4

* Однажды, за день до того, как мне предстоит лететь на студенческую конференцию в другой город, Грин звонит мне и предлагает прогуляться в парке. На улице похолодало градусов на пять. В этот раз я надеваю и перчатки, и шарф. А ещё облачаюсь в любимое бежевое пальто, которое наконец могу достать из кладовой. Грин тоже в пальто–сером, прямого покроя, и кожаных перчатках. –Работа в последнее время совсем наскучила,–жалуется он,–Вот как ты представляешь себе токсикологию? –Дай-как подумать,–мы идём по парковой аллее между рядами деревьев, чьи листья осень уже успела затейливо выкрасить в самые разные цвета,–Гниющие заживо наркоманы, горе-самоубийцы и наевшиеся стирального порошка дети? –Ни убавить ни прибавить,–кивает Грин,– Обыватели обычно представляют политические покушения и экзотические яды типа кураре. Или хотя бы рицина. –А ты тоже это представлял, когда выбирал эту область? –Неа,–равнодушно отвечает он,–Просто мне нравится биохимия. –Ты собираешься заниматься этим всю жизнь?– спрашиваю я. –Вообще-то я хоть сейчас могу уйти,– говорит Грин,–Но я этого не делаю. А почему? Потому, что это не имеет смысла. Я могу пойти в другую область. А могу в принципе уйти из медицины. Я могу вообще не работать–денег с акций у меня достаточно. Только это ничего не изменит. –Это не имеет никакого смысла,–говорит он,–Потому что ни в одном из этих сценариев я не буду счастливее, чем сейчас. В глобальном смысле никаких изменений в моей жизни не произойдет. Одна парковая аллея переходит в другую. Это ничего ни изменит, повторяет Грин. А потом внезапно заводит тему о литературе, на которую ему плевать, и мы почему-то говорим о литературе. О науке. О социологии. Мы выходим из парка и идём по проспекту, пока на нашем пути не оказывается другой парк. Начинается дождь. Мы достаем зонты и продолжаем идти дальше. Мы проходим мимо двухэтажного дома, который украшают к Хэллоуину. –Знакомые локации,–рассеянно замечает он,–Злачное местечко. Из дома выходит группа людей. Один из низ–мужчина лет двадцати трёх, внезапно отделяется от группы и, двигаясь почти бегом, пересекает аллею, поравнявшись с нами. –Кого я вижу, Грин!–он вытягивает руку для приветствия, но ответного жеста не следует,–Придёшь к нам праздновать Хеллоуин? Будем вызывать всякую нечисть. –Подумаю,–бесстрастно изрекает Грин. –Думай быстрее, а то давно тебя не видели. И даму свою захвати,–парень подмигивает мне,–Ну, увидимся. –Это Хилл,–равнодушно говорит Грин,– Организатор самых отвязных вечеринок в городе. Лет через пять будет стоять в очереди за новой печенью. –Я так понимаю, ты частый гость в этом доме?–усмехаюсь я. –Раньше мне нравилось,–пожимает плечами он,–Но я перестал туда ходить. –Почему? –Однажды ты идёшь на пьянку и ловишь себя на мысли о том, что думаешь не о предстоящих сладких мгновениях эйфории, а о завтрашнем похмелье. О том, как тебе будет хреново, и просто мечтаешь, чтобы всё это скорее кончилось. И вот в этот момент стоит остановиться, поэтому что это перестает иметь смысл. Когда пьянка превращается в обязанность–она теряет свой смысл. Когда секс становится рутиной–он перестаёт приносить удовольствие. И так с чем угодно. –В этом секрет счастья?–спрашиваю я. –Секрет счастья,–Грин слегка откидывает голову и смеётся, искреннее, почти по-детски,–Элла, секрет счастья в том, что его не существует. Я смотрю на Грина. Грин смотрит на меня. Мы незаметно достигаем дома Грина: дизайнерской девятиэтажке, огороженной трёхметровым кованым забором, и заходим внутрь. –Понимаешь,–продолжает он, пока мы поднимаемся по лестнице,–Эволюционно мы не приспособлены длительно испытывать счастье, у нас просто нет такого состояния. Это исключительно социальный конструкт. Все нейромедиаторы положительных эмоций действуют короткий промежуток времени. Скажем, дофамин выделяется конкретно при достижении результата. Эндорфины–во время секса, употребления вкусной еды или в ответ на стресс. Всё, на что способен наш организм– кратковременная эйфория, которая является таким же эволюционным приспособлением, как теплокровность или ушная раковина. У неё есть конкретные функции. Люди же считают, что высшая цель и стремление–добиться того, чтобы испытывать эту эйфорию всё время. И вот они всю жизнь бегают за ним, за этим счастьем. Они ищут счастье, а точнее, иллюзию счастья, пытаясь создать вокруг себя обстоятельства, в которых легче верить в то, что они его обрели. Кто-то кидается в альтруизм, кто-то скупает пластиковый хлам, а кто-то выбирает путь саморазрушения. Так или