Часть 5

Когда они вернулись на базу, Ян даже не попрощался. Ни взгляда, ни кивка, ни слова – он просто ушёл, захлопнув за собой дверь, как будто стирая этот день из своей жизни. Он не хотел видеть лиц отряда, не хотел смотреть на Лэйн, которая тянулась к нему, не хотел ощущать это липкое, удушающее напряжение. Всё внутри скручивалось в тугой, болезненный ком, пока он шагал по коридору, запирая себя в собственной голове, где мысли вспыхивали и разрывались, как выстрелы. Он не хотел видеть её. Лэйн. Не хотел смотреть, как в её глазах мелькает что-то несказанное, какая-то неясная боль, что-то, что, возможно, предназначалось ему. Он не хотел разбираться, что именно. Не хотел слушать. Не хотел понимать. Потому что её чувства были сложной, запутанной сетью, в которой легко застрять, но невозможно выбраться. Как можно было так тянуться к одному, зная, что тебя любит другой? Как можно было так слепо увлекаться белокрылым падшим, когда рядом был Дмитрий, который был готов ради неё на всё? Как можно было так легко играть с чужими чувствами, не задумываясь о том, что оставляешь после себя только боль? От одной мысли об этом внутри поднималась какая-то холодная, тошнотворная ярость. Не от ревности, нет. От отвращения. Он мог быть ублюдком, мог разрушать и ломать, оставляя после себя только руины, но он никогда – никогда – не плевал в руки тех, кто держал его над пропастью. Лэйн же делала это с пугающей лёгкостью. Как можно быть такой? Как легко ей удавалось разрывать сердца? Ян прошёлся по комнате, сжав кулаки, вцепившись в край стола так, что побелели костяшки. Он чувствовал, как кровь пульсирует в висках, как внутри разливается тяжесть, заполняя его изнутри, лишая воздуха. Он не хотел встречаться взглядом с Дмитрием. Не хотел видеть в его глазах что-то, что было слишком близко к пониманию. Генерал, чёрт бы его побрал. Достаточно умный, достаточно опытный, чтобы видеть людей насквозь, и Ян не сомневался, что тот прекрасно осознавал, в каком состоянии он сейчас находился. И именно поэтому он не хотел этого взгляда. Не хотел, чтобы кто-то знал, что происходит у него внутри. Не хотел, чтобы на него смотрела Анна, её чистые, светлые глаза, в которых не было ни цинизма, ни презрения, ни даже сомнения. Её вера в людей, её наивность, её вечная готовность видеть в людях только лучшее сводили его с ума. Как, чёрт возьми, она вообще выжила в этом мире? Как до сих пор не сломалась? Как могла всё ещё верить в какие-то светлые идеалы, когда вокруг – только смерть? Не хотел, чтобы Грег пытался с ним заговорить, не хотел его вечной настойчивости, его попыток пробить эту стену, которой Ян оградил себя от всех. Грег был из тех людей, кто не сдаётся, кто всегда находит способ проникнуть туда, куда ему не положено. И Ян не хотел, чтобы этот путь вёл прямо к нему. Когда они собрались в комнате Лэйн для очередного обсуждения перевода книги, Ян уже знал, что увидит её. Конечно. Какого чёрта он вообще надеялся на обратное? Разумеется, Мэйв здесь. Стала частью отряда так быстро, будто всегда им была, будто не было всей этой проклятой истории, этих лет, этого чёртова расставания, после которого они должны были исчезнуть друг для друга навсегда. Она сидела в углу, удобно, почти небрежно, как будто это её место, как будто она не просто гостья здесь, а полноправный член команды. Чуть расслабленная, с лёгкой усмешкой на губах, выжидающая. Ян ненавидел эту её манеру – быть здесь, но при этом не быть. Казаться безразличной, но следить за всем вокруг с холодным, цепким вниманием. Но больше всего его бесило другое. Каин. Она сидела рядом с ним. И Каин чувствовал её. Ян видел это сразу – в его взгляде, в манере, как тот чуть подавался вперёд, ловя её движения, в том, как его лицо оставалось спокойным, но глаза… глаза выдавали его с потрохами. Каин знал, что Мэйв была похожа на него. Видел в ней что-то родственное, что-то, что понимал без слов. А Ян видел, что она его интересовала. Каин, этот чёртов падший, всегда был холоден, груб, отстранён. Он держался на грани, словно его ничто не могло тронуть, словно ему было плевать на