1

Когда я познакомилась с Грином? Кажется, в начале осени. Помню, что в тот день было странно, по-ноябрьски холодно, а я не надела ни перчаток, ни шарфа, и мой короткий тренч совсем не согревал. Мы сидели в очереди в травматологию. Я вывихнула руку. Грин сидел рядом, закинув ногу на ногу и безмолвно созерцая пространство. Его бледное лицо резко выделялось на фоне лиц всех, сидящих в душном коридоре, лиц, искаженных если не страданием, то смятением. На лице Грина была написана абсолютная безмятежность вкупе с какой-то незримой насмешкой, застывшей в тёмно-карих глазах. Я прижимала руку к груди, другой держа на коленях "Американскую трагедию" Драйзера. Перед выходом из дома я имела обыкновение класть с собой какую-нибудь книгу, чтобы скрасить время, сидя в очереди или в метро. Вообще-то я не собиралась брать эту, видимо, схватила утром не глядя. Она лежала у меня на столе, так как я собиралась её перечитать её в течение месяца. –Интересный выбор. Я приподнимаю голову, с удивлением переводя взгляд на него. Слегка склонив голову, он смотрит на книгу. –Любите Драйзера? –Не люблю коммунистов. Они понапрасну дают человечеству ложную надежду. –В этой книге он лишь показал, как социальное неравенство создаёт монстров. Как оно порождает преступления. –Не всё ли равно?–пренебрежительно отвечает Грин. – Так говорят те, кто не может выдвинуть конструктивную аргументацию,–я откладываю книгу и теперь более внимательно изучаю его взглядом. Бледное анемичное лицо, карие, цвета пралине глаза, тонкие и гармоничные черты лица. Отросшие светлые волосы, необычного оттенка, какого-то среднего между тёплым и холодным. Кремовая рубашка в широкую светло-коричневую полосу и широкие брюки песочного цвета. Абсолютная безэмоциональность. –Оставьте свои манипуляции для тех, кого заботит ваше мнение,–отмахивается он, тем не менее не сводя с меня внимательного взгляда. –Зачем вы вообще затеяли этот разговор?–интересуюсь я. Дверь смотровой открывается. Выходит девушка с перевязанной рукой. Заходит мужчина, сидящий передо мной. –Мне скучно,–равнодушно отвечает он,–Разве это не очевидно? Вам тоже, не так ли? –Никак не могу понять, что привело вас сюда,–замечаю я. –Как и всех остальных,–с усмешкой отвечает он,–Травмы. Какие травмы, он не уточняет. Мимо нас проходит медсестра в ярком жизнерадостно-пурпурном костюме. –Привет, Грин,–она улыбается моему собеседнику,–Опять здесь трёшься? –Привет, Марси,–отвечает Грин,–Я здесь работаю,–снисходительно поясняет он, обращаясь уже ко мне, очевидно, проследив за моим недоуменным взглядом,–Отделение токсикологии имени преподобного Эдварда Росуэлла,–немного помолчав, он добавляет,–Вы знаете, кто это? –Нет. –Вот и я не знаю. –Больницы вечно именуют в честь каких-то преподобных или святых,–замечаю я,–Ни разу не слышала, чтобы их называли в честь врачей или учёных. В честь тех, благодаря кому люди имеют возможность пользоваться благами современной медицины. –Забавно, да? Спаси хоть тысячу человек, не приобретёшь даже процента популярности какого-то блаженного, чью шизофрению в Средневековье по случайности приняли за духовную связь с Богом. Я усмехаюсь в ответ, но не успеваю ответить: дверь открывается и выходит мужчина. Я встаю и прохожу в кабинет.