5

* Когда я просыпаюсь, на улице утро. Сколько я проспала? Грин сидит за гранитной столешницей и пьёт кофе. При моём появлении он с улыбкой салютует мне фарфоровой чашкой. –Как спалось? –Который час?–вместо ответа спрашиваю я. –Девять,–говорит Грин. –Давно так крепко не спала. –Я же говорил,–он кивает с довольным лицом,–Я отвезу тебя в аэропорт, хочешь? Хочу. Мы сидим за гранитной столешницей, похожей на барную стойку, пьём кофе и неспеша завтракаем. –Я испортил тебе жизнь, Рассел?– спрашивает Грин. –Ты много о себе думаешь,–говорю я. –Ты справишься. Грин смотрит на меня. Он больше ничего не добавляет, лишь безмолвно доливает себе кофе в чашку и продолжает пить. Что он имел в виду? Я справлюсь с выступлением на конференции? С принятием бессмысленности жизни? Со всем сразу? Мне не хочется уточнять. Я чувствую, как лень растекается по моему телу тягучей карамелью. Внутри, где-то в глубине меня всё ещё колышится и бурлит что-то мятежное, что-то, что хочет возражать, кричать и протестовать. Глубоко внутри. Но это уже не важно. Теперь это какая-то рудиментарная часть меня. Она скоро рассосётся и умрет, и тогда все это больше не будет иметь значения. * –Возможно, я умираю,–говорит Грин. Мы стоим у окна в зале аэропорта неподалеку от пункта досмотра. –У меня острая лимфобластная лейкемия. Пару дней назад пришли результаты биопсии. Перед глазами расплывается, и внутри я чувствую, как проваливаясь куда-то. –Что будешь делать? –пусто спрашиваю я. –Попробую выжить. Но если не получится, не расстроюсь. Грин говорит так буднично, будто мы обсуждаем погоду за окном или какую-нибудь гражданскую войну в стране третьего мира. Я поворачиваю голову. Грин смотрит на взлётную полосу, провожая взглядом подъезжающий к очередному самолёту грязно-жёлтый трап. –Ты поэтому вчера говорил обо всем этом?–интересуюсь я. –Я говорил обо всем этом, потому что ты хотела, чтобы я об этом говорил. Я отношусь к тому редкому типу людей, мировоззрение которых не способна изменить смерть. И лёжа на смертном одре я буду говорить все то же, что говорил вчера, поверь мне. Я смотрю на Грина. Грин не смотрит на меня. Я отворачиваясь, и мы вдвоем безмолвно наблюдаем за взлётной полосой и клубящимися над ней грозовыми тучами. Если гроза будет сильной, мой рейс отменят. Тогда позову Грина выпить ещё по чашке кофе. Утешительная мысль. Размышления тягостны. Головная боль возвращается. А лицо Грина спокойно и саркастическое выражение с него никуда не исчезло. –Ты придёшь на мои похороны,–внезапно прерывает молчание он,–И произнесёшь длинную и трогательную речь, в которой расскажешь, как мы с тобой обсуждали Драйзера там, в травматологии. А в конце заплачешь. –Это из какого-то слезливого фильма?–раздражённо спрашиваю я,– Смотришь их втайне от всех по ночам, да? Мой голос дрожит, и я ненавижу себя за этого. Грин смотрит на меня. На лице довольная усмешка. –И рыда-а-а-ешь,–тяну я, смеясь, а из глаз начинают течь слезы,–Какой твой любимый фильм, а? "Хатико"? "Хорошие дети не плачут"? Грин смотрит на меня с улыбкой несколько секунд, а затем переводит взгляд на наручные часы. –У тебя посадка через пятнадцать минут. Иди. Я хочу, чтобы рейс отменили. Я хочу, чтобы рейс отменили, и мы вышли вдвоём из этого душного здания и пошли пешком в кофейню на Стрейт-авеню. Или в бар "Лаунж" рядом с больницей на улице Байрона. –Твои волосы,–говорю я, внутренне усмехаясь своим мыслям,–Они же все выпадут. –Я вот иногда тоже думаю, что лучше умереть красивым, прежде чем начать гнить заживо,–задумчиво отвечает Грин и добавляет, смотря на меня,–Да не делай такое кислое лицо, я шучу. Часовая стрелка подползает к двенадцати, и теперь мне действительно пора идти. –Увидимся?–я в последний раз смотрю в глаза Грина, глаза цвета корицы. Глаза цвета горького кофе. Цвета пралине,–Увидимся,–отвечаю сама себе и, не глядя, направляюсь к двери. Когда я, не выдержав, оглядываюсь через плечо в последний раз, он по-прежнему смотрит в окно, а на его губах играет привычная насмешливо-рассеянная улыбка. –Увидимся,–повторяю я в третий раз и исчезаю за дверью. Рейс не отменяют, и самолёт взлетает чётко в назначенное время. Я смотрю в открытый иллюминатор на взлётную полосу и гадаю, стоит ли сейчас Грин у окна, все также смотря на этот самый самолёт. Наверное, нет. Он же не видит смысла в пустом созерцании. Наверное, уже заказал себе такси и едет домой. И думает о том, насколько химиотерапия–мерзкая штука. То, что было между нами, похоже на сон–бредовый и не слишком реалистичный, как сну и полагается. Два человека: один судорожно ищет смысл, второй отчаялся найти. Забавно совпало. Я закрываю глаза и думаю. О чём? Не всё ли равно. Грин в моём воображении молчит, продолжая смотреть на меня, как всегда задумчиво и немного снисходительно. Он и на саму Смерть смотрел бы с таким выражением лица. Я внутренне усмехаюсь, и меня это успокаивает.