этот мир и всех в нём. Но Ян знал – это не так. На то были причины. Глубокие, старые, с корнями в самой его душе. Каин слишком многое потерял, слишком многое держал в себе, слишком долго носил в глазах ту пустоту, что проглатывала свет. Но сейчас… Сейчас он смотрел на неё. Ян узнал этот взгляд. Ему не нужно было быть гением, чтобы понять, что видел его раньше. Этот мягкий, чуть задумчивый, почти неуловимо тёплый оттенок, которого у Каина не было ни к кому, кроме… Кроме Лэйн. Ян помнил, как тот смотрел на неё – так, как будто видел в ней что-то, что спасало его от самого себя. Добрый. Влюблённый. Расслабленный, но в то же время напряжённый, как будто его тянуло к ней вопреки всему. И вот теперь он смотрел так же. На Мэйв. Или Яну казалось? Чёрт, чёрт, чёрт. Он сжал пальцы в кулаки, но не отвёл взгляда. Его нутро уже выворачивало наизнанку, уже корёжило от этого ощущения, от этой внезапной, необъяснимой, грязной ревности, что поднималась изнутри, сжигая его изнутри, как огонь. Каин смотрел на неё. И Ян не знал, что ему с этим делать. Шли дни, и Ян наблюдал, как Мэйв вливается в отряд с той лёгкостью, которой ему самому никогда не дано было достичь. Она не просто становилась частью команды – она вплеталась в неё естественно, свободно, так, будто всегда здесь была, будто ей не пришлось пробивать стену недоверия, как это пришлось ему. Он видел, как вокруг неё формировался круг людей, который сжимался всё крепче, принимая её внутрь, в самую сердцевину, не оставляя ей шанса быть чужой. Она даже с Лэйн подружилась, а это само по себе было чем-то из разряда невозможного. Лэйн – эта святая мученица, которую все так рьяно защищали, эта тихая, но несгибаемая, эта проклятая героиня чужой истории. Какого чёрта? Ян смотрел, как они вместе склоняются над книгой, как Лэйн что-то объясняет, а Мэйв и Анна кивают, даже если ни хрена не понимают, как перекидываются взглядами, как смеются, и внутри него всё сжималось. Они выглядели так, будто знали друг друга вечность, будто жили бок о бок годами, и это бесило его до чёртиков. Анна, которой он сам не нравился, вдруг оказалась едва ли не лучшей подругой Мэйв. Они проводили время вместе, делали вид, что помогают Лэйн расшифровать книгу, даже если в этом ничего не смыслили, просто сидели рядом, заполняли пространство вокруг себя этой чертовой женской солидарностью, от которой Ян хотел выбить кулаком ближайшую стену. Подружилась с Анной, с той самой АННОЙ, что всегда держалась немного в стороне, что была осторожной, недоверчивой, но, похоже, перед Мэйв эти стены рассыпались в пыль. Они стали проводить больше времени втроём – сидели над книгой, пытались что-то понять, хотя, кроме Лэйн, никто в этом нихрена не смыслил. А потом был Каин. Каин, который никогда не был близок ни с кем, кроме Лэйн, Каин, у которого в глазах, привыкших смотреть холодно и с презрением, вдруг мелькало что-то живое, когда он смотрел на неё. Ян наблюдал за этим, не в силах отвести взгляд, ловил моменты, когда она говорила с ним, когда они гуляли во внутреннем дворе базы, обсуждали что-то, когда он, этот грёбаный падший, позволял ей то, чего не позволял никому другому. Она трогала его крылья. Осторожно, медленно, изучающе, будто в ней играло искреннее любопытство, будто ей действительно было важно понять, каково это — быть таким, как он. И Каин не отстранялся. Не злился. Не отводил её руку, не бросал ледяных взглядов, которыми обычно осаждал каждого, кто пытался вторгнуться в его личное пространство. Он просто стоял и позволял. Ян смотрел на это и чувствовал, как что-то внутри него сжимается в тугой узел, как сердце бьётся медленнее, но тяжелее, как в висках пульсирует ненависть – глухая, жгучая, холодная, слишком похожая на ревность. Это не могло быть правдой. Он моргал, надеясь, что в следующий миг увидит что-то другое, что этот чёртов кадр его воображение дорисовало, но нет – они всё ещё были там. Всё ещё говорили. Всё ещё стояли слишком близко. Ян не знал, что в этом выбешивало его больше – то, что Мэйв делала это с такой естественной лёгкостью, или то, что Каин не