасная дрожь, словно он больше не контролировал себя полностью. — Ты думала, я не видел, как ты смотришь на меня? Как сжимаешь зубы каждый раз, когда я рядом? Как тебе тошно от того, что я вообще существую? Её губы дрогнули, но не в страхе, а в той самой ярости, что делала её слепой. — Я хотел сломать тебя. Я представлял, как ты будешь ползти ко мне, как будешь просить, как будешь цепляться за меня ногтями, чтобы я не отпускал. Я представлял, как ты заплачешь, когда поймёшь, что я не просто оставил тебя — что я ВЫЧЕРКНУЛ тебя. Из головы. Из жизни. Из всего. Он резко дёрнул её к себе. — Но это ложь. Мэйв не шевельнулась. — Я думал о том, как ты сломаешься первой. Как тебе станет больно раньше, чем мне. Как я буду смотреть, как ты захлебнёшься этим дерьмом, как будешь сама разрывать себе сердце, понимая, что тебе меня больше не вернуть. Ян склонился ближе. — Я хотел разорвать тебя так же, как ты разорвала меня. Она дышала неровно, он слышал, как у неё перехватывает дыхание, видел, как её тело выдает то, что она не скажет вслух. — Я хотел, чтобы тебе было так же плохо, как мне. Он видел, как она тяжело дышит, как её руки дрожат, как она сжимает пальцы в кулаки, пытаясь не показать, как её трясёт. — Ты просто ублюдок, Ян. — А ты просто лгунья. Она вскинула на него взгляд, наполненный настолько чистой, жгучей ненавистью, что у него пересохло во рту. — Ты лгала себе, когда уходила. Ты лгала, когда думала, что сможешь меня забыть. Ты лгала, когда пыталась делать вид, что тебе всё равно. Он сделал шаг ближе, вынуждая её либо отступить, либо принять этот вызов. — Но, знаешь что? Он видел, как её дыхание сбивается, как её тело напрягается, как она сама не осознаёт, что не может отвести от него взгляд. — Если бы ты умерла, я бы пошёл за тобой. Она замерла. — Даже если бы я ненавидел тебя. Даже если бы не хотел. Даже если бы считал, что мне без тебя будет легче. Её дыхание сбилось, когда его пальцы сжали её подбородок, вынуждая смотреть прямо в него. Ян не позволил ей отвернуться, не дал опустить взгляд, не дал спрятаться. Она чувствовала, как его ладонь обжигает кожу, как его хватка крепка, но не груба. Она могла бы вырваться, могла бы ударить снова, могла бы сделать хоть что-то, но не сделала. — Смотри на меня. Глухо, жёстко, почти требовательно. Он говорил низким голосом, в котором звучало что-то, от чего внутри всё переворачивалось. — Ты не уйдёшь, пока я не скажу, что ты можешь уйти. Она сжала зубы, но не ответила. Ян усмехнулся — мрачно, криво, болезненно. — Думала, что я позволю тебе забыть? Думала, что ты просто уйдёшь? Его губы были слишком близко, его дыхание обжигало её кожу, и у неё сдавило горло. — Ты ведь помнишь, как я тебя держал? Как я дышал в твои волосы? Как ты стонала, когда я прижимал тебя к себе? Как ты дрожала? Как выгибалась? Мэйв дёрнулась, но он лишь сильнее сжал её затылок, впиваясь пальцами в её волосы. — Скажи мне, Мэйв. Ты вспоминала, как я трогал тебя? Вспоминала, как царапалась, как кусалась? Как тянулась ко мне, пока я не позволял тебе дышать? Её губы дрогнули. — Ян… — Нет. Не пытайся говорить. Просто признайся. Его рука соскользнула вниз, обвивая её шею так, что она чувствовала, как он ощущает её бешеный пульс. — Ты бежала от меня, но ты всегда была моей. Он провёл пальцами по её скуле, медленно, неторопливо, словно дразня её, словно наслаждаясь тем, как она сжимает зубы. — Твои губы, твоя кожа, твои стоны — всё было моим. Он резко толкнул её назад, прижимая к стене, загоняя в ловушку между своим телом и холодным камнем. — И знаешь что? Мэйв стиснула зубы, а Ян наклонился ближе, дразняще касаясь её губ своим дыханием. — Ты всё ещё хочешь, чтобы я трогал тебя. Он почти улыбнулся — хищно, жестоко. — Потому что я вижу, как ты дрожишь. Её руки вонзились в его запястья, но не отталкивали, нет — сжимали его, как будто она сама не знала, чего хочет больше: убежать или прижаться ближе. Ян провёл губами по её щеке, едва касаясь, его дыхание было тяжёлым, вязким, пропитанным тем же голодом, что сжигал его изнутри. — Признайся. Она