2

* В следующий раз мы встречаемся, когда я прихожу сдать кровь. У меня без причины появляются синяки на ногах, и я, естественно, решаю, что это лейкоз. Или, как минимум, васкулит. Я с детства страдаю ипохондрией, этой маленькой въедливый мерзостью, которая ежедневно, ежечасно тикает у меня в мозгах, заставляя каждую минуту думать о смерти. Я выхожу из процедурной, прижимая к вене окровавленный бинт. Грин выходит из стеклянной двери, ведущий в лабораторный блок. О том, как его зовут, я узнаю по бейджу, нацепленному поверх белого халата. Как зовут меня, он узнаёт из квитанции, которую я сжимаю в побледневший пальцах. –Элла Рассел,–говорит он. –Джон Грин,–передразниваю я, бросая заинтересованный взгляд на бумажку у него в руке. –Это анализ крови на каннабиноиды,–со скучающим видом поясняет он,–Пробовали когда-нибудь? –Нет. –А я пробовал. Не сказал бы, что оно того стоит. –Зачем?–спрашиваю я. –Зачем? В поисках новых ощущений, разумеется,–он ловит мой удивленный взгляд и с усмешкой добавляет,–Вы же не думаете, что диплом медицинского автоматически избавляет человека от стремления к саморазрушению? * Бумажка в моей руке. Лейкоциты выше нормы. Я пусто смотрю на текст. В глазах мутно. То ли от слез, то ли просто голова закружилась. –Стоило бы сделать микроскопию мазка крови,–замечает голос за моей спиной. Я резко оборачиваюсь. Грин стоит рядом, прислонившись к стене. –Уже сделала,–сумрачно отвечаю я,– Только что оттуда. Он стоит молча, скрестив руки. Без бейджа и без халата. –Мы слишком часто пересекаемся для того, чтобы это было совпадением, вы не находите? –Ну, я тут работаю, а вот по какой причине вы здесь постоянно ошиваетесь, мне неизвестно. Я опускаю глаза на лист, а затем вновь смотрю на Грина. –Что вы обычно пьёте после работы?– внезапно для самой себя интересуюсь я. –Зависит от настроения. Сегодня я бы не отказался от текилы санрайз. –Сходите со мной выпить? Угощаю. –Ну, раз такое дело. Мне кажется, он вообще ничему не удивляется. Начало октября. Холодно. К тому же, меня сегодня особенно лихорадит. Я прячу руки в карманы. Мы вдвоем пересекаем мокрую дорогу: за минуту до того, как мы вышли, прошел один из первых осенних дождей. Я раньше никогда не была в баре "Лаунж". Это одно из тех фешенебельных заведений, где к столику тебя отводит твой персональный менеджер, и перед тем, как подать вино, тебе позволяют продегустировать каждый вкус. Мы садимся за столик в тени, рядом с кондиционером(на кой чёрт он до сих пор работает?), и я прошу елейно улыбающуюся блондинку принести нам два коктейля. –Кстати, я поинтересовалась личностью этого Росуэлла,–говорю я,–В молодости он торговал наркотиками в Афганистане. Руководил перевозками в Юго-Восточную Азию. И однажды он намешал какой-то дикий коктейль из опиоидов, и ему явилось божье откровение. И тогда он всё бросил, уехал из страны и стал священником. И на заработанные деньги построил здесь больницу и школу при церкви. Забавно, что никого не интересовало, откуда у простого клирика такие суммы. –Как будто это когда-то кого-то интересует,–фыркнул Грин,–Ну да, история занимательная. Если, конечно, правдивая. Нам приносят коктейли. Грин откидывается в удобном кресле и неспеша делает первый глоток, улыбаясь уголком рта: –Что вы будете делать, если ваши опасения подтвердятся? Он полулежит в кресле, с расслабленной улыбкой потягивая тропический коктейль, смотрит на меня и спрашивает, что я буду делать, если вдруг окажется, что надо мной нависла угрозой смерти, за которой последует крушение всех планов и надежд. Я делаю большой глоток и устремляю на него задумчивый взгляд. –Что вы будете делать, если завтра вас поставят перед фактом, что вы умрёте? Я делаю ещё один глоток. Я хочу опьянеть. Хочу полностью потерять контроль, хочу забыть обо всём и просто сидеть в этом тёмном баре и говорить с этим странным человеком, которого я не знаю, обо всем, что в голову взбредёт. Глоток за глотком я неспеша выпиваю всё содержимое бокала и звоню в звонок на столике, чтобы официантка принесла мне ещё. –Не знаю,–говорю я,–Все планы, которые у меня были, я не смогу реализовать за короткий промежуток. А если у меня не будет времени на них, я не имею представления, что буду делать. –И что же это за планы? –Ну, стать молекулярным биологом. Сделать карьеру в науке. Заработать на квартиру в пентхаусе. Всё это звучит так картонно и пусто, что мне самой становится смешно. И я смеюсь. –Это нелепо, да? –И зачем тебе всё это?–приподняв бровь, он снисходительно наблюдает за тем, как я в несколько глотков осушаю второй бокал. –Зачем? Затем, что в жизни должен быть какой-то смысл,–говорю я. –Так, а вот это уже интереснее. –Я к тому, что мы можем сделать своё существование сносным, только стремясь к чему-то. К чему-то труднодостижимому, что в перспективе сможет сделать нас счастливыми. –Счастливыми?–снисходительно спрашивает Грин. –Ну да. –Ты станешь счастливой, если получишь научную степень и будешь жить в пентхаусе? Грин допивает свой бокал и вновь звонит. –Понятия не имею. Обычно я пью немного, поэтому в этот раз меня уносит довольно быстро. С каждым глотком сладкого пойла нить реальности происходящего истончается, и всё вокруг становится сюрреалистично-ярким, именно таким, какие мне хочется его видеть. Быть может, я в последний раз вижу что-то яркое в своей жизни. –Обычно когда люди узнают о смертельном диагнозе, они пускаются во все тяжкие. Всё продают и на последние деньги пускаются колесить по миру. Или решают получить весь доступный кайф, сношаясь со всеми подряд и пуская по венам всякую дрянь. Сколько я таких видел,–Грин зевает,–Мне от этих коктейлей спать хочется. –Не могу обещать, что не буду делать то же самое. –По крайней мере, откровенно. Женщина танцует на барной стойке. Вообще-то это не ночной клуб, и тут вряд ли такое позволено. Но никто не спешит её останавливать. Видно, она отсыпает тут очень щедрые чаевые. –Ты бы так смогла?–интересуется Грин. –Я не пробовала. –Может попробуешь? –Лишнее внимание не поможет мне почувствовать себя лучше,–равнодушно отвечаю я,–Мне уже вообще ничего не поможет. –Знакомо. После того, как мы выходим из бара, Грин вызывает такси. Диктует сначала мой адрес, а потом свой. Стрейт-авеню, 40. Надо запомнить.