сопротивлялся. НЕНАВИСТНОЕ, УЖАСНОЕ, ЧЕРТОВО КНИЖНОЕ КЛИШЕ. Она нравилась всем. Она нравилась им так же, как когда-то нравилась ему. Он едва удерживал себя. Пальцы сжимались, ногти впивались в ладони, и он сам не осознавал, как сердце билось слишком быстро, слишком тяжело, как дыхание становилось рваным. Каждый мускул в теле тянулся вперёд, требовал действий. Он хотел подойти, вырвать её из этого момента, из этого разговора, схватить за руку и уволочь за ближайшую стену, туда, где не было этих проклятых глаз, где никто бы не услышал их слов. Хотел развернуть к себе, прижать спиной к холодному бетону, посмотреть в её глаза так, чтобы она почувствовала, чтобы осознала. Она не смела. Не смела смотреть так на кого-то ещё. Не смела говорить с ним так, как когда-то говорила с ним. Он хотел сказать ей это. Хотел, чтобы она поняла, чтобы до неё дошло, что она принадлежала только ему, что он не мог видеть её рядом с другим, что эта мысль сжигала его изнутри, оставляя только обугленные обломки. Он хотел вдавить эти слова в её сознание, чтобы она никогда больше не позволяла себе этой проклятой близости с кем-то другим. Но он не сделал ни шага. Только смотрел. Смотрел, как она улыбается. Как что-то говорит. Как её пальцы скользят по перьям чужих крыльев, и Каин не отстраняется, не обрывает этот момент. А внутри него поднимался ураган, рвал, разрывал, превращал его в зверя, которого он изо всех сил старался не выпустить наружу. Но со временем это чувство отступало. Не исчезало, не растворялось, не проходило, а просто отступало — как отливает море перед бурей, оставляя лишь напряжённую, предательскую тишину. Ян понимал, что не может жить этим вечно, не может позволить себе сгореть в этой ненависти, в этом животном желании, в этой мучительной одержимости. На улице был Апокалипсис. Мир рушился. Люди умирали. Отродья кишели в тенях, смерть стала настолько обыденной, что перестала быть страшной. А он… он всё ещё тратил силы на то, чтобы ревновать её к каждому брошенному взгляду, к каждому слову, к каждому чёртову касанию. И со временем он начал это понимать. Начал принимать. Она была ему никем. Никем. Её плечо больше не касалось его руки, её дыхание не смешивалось с его, её голос больше не звучал у него над ухом. Между ними не было ни обещаний, ни будущего, ни прошлого, на которое можно было бы опереться, кроме пепла разорванных воспоминаний. Она жила своей жизнью, строила новые связи, находила новый дом. Ему хотелось ненавидеть её за это. Хотелось презирать. Хотелось сделать что угодно, лишь бы это чувство не пожирало его изнутри. Но он смотрел. Видел, как она искренне хочет быть частью этого отряда. Как по-настоящему старается, как улыбается Анне, спорит с Лэйн, но по-доброму, тёпло, не с тем сарказмом, который оставляла для него. Как она разговаривает с Грегом, иногда ухмыляется, когда он несёт очередную чушь. Как даже Дмитрий, вечно холодный, иногда кивает ей в знак признания. Она нравилась всем. И у неё это выходило. Она нравилась и ему самому. И, со временем… он не отпустил. Нет. Он никогда не мог отпустить. Просто смирился. А Мэйв… Мэйв смотрела на него исподтишка, сквозь густые ресницы, пряча свой взгляд так, будто боялась, что он поймает его и разоблачит. Она изучала его, раз за разом подмечая то, чего не должна была подмечать. Как он сидит в коридоре, угрюмый, отстранённый, бесконечно усталый, сгорбившись так, будто пытается спрятаться от всего мира. Как пальцы его лениво постукивают по бедру, как губы плотно сжаты, как взгляд устремлён в пустоту. О чём он думает? Думает ли о ней? Скорее всего, нет. Вероятнее всего, он её ненавидит. Эта мысль должна была ранить. Должна была заставить её отступить, но вместо этого в ней зародилось что-то иное. Она ловила себя на том, что ей интересно. Интересно знать, что творится у него в голове, какие мысли крутятся в этой упрямой, жёсткой, чертовски гордой черепушке. Каково это — носить в себе столько злости, столько боли, столько горькой, загнанной внутрь привязанности, что та становится оружием, направленным против тебя самого? Она не знала, но хотела знать. И её бесило, что