мотнула головой, но он только усмехнулся, скользя пальцами ниже, к её ключицам. — Я знаю, Мэйв. Ты можешь меня ненавидеть. Но ты всё ещё хочешь меня. Он снова притянул её, заставляя выгнуться к нему, почти требовательно. — Потому что я тоже хочу тебя. Он прижался к её уху, губами касаясь самой чувствительной точки на её коже. — Я всегда хотел тебя. Всегда. Не какую-то гребанную Лэйн, такую хорошую и идеальную, что аж тошно. А тебя. Порочную, колючую. Но я знаю, что там, в глубине души, эта одержимость и порочность закрывает любовь. Ту же больную, но искреннюю любовь, что и у меня самого. Она всё ещё дрожала, всё ещё сжимала его запястья так, будто это могло хоть что-то изменить. Ян видел это, чувствовал, впитывал каждой клеткой. Она боролась, но не вырывалась. Отрицала, но не отрицала. Всё её тело говорило громче любых слов. Она пыталась дышать ровно, но грудь вздымалась слишком быстро, губы сжаты до побелевших костяшек, и в глазах плескалась та самая боль, которая убивала его день за днём. — Не смей говорить мне, что я не знал, каково тебе было. — Ян усмехнулся, медленно, почти издевательски. — Потому что я знал. Он наклонился так близко, что их дыхания снова смешались. — Я знал, что ты смотрела на меня. Видел, как ты отворачивалась, но слишком поздно. Знал, что ты злилась, когда я касался кого-то другого. Видел, как тебя разрывало. Её глаза вспыхнули, она стиснула зубы, словно пытаясь загнать этот гнев обратно. — Ты думаешь, я просто жил дальше? — Ян тихо усмехнулся. — Что забыл тебя? Он медленно провёл пальцами по её скуле, оставляя горячий, почти болезненный след. — Я помнил тебя каждую ночь, Мэйв. Её дыхание дрогнуло. — Помнил, как ты выгибалась подо мной. Она резко выдохнула, но он не остановился. — Я помнил, как твои ногти впивались мне в кожу. Её пальцы дёрнулись, сжимаясь. — Как ты шептала моё имя, когда думала, что я тебя не слышу. Он видел, как она вспыхнула, как её губы дрогнули, как руки вцепились в его запястья. — Заткнись. Он не отстранился. Не дал ей пространства, не позволил спрятаться за этими дерьмовыми словами, которые ни он, ни она не могли принять за правду. Он чувствовал, как её пальцы дрожат, как пульс бешено стучит у неё в шее. Видел, как она запрокидывает голову назад, закрывая глаза, но даже так не может скрыться от него. — Я хотел тебя разорвать. Хотел, чтобы тебе было хуже, чем мне. Хотел, чтобы ты сдохла. Она резко дёрнулась, пытаясь отстраниться, но он сжал её крепче, не давая ни малейшего шанса уйти. Ян чувствовал, как её дыхание стало рваным, как в глазах вспыхнула не только злость, но и что-то другое — что-то, что она не могла больше скрывать. — А ещё больше — чтобы любила. Её ресницы дрогнули, пальцы сжались в его рукаве. — Чтобы улыбалась только мне. Он провёл пальцем по её скуле, медленно, почти благоговейно, чувствуя, как она вздрагивает от этого прикосновения, как её губы чуть приоткрываются в молчаливом, тяжёлом вдохе. — Чтобы смотрела только на меня. Её зрачки расширились, сердце отбивало бешеный ритм — он чувствовал это, видел, впитывал каждой клеткой. — Обнимала только меня, касалась только меня… Ян медленно наклонился ближе, касаясь кончиком носа её щеки, проводя губами по самой линии скул, чуть выдыхая горячий воздух на её кожу, от чего она вздрогнула. — И до сих пор хочу. Её глаза метались по его лицу, её грудь тяжело вздымалась, но она не говорила ни слова. Потому что знала. Потому что всё это было правдой. — Я бы вырезал своё имя у тебя на сердце. Глухо, нежно, болезненно. — Чтобы ты не могла забыть. Его пальцы легли на её шею, чувствовали, как бешено стучит её пульс, как тепло её тела плавит весь его гнев, превращая его в что-то ещё, в нечто тягучее, липкое, затягивающее, как зыбучие пески. — Чтобы, даже если бы ты снова сбежала, ты несла меня в себе. Он мягко провёл губами по уголку её рта, не касаясь по-настоящему, просто дразня её своим дыханием. — Потому что я не могу без тебя, Мэйв. Он сказал это так, будто это было самое страшное признание в его жизни. Так, будто эти слова рвали его