иначе, все они гоняются за призраком, бессмысленно бегая туда-сюда, словно крысы в клетке. В момент, когда ты это осознаёшь, ты обретаешь некоторую свободу. –Но если счастья нет, а есть лишь короткие мгновения эйфории, в чём смысл жизни? –В чём смысл жизни,–с улыбкой повторяет он,–Вот ты и задала этот вопрос. Мы заходим в квартиру Грина. Смысла жизни нет, Рассел. Мы приходим в этот мир не потому, что захотели, а потому, что кто-то принял это решение за нас. Если бы у тебя был выбор, если бы тебе кто-нибудь описал, какой она будет, эта жизнь, я уверен, что ты бы предпочла этому сомнительному удовольствию небытие, как и все остальные люди. Человек это интуитивно понимает и ищет этот смысл, иногда приняв поиск за самоцель и удовлетворившись этим, а иногда это удовлетворение черпая в религии, познании, гедонизме и прочем никчёмном бреде. –Тогда зачем жить в принципе? Почему бы не покончить с этим? –Зачем жить? За тем, что смерть–ничто. А жизнь, при всей своей никчёмности даёт возможность испытывать что-то. А что-то, как ни крути, лучше чем ничто. –И, поняв это,–продолжает Грин,–Ты рассчитываешь, сколько хочешь наслаждаться. Если, скажем, тебе достаточно двадцати пяти лет–ты принимаешь наркотики, пьёшь, трахаешься со всеми подряд. А если хочешь прожить семьдесят, ищешь другие источники положительных эмоций: получаешь знания, ешь вкусную полезную еду, занимаешься спортом и всё такое. –А ты?–спросила я,–Зачем ты живёшь? –За тем, что в жизни можно что-то испытывать,–пожимает плечами он,–И раз уж я обрёл эту возможность провести кусочек небытия осмысленно, я ей воспользуюсь. И буду жить, пока это возможно. Я совсем не хочу умирать. Я смотрю на Грина. Грин смотрит на меня. –Мне кажется, ты поняла меня. Я медленно киваю. –На самом деле в моих словах не было ничего нового для тебя,–замечает он,–Я лишь обобщил те мысли, которые до этого момента разрозненно роились у тебя в голове. И снова киваю, продолжая задумчиво смотреть на лицо Грина, ещё более бледное в сумрачной тени. Чувствую ли я что-нибудь? Да нет, ничего. –Хочешь, займёмся сексом? –Хочу,–удивленно отвечаю я, ещё не успев прийти в себя от тягостного состояния задумчивости, порождённого этим долгим разговором. Разумеется, это уловка или какая-то шутка. Грин никогда не будет спать со мной. –Тогда иди сюда,–он протягивает руку–я протягиваю свою. Грин прижимает меня к себе, обнимая за талию и целует в губы. Я отвечаю. Я много с кем спала, но такой интимности не ощущала ни с кем и никогда. Я ощущаю что-то особенное в том, как его язык прикасается к внутренней стороне моей щеки, в то время как руки вслепую снимают с меня одежду. И я отдаюсь этому полностью. * Мы трахаемся долго, очень долго. Во всяком случае, когда мы заканчиваем, за окном уже стоит ночной кромешный мрак. Мы лежим в темной комнате, укрывшись одеялом. Единственный источник света–тусклый прикроватный светильник. –Что ты чувствуешь?–непривычно мягко спрашивает Грин. –Эйфорию,–тихо говорю я. –А ещё? –Умиротворение,–добавляю всё так же тихо,–Будто что-то полностью вытеснило тревожность из моего сознания. –Запомни это чувство,–говорит он,–Больше ты никогда его не испытаешь. –Ты больше не будешь спать со мной? –Я могу спать с тобой хоть каждый день, Рассел,–усмехается он,–Но это не спасет тебя от того, что с каждым разом ощущения, которые ты испытываешь, будут становиться всё слабее, всё тусклее. Тебе будет хотеться большего–ты будешь получать всё меньше. И ты кинешься искать другие источники эйфории. А пока не найдёшь, будешь ненавидеть меня, себя и саму жизнь. –У тебя это было так?–лениво спросила я, прикрыв глаза. Затем всё-таки открыла–мне слишком нравилось жадно пожирать глазами его прекрасное лицо, ещё более призрачное в тусклом свете бра над прикроватный столиком,–Ты ненавидишь себя? –Я понял, как это работает,–сказал Грин,–Я взломал систему. Новизна опыта усиливает выработку дофамина. Совместные приятные воспоминания–окситоцина. И так далее. Если просто бездумно трахаться–этого хватит ненадолго. Если подходить к этому с умом–это удовольствие можно растянуть на всю жизнь. –Ты что, просто использовал меня?– флегматично спрашиваю я. –Можно и так сказать,–сонно отвечает Грин,–Но дело не только в этом. Ты–не просто тело, понимаешь? Если бы я воспринимал тебя так, я бы с тобой не спал. –Я слишком плоха, чтобы просто спать со мной, да?