он никогда не расскажет. Никогда не пустит её внутрь, не даст снова увидеть того Яна, которого она помнила — горячего, живого, пылающего, а не этого холодного, отрешённого солдата, который смотрел на неё так, будто она была всего лишь привидением из прошлого. И всё же… Всё же, когда она видела, как Лэйн заходит в его комнату, что-то внутри неприятно сжималось. Она не должна была чувствовать этого. Но чувствовала. Каждый раз, когда свет вырезал в темноте коридора её силуэт, когда дверь тихо закрывалась за её спиной, когда Ян оставался внутри с этой девчонкой, с этой идеальной, доброй, правильной Лэйн — чёрт, её это раздражало. Она никогда не считала себя ревнивой. Никогда не думала, что будет сидеть и пережёвывать эту нелепую, абсурдную, животную зависть, но вот же оно. Горькое, липкое, на вкус как кровь после удара по губам. Какого чёрта? С чего вдруг? Она его не любит. Он её ненавидит. Всё просто. Всё давно решено. Всё в прошлом. Так почему тогда она сидит здесь, стиснув зубы, и смотрит, как эта чёртова мисс Совершенство заходит в его комнату, а Ян даже не пытается уйти? Мэйв никогда не пыталась себя обмануть, никогда не пыталась отрицать очевидное — она не могла его отпустить. Никогда. Ни в прошлом, ни сейчас, ни в этом мире, ни в другом. Ян был слишком глубоко врезан в её сознание, в плоть, в память, в кровь, в каждую чёртову клетку её тела. Свой милый Ян. Свой. Она помнила его таким, каким больше никто не знал — без этой суровой тени на лице, без этого хищного шрама, что теперь уродливо красиво пересекал его щёку, без этой тяжести в глазах, без этой звериной настороженности в каждом жесте. Тогда он был другим. Не мягче, нет, Ян никогда не был мягким, но он не был таким. Мир ещё не выдрал из него душу, не перемолол его в этот ледяной, злой, опасный образ. Но этот Ян, сегодняшний Ян, больше ей не принадлежал. И всё же… Этот шрам. Боже, этот чёртов шрам. Она не должна была так на него реагировать. Не должна была позволять этому чувству просачиваться в кровь, растекаться по телу, заставлять её сердце биться медленнее, тише, глубже. Это было уродливо, это было ненормально, но что-то внутри сжималось в тугой узел каждый раз, когда её взгляд цеплялся за этот изъян на его лице. Он не просто стал мужчиной. Он стал чем-то большим. Чем-то необратимо опасным. Чем-то, что сводило её с ума. Его черты стали резче, взгляд — глубже, движения — увереннее, в голосе появилось больше тяжести, чем раньше. Ян стал таким, каким должен был стать — его точили, закаляли, ломали, выбивали из него что-то живое, но он выжил. Сломался, но выжил. И от этого хотелось либо отвернуться, либо наброситься на него, вцепиться в него зубами, царапать, оставить на его теле следы, доказать, что она помнит. Губы её чуть приоткрылись, дыхание стало медленнее, глубже. Она хотела коснуться этого шрама. Хотела ощутить его под пальцами, прочертить кончиком ногтя, почувствовать, насколько он грубее остальной кожи. Хотела провести по нему языком, проверить, как он на это отреагирует, увидеть, как его дыхание собьётся, как он сожмёт зубы, как это отражение боли и желания вспыхнет в его взгляде. Хотела держать его за лицо, смотреть прямо в глаза, видеть, как в них загорается этот тёмный, первобытный огонь. Это было хуже зависимости. Она не просто хотела. Она была больна этим. Мэйв лежала в темноте, прислушиваясь к тишине, которая разрывалась лишь еле слышным скрипом двери по ту сторону коридора. Она не могла видеть его, но знала – Ян не спал. Он ходил по комнате, входил, выходил, закрывал дверь, потом снова открывал, как будто не мог найти себе места, как будто был заперт в собственном беспокойстве, в мыслях, что не давали ему покоя. Она слышала, как его шаги замедляются, как он стоит в нерешительности, прежде чем снова уйти. Но вот в этот раз – звук был другим. Тише, осторожнее. И Мэйв поняла. Она стиснула зубы, чувствуя, как по позвоночнику пробегает холодный, неприятный электрический разряд. Это были не его шаги. Проклятая, ненавистная Лэйн. В этом не было ничего нового. Конечно, Лэйн была хорошим человеком, незаменимой частью