Празднование.

Эти оставшиеся два дня были словно неделя для художника. Он все дни проводил с герцогиней, что вычистила свой график для того чтобы художник работал с ней. Он рисовал наброски, полноценные рисунки каждую минуту. У него был прилив идей и вдохновений, поэтому пахать как машина ему далось очень легко. В его голове проносились новые изображения герцогини, в разных одеждах и в разных местах, разные идеи и позы, что он с охотой зарисовывал себе в блокнот, а ночью дорабатывал наброски до мелочяйших деталей. Итальянец был одержим этой идеей. Идеей передать всю красоту герцогини, от головы до пяток, прямо как в реальности. Засыпая, он видел лицо в герцогини, закрывая глаза перед ним появлялась герцогиня, сидя за рабочим столом в его глазах появлялась герцогиня. Где бы он не был, там же была и она. И её компания была очень приятной. Мало того, что она была красивой, она была элегантна, смешна, энергична, добродушна, уважительна, смела, тактична, честна, кокетлива и красноречива. Слова из её губ доносились как шорох бутонов на ветру, что вот вот раскроются. Движения её притягивающие, как мёд, что медленно течет в своём ритме. Прикосновения её как прикосновение головы к подушке из перьев, как поцелуй мамы в щёку, как одуванчик что распахнулся от ветра и пролетел мимо лица, нежно поглаживая. Улыбка её светлее чем Солнце, и другой самой яркой звездой, Сириус. За эти два дня ему пришлось взять третий новый блокнот. Из его комнаты слышались быстрые шаги, голоса. День празднования настал, служанки ходили туда сюда, поправляя все, что можно было, и украшая каждый уголок этого неповторимого поместья, который уже был достаточно красив и без всяких вмешательств прочих лиц. На кухне во всю готовили новые блюда, начиная с главного блюда заканчивая закусками, что были утонченно приукрашены, хотя, смотря на количество еды, художник бы поспорил что многие олигархи что будут присутствовать даже и не заметят этих мелких, элегантных подчеркиваний на бесконечных количествах закусок. Поздоровавшись со всеми, и взяв кусок хлеба, итальянец направился в сад. Держа хлеб во рту, юноша рисовал под испепеляющим солнцем, как всегда видя переж собой лицо герцогини, что казалось уже таким родным. Словно он знал её, и понимал её на ином уровне. Принимал её за большее, чем просто красивую девушку. Она для него ангел, что словно снизошёл перед ним, не в силах пархать своими большими, утонченными перьями из больших, словно глянцевых перьев. "Очнулся" Художник тогда, когда стало чуть темнеть, а за дверью что вела из сада в поместье был слышен голос герцогини, и остальных, уже точно не служанок. Быстро собрав волосы в пучок, и взявшись за блокнот, юноша направился к двери, быстро проскакивая в свою комнату, наводить порядок с собой. Закрыв дверь от комнаты, тот тяжко выдохнул, и подошёл к зеркалу. Вид у него был как всегда чуть потрепаный, но терпимый. Быстро сняв с себя одежду и оставив лишь нижнее белье, итальянец потянулся за своим костюмом и расчёской. Одев свой костюм, юноша взялся за свои волосы. Расчесав их, он собрал их в более опрятный пучок, вытащив одну прядь вперёд, придавая его прическе более "непринуждённый" вид. Добавив маленькие детали в виде искусственного цветка на кармане пиджака, и аккуратно подправив рукава рубашки, юноша лениво потянулся за четвертым, абсолютно чистым блокнотном, и держа его у себя под подмышкой, распахнул дверь, и вышел в оживленный коридор, а после дошёл до главного места проведения празднования. Был шквал людей, что светился под золотистым освещением роскошной люстры, что освещала всё место. Познакомиться и поговорить со многими ему далось легко, но мысленно он возвращался к мысли. "Где же герцогиня?" И ответ скоро пришёл, так как все повернули головы к огромной лестнице, на которой недавно стояла герцогиня, зовя Трэвиса Марчелли в первую их встречу. На ней было роскошное, пышное платье, светло голубого цвета, такого же, как и цвет её глаз, волосы были собраны, а на голове у неё была грациозная тиара, покрытая белоснежными алмазами, что  отражали золотой свет от люстры, словно подсвечивая фигуру герцогини. Художнику на момент показалось, словно она ищет кого то своим взглядом, а когда она заметила его, и посмотрела ему в глаза, то самодовольно ухмыльнулась, спускаясь ниже и разговаривая с остальными. Его щеки чуть погорячели, а глаза метнулись вниз, на пол, тихо смеясь себе под нос. Вскоре итальянец занял себе место в углу, сидя у чистого мольберта, наблюдая за всеми, и принимая каждую деталь, чтобы выразить всю сущность происходящего на мольберте. Его глаза загорелись огнём, в них появилась искра, когда среди всех танцующих он увидел её, танцующую с каким то мужчиной, что возможно был меньше его на сантиметров восемнадцать. Её взгляд нашёл и его, и она ехидно улыбнулась, подмигнув ему, и возврашая своё внимание на её партнёра по танцу. Художник взялся за