– усмехаюсь я. –Когда ты не знаешь человека,–Грин проводит тёплой рукой по моему бедру,–Ты судишь простыми категориями. "В моём вкусе" или "не в моём"... Но когда узнаёшь... Его пальцы гладят внутреннюю сторону моих бёдер, легко и дразнящие касаясь промежности. Когда узнаёшь, всё меняется. Всё становиться сложнее. Ты получаешь удовольствие не от простого телесного контакта... Его пальцы оказываются во мне. Он медленно двигает ими, нежно царапая тонкую кожу ногтями. Ты получаешь удовольствие от обладания человеком, понимаешь? Вот он, со всем его внутренним миром, мечтами и стремлениями, настоящим,прошлым и будущим, перед тобой, и в какой-то момент всё это сжимается в точку сингулярности. В точку, в которой ты им обладаешь. Он умоляет тебя позволить ему прикоснуться к эйфории. И в этот момент ничего не Ты получаешь удовольствие от обладания человеком, понимаешь? Вот он, со всем его внутренним миром, мечтами и стремлениями, настоящим,прошлым и будущим, перед тобой и в какой-то момент всё это сжимается в точку сингулярности. В точку, в которой ты им обладаешь. Он не думает ни о чём, сливаясь в сплошную жажду, умоляя тебя позволить ему прикоснуться к эйфории. И в этот момент ничего не имеет значения. Только эйфория. Эйфория от того, что ты держишь в руках вселенную. Движения пальцев Грина внутри меня становятся всё быстрее, и я чувствую, как неконтролируемая волна возбуждения накатывает и подхватывает меня. Острое, почти мучительное удовольствие захлёстывает меня с головой и в это момент ничто не имеет значения. Ничто, лишь миг, а что было до, и что будет после–мне плевать. –И ради этого мы живём? –тихо спрашиваю я, с трудом вкрапляя слова между непроизвольными стонами. –В конечном итоге,–с усмешкой говорит он, снова целуя меня в губы, а потом отстраняется и смотрит мне в глаза. –Зрачки почти как у амфетаминщика. Пульс 150. Давление под 200. Состояние, опасное для жизни,–с улыбкой говорит он,–Ты знаешь, что во время секса можно умереть? –Не самая плохая смерть,–замечаю я. Мне сложно говорить. Каждое слово вырывается отдельным резким выдохом: я поднимаюсь всё выше на гребне своего возбуждения. –Лучшая из возможных, наверное. Ещё быстрее... Дрожа всем телом он охвативших его электрических импульсов, я выгибаюсь, словно на гравюре, изображающей больного столбняком, и из моих глаз начинают течь слезы. Я теряю сознание. * Я просыпаюсь от того, что меня нежно гладят по волосам. Мне хорошо и тепло. Тело влажное от пота, обмякшее, словно изломанная марионетка. В голове мутно. Я не открываю глаз и улыбаюсь. Слёзы продолжают течь. –Это та причина, по которой мы не хотим умирать,–говорит Грин. Он целует меня в шею влажными губами. Нежно. Медленно. Словно сейчас щёлочь туда насыплет, как Тайлер в "Бойцовском клубе". –Мы живём ради момента,–говорит он,–Люди не понимают этого и от этого страдают. А те, кто понимает, страдают ещё больше. Все мы наркоманы, бегающие за дозой. Маленькой дозой счастья. В какой форме мы её получаем–не так важно. Моё дыхание становится медленным и ровным, сердцебиение успокаивается. Внутри хорошо и спокойно. –Депрессия–это всего лишь химический дефект в мозге. Мне хочется поспорить. Мне хочется возразить, хочется что-то спросить, но, честно говоря, мне лень открывать рот. В конце концов, что мне это даст? Неужели это имеет смысл? И я продолжаю молчать и слушать. Не лучше ли просто принять парадигму? "В тот момент, когда человек принимает парадигму, он перестает мыслить критически" А кому оно нужно, критическое мышление, если всё ничтожно? –Всё, что мы можем сделать,–шепчет Грин,–Выстроить свою систему ложных убеждений. Поверить в них и находить в них утешение. В ответ я молчу. И только ткань наволочки намокает. –Вот поэтому атеистами себя считают лишь девять процентов населения планеты. В действительности их ещё меньше. Бог испытывал веру своих последователей. Я испытываю твоё безверие. Тёплое дыхание Грина совсем рядом, на моим ухом, и он проводит кончиком языка по мочке, а затем слегка прикусывает её зубами. –Ничего не изменилось,–тихо говорю я. –Изменилось, и ты это знаешь. Он отодвигается от меня, ложится рядом, натягивая до подбородка теплое белое одеяло. –Тебе надо поспать,–говорит он,–С высокой концентрацией окситоцина ты быстро уснёшь. Я не смотрю на Грина. Грин смотрит на меня. –Какой-то грёбаный абсурд,–жалуюсь я, поудобнее просовывая локоть под подушку. –Герои второсортных комедий для плебса в какой-то степени счастливее нас, ибо они не понимают, в каком мире они живут. А наш мир хуже самой бездарной комедии. Грин обнимает меня, прижимаясь подбородком к моему плечу. Мои глаза закрываются. Я действительно почти сразу засыпаю.