отряда, верной союзницей, той, кто всегда была рядом, когда её действительно требовали обстоятельства. Она была умной, решительной, полезной. Она была тем человеком, которого все уважали. И Мэйв уважала её. Уважала, но ненавидела. Потому что Лэйн была красивой. Женственной. Живой. Не такой, как Мэйв. В отличие от неё, Лэйн не была резкой, колючей, хищной. Она не выглядела так, словно могла вцепиться в горло любому, кто приблизится слишком близко. В ней не было этой вечно настороженной жёсткости, этого взгляда, наполненного скрытым вызовом. Она просто… была. Простая, настоящая, открытая. И Мэйв видела, как её воспринимал Ян. Её пальцы бессознательно сжались в кулак, простынь зашуршала под её рукой, но она не расслабилась. Она задавалась вопросом: понимала ли сама Лэйн, что творит? Видела ли, как на неё смотрел Дмитрий? Осознавала ли, как генерал буквально разрывался изнутри, глядя на неё с той самой преданной, безнадёжной привязанностью, которой Лэйн даже не удостаивала его ответного взгляда? Понимала ли, что Каин, её белокрылый падший, единственный, кого она по-настоящему любила, тоже ждал её, но почему-то всё равно не мешал ей идти к Яну? А Ян? Ян вообще думал об этом? Какого чёрта? Что, если он правда любил Лэйн? От этой мысли что-то неприятно дёрнулось внутри, сковав грудь удушающим напряжением. Мэйв сама не знала, что бесило её сильнее – то, что Лэйн могла нравиться Яну, или то, что он мог нравиться Лэйн. Она злилась на себя за эти мысли. Это было нелепо, бессмысленно, но, чёрт возьми, каждый раз, когда она слышала, как кто-то идёт по коридору в его сторону, ей хотелось выйти, схватить его за руку, притянуть ближе и сказать: «Ты не можешь. Ты не смеешь». Он был её. И не в смысле собственности, не в смысле права или претензий. Нет. Просто потому, что он помнил её. Он знал её до. До того, как они оба превратились в то, чем стали. До этого грязного, тёмного, изуродованного настоящего, которое разделяло их теперь. И никто другой, чёрт побери, не имел права отнимать это у неё. Интересно, что же было между ними? Как он смотрел на неё, когда никто не видел? Как касался, если касался вообще? В компании Ян был безупречно сдержан, дружелюбен, но без излишней теплоты, улыбался Лэйн вежливо, как улыбаются тем, кого уважаешь, но не более. Его голос, его жесты, его взгляды – всё было настолько выверенным, настолько чётко контролируемым, что даже ей, Мэйв, трудно было понять, что там, за этой идеально выстроенной маской. Но она видела моменты. Видела, как Лэйн при разговоре ненавязчиво касалась его руки, видела, как Ян не отстранялся, но и не отвечал. Казалось, ему было всё равно. По крайней мере, на людях. Но что, если не на людях? Что, если за закрытой дверью всё было иначе? Касался ли он её по-настоящему? Сжимал ли её запястья так, как когда-то сжимал её, Мэйв? Раздевал ли её, или просто проводил пальцами по коже, не торопясь, выжидая? Лэйн дрожала в его руках, поддавалась, или оставалась той же уверенной, непоколебимой женщиной, что и снаружи? Как он целовал её? Жестоко, хищно, с этой его привычной яростью, с этим тёмным, разрушающим голодом, который она знала слишком хорошо? Или, наоборот, бережно, медленно, так, будто не хотел напугать? Или он не целовал её вообще? От этой мысли по телу прокатилась новая волна раздражающего, зудящего напряжения. А если он всё же целовал? Губами пробегал по её ключицам, прикусывал, вдыхал запах её кожи, дразняще касался уголка губ перед тем, как погрузиться глубже, тянул момент, заставлял её хотеть этого ещё сильнее? Если его пальцы скользили по её спине, если он закапывался лицом в её волосы, если закрывал глаза, целуя её, позволяя себе забыться хоть на мгновение? Если он отдавал ей то, что раньше принадлежало только ей, Мэйв? Если он шептал её имя? Грудь сдавило. Мэйв ненавидела себя за этот ком в горле, за эту бесконтрольную, иррациональную ревность, за то, что позволяла этим мыслям вообще существовать. Но если бы она узнала, если бы увидела, если бы своими глазами застала момент, когда его губы были не на её коже – а на чужой, на ненавистно красивой