на части, но больше он не мог их держать в себе. Она тяжело вдохнула, и он почувствовал, как её пальцы разжались, как их тела словно синхронизировались в одном, медленном, опасном движении. — Я ненавижу тебя, — её голос сорвался, сломался, задрожал. — Знаю. Он провёл носом по её щеке, опускаясь к линии челюсти, оставляя мимолётные касания губами, не торопясь, не настаивая, не требуя. — Но ты всё равно моя. Её пальцы наконец разжались, но вместо того, чтобы оттолкнуть, её руки медленно соскользнули вниз, по его запястьям, по ладоням, по рукам, замирая у него на груди. — Ян… Его губы прошлись по её коже, чуть приоткрываясь, давая обещание без слов. — Не сопротивляйся. Он чувствовал её дрожь, ощущал, как её дыхание срывается, смешивается с его собственным, как губы едва приоткрываются в коротком, напряжённом вдохе. Ян наблюдал за каждым её движением, за тем, как пальцы вцепились в его грудь, за тем, как она крепче сжала челюсти, пытаясь удержаться на краю, не дать себе упасть в это. Но он видел, как она проигрывает. Мэйв всегда была упрямая. Всегда держала голову высоко, всегда сопротивлялась до последнего. Она могла смотреть ему в глаза с вызовом, могла впиваться в него словами, но теперь… Теперь она стояла так близко, что её тепло впитывалось в его кожу, её запах заполнял каждую частичку пространства, её губы дрожали от нетерпения и от ненависти одновременно. Ян знал, что это был момент истины. Он не дал ей выбора. Сначала легко, почти невесомо, он коснулся её губ своими. Медленно, осторожно, как будто пробовал, как будто хотел почувствовать, как она отреагирует. Но в этом было больше, чем просто поцелуй. Это была проверка, признание, это была вся боль, что жгла его изнутри. А потом он углубил поцелуй. Он прижался к ней с силой, требовательно, грубо, как будто пытался дотянуться до её самого нутра, как будто пытался заставить её прочувствовать всё, что он чувствовал. Её спина ударилась о стену, но она не отстранилась. Она была готова к этому, она ожидала этого. Он взял её жёстко. Не оставляя места для сомнений, для раздумий. Одна его рука сжалась на её талии, другая запуталась в волосах, держа её так, как будто, если он отпустит, она снова исчезнет. Её губы были горячими, мягкими, но в их движениях чувствовалась та же отчаянная злость, что жгла и его. Она отвечала на поцелуй с тем же огнём, что горел в его крови, с той же ненавистью, что сливалась с желанием, с той же болью, что разрывала их обоих на части. Её ногти впились в его плечи, её дыхание сбилось, но она не оттолкнула его. Напротив — подалась ближе, выгнулась навстречу, требуя больше, глубже, сильнее. Ян застонал в её губы, чувствуя, как она растворяется в этом так же, как он. Чувствуя, как её пальцы скользят вверх, по его шее, в волосы, сжимая, тянущие, будто хотела впиться в него намертво. Этот поцелуй не был нежным. В нём не было ничего от чистой, лёгкой любви. Он был наполнен страстью, ненавистью, одержимостью. Он был тёмным, болезненным, выжигающим всё на своём пути. Когда он оторвался от её губ, лишь на мгновение, чтобы посмотреть ей в глаза, она дышала так же тяжело, как и он. — Гребанный Янчик, — прошептала она, приоткрывая глаза. А он лишь усмехнулся, наклоняясь снова, потому что один поцелуй не мог быть концом. Он не дал ей и секунды на передышку. Не дал ей шанса отстраниться, осмыслить, переварить. Губы снова накрыли её, но теперь в этом поцелуе не было ни злости, ни борьбы. Только отчаянное, опаляющее желание, пульсирующее в крови, сжигающее всё остальное. Ян не просто целовал её – он забирал её целиком, заставляя забыть обо всём, кроме него. Заставляя дышать только им, думать только о нём, чувствовать только его руки, его губы, его дыхание, смешивающееся с её собственным. Он чувствовал, как она растворяется, как её тело дрожит под его пальцами, как пальцы сжимаются на его плечах, вцепляясь, будто она не могла позволить себе потерять этот момент. Когда он, наконец, оторвался от неё, на мгновение замер, удерживая её лицо в своих руках. Её губы были припухшими, её дыхание