Пролог. Страна погрязшая в грехе

Холод промозглого лондонского вечера не проникал в просторные театральные залы, погрязшие в тишине и полумраке. Пустая сцена в центре молчала, словно боялась произнести хоть слово, боялась осуждения. — О великолепная Англия, ты тонешь в роскоши, несправедливости и во грехах живых людей и монстров, населяющих тебя. О, что же ждёт тебя во мраке будущего дней? Возможно ли оно в судьбе твоей? Ведь уж погрязла ты во тьме, и рушишься уж изнутри под лживым гневом всех твоих людей, на части рассыпаясь. В тишине зала раздался звонкий юношеский голос, вещавший со сцены. Он был громок и страстен, но будто вовсе не доходил до зрителей, теряясь в полумраке. Публика не смотрела на него, не слыша его слов, она лишь безучастно поправляла дорогие наряды и украшения, сверяла время по золотым карманным часам и сжимала в руках бархатные ридикюли и веера. — Кто сможет очистить тебя от греха, о славная Англия? Кто сможет избавить от мнимой добродетели и лживого благочестия? Кто сможет ад изгнать из жизни тех, кто грязью был запятнан и скрыт во тьме промозглой? Кто нас спасет от извечных страданий и наказания без вины? Казалось, юноша ждал ответа, с надеждой оглядывая зал, но зрители молчали, с недоумением поглядывая на сцену, актёрами которой невольно стали они сами. — Я слышу только тишину. Неужели нет в рядах людей того, кто сердцем смел? Неужели вы останетесь безмолвны к этим просьбам? Неужели мы одни, кто терпит и страдает, и помощи дождаться не достоин? Здесь все так безразличны и слепы, грубы и лживы. Произнеся последнее слово, юноша с грохотом рухнул на колени, вскинув голову к верху и сложив руки в молитвенном жесте, будто пытался найти там ответы на свои вопросы, что так и остались без ответа. — О чём это он? — Что за чушь он несёт? Чего он добивается? — Кому до твоих просьб есть дело? Какое право ты имеешь оскорблять своих гостей? Кто ты и почему так непочтителен? Зал взорвался гулом голосов. Зрители негодовали, злились и бросались оскорблениями. Однако юноша оставался безмолвен, не обращая внимания на их крики полные ненависти и горькой злобы. Представление кончилось, однако театральный занавес не спешил скрыть юношу, застывшего в безмолвной молитве. В зале не утихала ругань и злые выкрики, однако аплодисментов, которые всегда обозначали собой завершение истории не звучало. Казалось, зрители погрузились в собственную злобу настолько, что вовсе забыли о такой простой вещи. Гул голосов разрезал звонкие хлопки. Мужчина, занимавший место в ложе, будто не обращая внимания на суматоху, аплодировал актёру. Однако на его лице не промелькнуло не тени улыбки, глаза потонули в безразличие. — Мистер Мортимер, — рядом с мужчиной послышался тихий голос, — вы были правы, это привлекло внимание зрителей, однако неужели это то, чего вы добивались? — Я предполагал, что всё может закончится так, но… — мужчина окинул зрителей внизу тяжёлым взглядом. — Думаю этого и следовало ожидать. Он встал со стула, одним движением снимая со спинки пиджак и накидывая его на свои плечи. Протянув руку к внутреннему карману, он достал небольшие золотые часы и кинул взгляд на циферблат, скрытый за стеклом. — Уже довольно поздно, так что я буду вынужден вас покинуть. Прощайте мистер Маклей, спасибо за то, что уделили мне время, — попрощавшись мужчина скрылся за дверью, что закрылась за ним с глухим звуком. Публика все ещё шумела в партере — ложи погрязли в тишине. Словно бунтующий народ и безучастное государство — театральный зал стал одной сценой, что отображала все проблемы и грехи общества и страны.