Лэйн – она бы выцарапала эти поцелуи с неё собственными руками. Именно поэтому она так жадно искала сближения с Каином. Он был загадкой, но не вызывал тревоги, не стремился казаться опасным или завоевывать её доверие. Он просто существовал рядом, без лишних слов, без попыток понять её, без желания углубляться в мотивы. В этом и заключалась его привлекательность — в том, что ему не нужно было быть кем-то особенным, чтобы занять место рядом с ней. Он был одинок. Так же, как была одинока она. Он горел в своей мучительной, болезненной зависимости от Лэйн, сжигался в ней медленно, но необратимо, и это было слишком знакомо, слишком узнаваемо. Он зависел от Лэйн так же, как она зависела от Яна — тягучей, невыносимой, отравляющей любовью, которая разъедала сознание изнутри. Они оба были привязаны к тем, кто никогда не посмотрит на них так, как им хотелось бы. Они оба видели в глазах тех, кого любили, всё, кроме себя. И, наверное, поэтому находили утешение друг в друге. Но не в прикосновениях, не в привязанности, не в чем-то теплом или нежном. Это не было влечением, не было страстью. Они просто знали, что значит сгорать изнутри, не имея права на большее. Знали, каково это — тонуть в бесконечной, безнадёжной любви, от которой невозможно избавиться, какую бы боль она ни приносила. Знали, каково это — осознавать, что никакие усилия, никакие слова, никакие действия не изменят того, что они всегда будут на втором месте. Но даже при этом мысль о том, что Каин когда-нибудь может коснуться её, вызывала в ней отвращение. Не потому, что он был неприятен. Наоборот. Он был красив, чертовски красив. Завораживающе, нереально, почти нечеловечески прекрасен. В его облике было что-то ледяное, почти эфемерное, как отдалённые звуки далёкой мелодии, как отблеск звёзд на чёрной воде. Он был соткан из света и тьмы, из холода и жара, из абсолютного безразличия к миру и невозможности скрыть свою зависимость от Лэйн. Но он не был им. Не был её Янчиком. Не был тем, кто целовал её так, будто в этом поцелуе заключалась вся его жизнь. Не был тем, кого она дразнила, испытывала, провоцировала, только чтобы увидеть, как он раздражённо сжимает челюсть, пытаясь сдержаться. Не был тем, кто смотрел на неё с яростью, скрывающей за собой боль. Каин мог быть кем угодно, мог быть самым привлекательным созданием в этом разрушенном мире, но он не был Яном. И этого было достаточно, чтобы никогда ее не заинтересовать. Она привыкла делать это в одиночестве. В тишине, в покое, в стерильном полумраке медицинского крыла, где каждый предмет был безразличен, безликие стены не смотрели на неё с укором, а инструменты не задавали лишних вопросов. Здесь она могла залатать себя, собрать по кускам, снова скрепить эту оболочку, которая давно уже не принадлежала ей полностью. Привычное движение — открыть аптечку, достать иглу, вытянуть перед собой порезанную руку. Оценить глубину ран. Вдохнуть. Выдохнуть. Тонкий металл скользнул по коже, но в тот же момент дверь скрипнула, отодвигаясь в сторону. Она не вздрогнула, но пальцы непроизвольно сжались на инструменте. Ян вошёл молча. Без слов, без объяснений, без малейшего колебания, будто уже знал, что она будет здесь, что они снова встретятся вот так — среди медицинских коек, в этом белом стерильном аду, пропитанном запахом спирта и железа. Он не спрашивал, зачем она это делает, не спрашивал, почему не идёт к медикам, не бросал колкие замечания. Просто подошёл, так же спокойно стянул с себя тёмный гольф и сел на соседнюю койку. Она смотрела на него, но он не смотрел в ответ. Не было ни слов, ни необходимости в них. Он делал то же самое, что и она — развернул аптечку, привычным жестом достал иглу, протёр кожу спиртом, оценивая новые раны, ловко, без лишних эмоций поддевая кожу и стягивая края разрезов. Её пальцы замерли на игле. Взгляд скользнул ниже, по его телу. Шрамы. Столько шрамов, что они будто сплелись в собственный орнамент, в историю, записанную на его коже. Старые, зажившие, оставленные временем. Свежие, красные, ещё тёплые, тянущиеся полосами по груди, по рёбрам, по животу. Его тело было