кисточку, и принляся рисовать. Его движения были быстрыми, оттанченными, ярыми, и смелыми. Он не думал, он просто делал. Руки сами окунали кисточку в воду, а потом в разные цвета на его палитре, и наконец добиралась до мольберта, нанося всё больше и больше мазков, выстраивая видную силуэт, а после добавляя детали, делая силуэт более видным, понятым для глаза. Из силуэта вырисовывалось лицо, а после волосы, светло коричневые кудри, прозрачно голубые глаза с золотистыии бликами в них, утонченный и элегантный нос, мягкие на вид губы, тонкая шея, тонкие руки, изысканное платье что горело в свету, вместе с тиарой, и всё остальные. Деталей им было дано не меньше, чем ей, но бросалась с глаза лишь она. Рука опустилась, а вслед за ней другая отпустила палитру, спина облокотилась назад, а глаза загорели всё теми же красками, окунаясь в иллюстрацию всей головой. К этому времени уже многие просто болтали между собой, изредка закусывая закусками что были предложены служанками. Все голоса и лица выглядеди и звучали мутно, они совсем не имели значения. А закуски, что были даны ему ещё часы назад так и остались нетронутыми около подоконника что был рядом с его мольбертом. Эта иллюстрация словно заманила его всего, не отпуская, не давая ему шанс вернутся в мир, сделать его слух и зрение четким, сосредоточиться на чём то ином. Прикосновение. Мягкое прикосновение к его плечу. Оно привело его обратно в реальность, и, повернув голову назад, он увидел её. Она стояла, и хотела что то сказать, но была в таком шоке от увиденного, что не знала что сказать. Её губы чуть дрожали, а рот был приоткрыт, рука всё так же лежала на его плече, и, неожиданно для них, у неё потекла слеза. Художник опешил, и протянув руку к её лицу, вытер слезу с её лица пальцем, так аккуратно, как мог, чтобы не испортить её макияж. —Герцогиня, с вами всё в порядке? Она хихикнула, протирая другую накопившуюся слезу у другого глаза. —Вы...Вы...это..это же великолепно.—Сказала она, наконец смотря на итальянца. Её взгляд казался таким эмоциональным. таким простым, словно её можно было открыть как книжку и прочитать всё, о чем она только думала. Она провела пальцем по его кисти руки,  а другую руку убрала с плеча и повернулась к нему спиной, почти неуловимо прошептав. —Идемте.— Сказала она, словно приказывая, а тот быстро взялся за свой блокнот, и послушно пошел за ней. Она вышла из поместья, и направилась за грань сада, которая внутри была прикрыта стеной. У итальянца появилась интрига. Чего же она хочет? Зачем она приводит его сюда, за границы её поместья? Пройдя дальше, они вышли на каменную тропу, внизу которой виднелась река, что блестела от луны и лениво двигалась то назад, то вперёд. Герцогиня нагнулась и приподняла своё платье, уже собравшись спускаться, как юноша окликнул её сзади. —Мисс Алвес...То есть, герцогиня, давайте я вас понесу... Вы не против? —Нет. Нет, не против. Он подошёл ближе, и ловкими движениями с лёгкостью её поднял. Она была очень лёгкая, но это и неудивительно с учётом того, какой стройной и худой она была, и каким подтянутым и мускулистым телом обладал он. Он посмотрел на неё. —Вам удобно? —Несомненно. Он продолжил путь, и чувствовал её взгляд на себе. До этого онa бы заставил его чувствовать себя неловко, но сейчас ему это приятно, хотя, он всё ещё чувствует малую каплю неловкости. Добравшись до реки, он отпустил герцогиню, а она зашагала поближе, стоя к нему спиной. Он взялся за блокнот, и сделав одну лишь полосу карандашом, его остановили. —Не рисуйте. Он шмыгнул носом и с удивлением посмотрел на неё. —Зачем вы тогда привели меня сюда? —Захотелось побыть тут, с вами. —... —... В обыденном, и таком родном молчании, герцогиня потянулась к своей сумке, и вытащила несколько мешков золота. —Это ваш последний день тут. Вот, ваша плата. Юноша молча посмотрел на шершавые мешки, из которых доносился звук щелчков от золотых монет, а после поднял свой пылающий и решительный взгляд на герцогиню. —Нет. —"Нет"? Что значит "Нет"? —Я не хочу деньги. —...Чего же вы тогда хотите? Я не могу оставить вас без ничего. —Рисовать вас. Будьте моей музой. Она хихикнула —"Музой", говорите? Вы смешной. Это точно то, чего вы хотите? —... —Так что? Итальянец прислонился ближе к ней, но она была не против, она лишь игриво улыбнулась в ответ, а в ее глазах пылалa интрига. —А вы? Чего хотите вы? —Ох? —Хотите ли вы, чтобы я остался с вами, Алана Алвес? Она ухмыльнулась шире. Прислонилась к его уху, и прошептала. —Поговорим в моей комнате после завершения праздника, Трэвис Марчелли. С этими словами она поднялась, и быстро ушла. Сердце Трэвиса звучало как бешеное, словно оно прекратит работу в любую секунду, и все так же сидя у берега реки на камнях, Трэвис съежился, спрятав своё лицо между ног и прикрывая голову руками, закапывая их в своих кудрях, тихо посмеиваясь в тишине что сопровождалась плеском воды. Ему точно везло.