сбивчивым, а глаза – потемневшими, лихорадочно горящими. Ян провёл большим пальцем по её нижней губе, чуть надавливая, будто проверяя, что она настоящая, что это не сон, не иллюзия. Его голос был низким, хриплым, пропитанным чем-то необратимым. — Больше никаких игр. Мэйв моргнула, но ничего не сказала. — Никакой Лэйн, никакого Каина, — его губы дрогнули в мрачной, хищной усмешке. — Ты это понимаешь? Она не ответила сразу, только сжала челюсти, но Ян видел, как её пальцы дрожат, как в её глазах вспыхивает что-то похожее на страх – не перед ним, нет. Перед тем, что он только что сказал. Перед тем, что это был конец всех их попыток отрицать очевидное. Он наклонился, прижимая её сильнее, загоняя её между своим телом и стеной, давая понять, что пути назад больше нет. — Ты только моя, Мэйв. Как и я всегда был твоим. Он посмотрел ей в глаза, будто хотел забраться в самую глубину её сознания, заставить её осознать, принять, впитать эти слова кожей. — Никто другой. Никогда. Он видел, как её губы дрогнули, видел, как она собирается что-то сказать, но прежде, чем она успела вымолвить хоть слово, он снова накрыл её губы своими, требовательно, окончательно, словно запечатывая это решение внутри неё, оставляя на ней свой след, выжигая его прямо в её сердце. Но теперь она смотрела… не просто с желанием, не просто с тем болезненным, голодным огнём, которым смотрела раньше. Теперь в её глазах было что-то другое. Что-то, что Ян не сразу осознал. Любовь. Настоящая, живая, глубокая. Не тёмная, не слепая, не одержимая. Чистая. Чёрт бы её побрал. Как будто ему всё же удалось. Как будто он действительно разорвал эту стену голыми руками, добрался до истины, до самой сути того, что они значили друг для друга. Он чувствовал, как внутри что-то надламывается, как в груди расползается нестерпимая, болезненная мягкость – та самая, которую он так боялся испытывать. Потому что она означала конец борьбы. Потому что она означала, что он проиграл. Ян знал, как ненавидеть её. Знал, как мучить себя мыслями о ней. Знал, как раздирать себя изнутри, как сгорать в ревности, в боли, в отвращении к тому, что она сделала с ним. Но он не знал, как принять это чувство, которое сейчас вспыхивало в ней так ясно, так отчётливо. — Не смотри так. — Голос его был хриплым, севшим, будто он курил без остановки несколько часов подряд. Мэйв не отвернулась. — Почему? — Она изучала его лицо, задержавшись на его губах, на его глазах, на его руке, что всё ещё крепко держала её за подбородок. Ян стиснул зубы, в его взгляде мелькнула тень прежней боли. — Потому что я не умею это принимать. Она вдруг улыбнулась — устало, горько, но в этой улыбке было что-то невыносимо тёплое. — А я не умею это скрывать. Ян нехотя разжал ладонь, словно это стоило ему титанических усилий, словно его пальцы вросли в её кожу, не желая отпускать. Он смотрел на неё несколько долгих секунд, будто в последний раз проверяя, действительно ли это правда, действительно ли она не отступит, не скажет, что передумала. И когда он понял, что нет, не передумает, угол его губ дрогнул в странной, тёмной ухмылке. — Завтра скажу Лестеру, чтобы помог мне перетащить твой матрас в мою комнату. — Он сказал это так буднично, так спокойно, будто говорил о том, что пойдёт завтра чинить генератор. Как будто это уже решённый вопрос. Как будто другого варианта не существовало. Мэйв вздрогнула, но не отшатнулась. Она смотрела на него так, будто пыталась понять, шутит он или нет, но в глазах Яна не было ни капли игры. Только уверенность, холодная, неизменная, непоколебимая. — Ты серьёзно? — Её голос был хриплым, почти сорванным, губы ещё покалывало от его поцелуя. Ян усмехнулся, проводя пальцами по её щеке, задерживаясь чуть дольше, чем следовало. — Ты же знаешь, что да. Больше никакого проклятого “может быть”. Хватит. Я терял тебя однажды, больше не хочу. — Такая идиотская, абсолютно странная, но такая правильная логика, мой милый Ян. — Не Янчик больше, значит? — Янчик бы сейчас спорил, а ты просто согласился, так что, возможно, тебя уже не спасти.