сухим, выносливым, не громоздким, но сильным. Натренированным не в спортзале, а в боях, в выживании, в крови. Он был мужчиной. Она всегда знала это. Знала раньше, когда он был просто её Ян, милый Ян. Знала, но теперь осознала это иначе. По-другому. Каждый шрам — его история. Каждая история — боль. И она не знала ни одной из них. От этой мысли внутри что-то неприятно сжалось, затянулось в тугой узел, который она не могла ослабить. Ян продолжал работать, ловко, методично, не показывая даже малейшего признака боли, словно то, что он зашивает собственную кожу, было столь же обыденно, как завязывание шнурков. Его лицо оставалось бесстрастным, сосредоточенным, но она видела — он чувствовал её взгляд. Тогда почему воздух вдруг стал гуще, тяжелее? Почему её собственные руки казались непривычно неуклюжими, а кожа под пальцами — более чувствительной? Она заставила себя опустить взгляд, сосредоточиться на своих порезах, но даже так ощущала его. Она могла бы молчать. Правда. Могла бы позволить ему работать в том ритме, в каком он привык. Позволить ему ошибаться, зашивать себя небрежно, оставлять некрасивые, грубые рубцы, которые он, конечно же, будет игнорировать. Она могла бы терпеть его молчание, выдерживать это невыносимое напряжение между ними, делая вид, что Ян – всего лишь один из многих, что её не касается, как именно он проводит иглу через свою кожу. Но, чёрт побери, он всё делал неправильно. Её взгляд неотрывно следил за движением его рук – за тем, как он поддевал ткань глубже, чем следовало, как протягивал нить слишком резко, как не оставлял зазора, из-за чего шов выходил слишком тугим. Глубокие уколы. Неправильный угол ведения. Нить, слишком натянутая, слишком жестокая. Если так пойдёт дальше, он или разорвёт её, или останется с очередным уродливым шрамом. — Ты зашиваешь неправильно, — выдала она, прежде чем смогла удержаться. Ян не поднял глаз. Даже бровью не повёл. — А ты у нас теперь хирург? — Военный, если ты забыл. Я знаю, как сделать так, чтобы рана заживала быстрее. Он едва заметно качнул головой, продолжая работу, но теперь его движения стали медленнее – он слушал. — Что, боишься, что я стану уродливым? — в его голосе была насмешка, хрипловатая, низкая, словно от усталости. Мэйв скривила губы. — Станешь ещё уродливее, если точнее. Ты формируешь гипертрофический рубец, а это значит, что его будет тянуть при любом движении. Ян чуть поморщился, но продолжил работу. Она не выдержала. — Дай сюда. Он не двинулся. Не передал ни иглу, ни зажим, ни нить. Не позволил. Конечно. Он не доверял так просто. Не отдавал контроль, не подчинялся чужим рукам. Даже ей. Но она не собиралась уговаривать. Пространство между ними исчезло почти незаметно. Мэйв наклонилась ближе, мягко, но неостановимо, сама перехватывая его руку, позволяя пальцам обжать его запястье, ощущая, как под кожей едва ощутимо напрягаются сухожилия. Ян не отстранился. Только чуть замер. — Ты работаешь слишком глубоко, — её голос был ровным, но она ощущала, как Ян напрягается, чувствовала это в едва уловимых движениях его мышц. — Иглу нужно вводить ближе к краю раны, под углом в сорок пять градусов. Она подвела его руку туда, куда нужно, двигаясь так, словно ведёт его пальцы по струне. — Если прошить слишком глубоко, ткань заживёт неправильно, образуется втяжение, и кожа станет натянутой, — её дыхание касалось его шеи, когда она говорила, и Ян, кажется, не сразу понял, что больше задевает его – её слова или её близость. — Понял, — его голос был низким, почти хриплым. Мэйв усмехнулась. — Сомневаюсь. Она аккуратно подвела его пальцы, ведя за собой, контролируя. — Теперь тяни. Ян потянул нить, уже осторожнее. Мэйв наблюдала. — Не так сильно. Ты же не артерию лигируешь. Он сдвинул брови, но на этот раз её слушался. Нить легла плавно. Без изломов. Без ненужного напряжения. Мэйв слегка улыбнулась. — Не так уж и сложно, да? Ян скользнул по ней взглядом, его губы дрогнули в призрачной ухмылке. — Ты слишком хорошо знаешь, как это делать. Она чуть пожала плечами, медленно отпуская его запястье. — Тот, кто привык работать со своим телом, должен уметь зашивать себя так, чтобы не пришлось делать это дважды. Ян хмыкнул, наконец отводя взгляд. Но нить натянул ровно так, как она показала. Мэйв не сразу осознала, что стоит перед ним в одном топе, что кожа открыта, что дыхание вырывается из груди чуть быстрее, чем должно. Ян смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни безразличия, ни пустоты, ни сдержанности, которую он так старательно носил перед всеми. Он смотрел так, будто уже касался её, будто уже знал вкус её кожи, помнил, как пальцы оставляют на ней следы, как её дыхание дрожит, когда он приближается. В этом взгляде было желание – жгучее, злое, первобытное, перемешанное с болью и яростью, с той самой одержимостью, которую они оба когда-то хоронили под слоями времени, но которая, как оказалось, была нетленной. Она видела, как его пальцы сжимаются, как напрягается челюсть, как мышцы под кожей вздрагивают от какого-то внутреннего, почти незаметного напряжения. Её сердце сжалось, будто кто-то обхватил его ледяной рукой, а по позвоночнику прошёлся неприятный электрический разряд. Ян не двигался, но воздух между ними вдруг стал насыщенным, тяжёлым, липким от этого неразрушимого, мучительного притяжения. Она не хотела называть это ревностью, но знала, что это оно. Не хотела признавать, что видела в его глазах голод, но не могла обмануть себя. Он просто смотрел, пронзительно, неподвижно, как будто она была единственной точкой, которая могла его удержать в этом мире. Это было слишком близко. Это было невыносимо. Грудь болезненно сжалась, внутри поднялось что-то тёмное, горячее, разрывающее. Если он скажет хоть слово, если подастся вперёд хотя бы на миллиметр, если она вдохнёт глубже, чем нужно, всё — конец. Это был тот самый момент, когда либо ты убегаешь, либо остаёшься и сгораешь до самого основания. Ян знал это. Она знала это. И от того, что оба осознавали это одновременно, становилось только хуже. Её рука дёрнулась первой. Она резко схватила водолазку, натягивая на себя в панике, как будто тонущий человек, отчаянно хватающийся за поверхность воды, боясь утонуть. Дыхание сбивалось, пальцы запутывались в ткани, а Ян всё ещё не отводил взгляда, заставляя её чувствовать себя пойманной в ловушку, пленённой чем-то, что невозможно сломать. Когда его глаза всё же на секунду скользнули в сторону, когда он дал ей этот крошечный шанс, она почти выдохнула с облегчением, но то, что увидела, обожгло сильнее, чем сам взгляд. Ян не просто отвёл глаза. Он боролся. Она могла видеть, как его пальцы судорожно сжимаются, как его дыхание сбивается на миг, как напрягаются мышцы на шее, как он пытается себя удержать, но от этого становилось только хуже. Он не прикасался к ней. Но она чувствовала его так, будто между ними не было воздуха. Мэйв схватила пальто, стиснув его в руках так, будто это была единственная её защита. Она не знала, что она делает, куда идёт, зачем уходит, но знала, что если останется — сломается. — Мэйв. Его голос прозвучал низко, глухо, будто отдаваясь в стенах её собственного сознания. Она замерла. Дыхание на секунду сбилось, но она не обернулась. Она знала, что если посмотрит на него сейчас, всё кончится. Если увидит, как он смотрит на неё, если увидит его выражение, его злость, его сдержанное безумие, если осознает, что он ждёт, что она остановится – она не уйдёт. Она останется. Она разорвёт этот момент на куски, потому что не сможет терпеть его молчание, его сжатые кулаки, его напряжённые мышцы, эту невыносимую черту между тем, что можно, и тем, что нельзя. Но Ян молчал. И это было хуже всего. Если бы он сказал ещё что-то – она бы разозлилась. Если бы он сделал шаг вперёд – она бы отступила. Если бы он взял её за руку – она бы вырвалась. Но он просто ждал. И от этого внутри всё горело. Мэйв резко выдохнула, едва заметно стиснув зубы, и сделала единственное, что могла. Ушла. Прочь из этой комнаты, прочь от его взгляда, прочь из этой реальности, в которой она всё ещё была его. Прочь – но не от себя. Потому что в зеркале, мимо которого она прошла, не глядя, её собственные глаза отражали ту же самую боль, что была в его.