I. Сломанное счастье всегда пахнет кровью

СПОЙЛЕР К ГЛАВЕ:

***

— У-уфф, уффф, давай, ну давай же… — раскрасневшийся мальчишка забавно пыжился, толкая вперёд плетёную корзину. Она была просто огромной. Даже слишком для хрупкого детского тельца: потёртый край больно упёрся в ключицу через жиденький слой верхней одежды, уголь оставил разводы на худеньком лице. Мальчишку подобные глупости тревожили мало, он упрямо шаркал дном корзины по насту. Приобретая в этом деле поразительное сходство со злым воробьём. — Шигеру! Шарк-шарк-шарк. Глухое побрякивание углей. — Полегче, силач, — на бритую голову легла нежная девичья рука, — прорвётся дно в пути, и что тогда делать? Давай я дальше сама, хорошо? Оценивающий взгляд для корзины, пару вздохов для себя, чтобы настроиться. Успокаивало то, что тяжесть будет за спиной только при походе с гор, восхождение же застанет её налегке. Она на это надеялась. Обычно жители окологорной деревни покупали качественный древесный уголь весьма охотно. Другого в семье Камадо и не водилось. Однако нужно быть готовым и к возвращению в ночь или с восходом. Недзуко тихо выдохнула сквозь зубы, ощущая, как согнулись ноги и хребет под непосильной ношей. Фука-гуцу ушли в снег по щиколотку. Её повело назад, но Недзуко удержалась. Твёрдо всматриваясь в горную тропу. Чисто камадовское упрямство. Оно уже негласно вошло в скудный список фамильных реликвий, наравне с древними серьгами Ханафуда и ветхим ритуальным облачением отца. Нередко это самое упрямство выходило какому-нибудь Камадо боком, однако не становясь от этого менее впечатляющим. — Сестричка, можно я пойду с тобой? Я ещё могу помочь! Собрать уголь, если корзина вдруг порвётся. Или понести уголь, который не вошёл. Или побыстрее продать уголь! А когда мы сплетём отдельную корзину для меня? — мальчишка, казалось, едва успевал дышать между фразами. — Шигеру, ты не сможешь идти так же быстро, как сестра, — изящная женщина склонилась над мальчишкой с тряпицей в руках, — ох, ты снова измазался, дорогой. — Ну, матушка… Недзуко мягко улыбнулась младшенькому, всё ещё сжимая челюсти и поддерживая сдавливающие плечи лямки. — Шигеру-кун, могу я доверить тебе очень ответственное дело? — она дождалась острого внимания больших умных детских глаз и продолжила, — пока я в пути, не мог бы ты позаботься о Танджиро, матушке и ребятах вместо меня? Шигеру призадумался. Было видно, как вместе с нахмуренными бровями шевелились в его голове мысли. — Хорошо, нэ-сан! Госпожа Камадо перевела добрый и усталый взгляд на дочь. — Недзуко, подойди, — она передала дочери заботливо собранный свёрток со съестным, — здесь немного, но на день должно хватить, — в уголках глаз появились маленькие морщинки, — спасибо тебе, милая. Но, может быть, мне лучше пойти с тобой? Или Такео? — О, нет, матушка. Отдыхайте, пожалуйста. И Такео не нужно отрывать от работы. Я справлюсь. Дорога знакомая, да и не дальняя. К утру, самое позднее, обернусь. Недзуко тихонько развела и свела лопатки, тяжесть осела на спину, как влитая. Уже терпимее. Да и некому кроме неё было заняться этим. Отца семейства, Камадо Танджуро, ещё не так давно забрала хворь. Камадо Киэ подорвала здоровье в родах и заботе о детях и долго болевшем муже. Боль утраты добила её. А ведь когда-то эта нежная госпожа могла убить вепря ударом лба… Танджиро неделей ранее сломал ногу, когда валил дерево. А в горах путники порой гибли и с меньшими травмами. Теперь заготовками временно занимался один Такео, потому тоже не мог пойти. Остальные дети семьи Камадо: прелестная Ханако, живчик Шигеру и кроха Рокута — тем более — были слишком малы. — Надеюсь, Сабуро-сан в добром здравии. Передавай ему наши приветы, если увидишь. — Непременно, матушка. Недзуко неспешно завернула на тропу, ведущую вниз, к деревне. — Сестричка, сестричка, — достиг её звонкий голосок Ханако, — ты принесёшь какую-нибудь диковинку, если останется время? Ханако каждый раз задавала этот вопрос тому, кто отлучался из дома. В большинстве случаев этим кем-то оказывался братец Танджиро, который всегда озадаченно хмурился, будто впервые, а потом неизменно приносил именно то, что нужно. Цветное стёклышко, блестящий камень со дна горного ручья, необычный гербарий, яркие птичьи перья… красивое зеркальце, ленты, немного бумаги для оригами — но это только по праздникам. Однако Ханако радовалась всему одинаково. — Может, уточнишь уже когда-нибудь для разнообразия. Например, сейчас? Я так и не понял, как брат вообще разбирает, что у тебя за блажь в очередной раз появляется, — хмыкнул Такео, неспешно вонзая топор в дерево. — Главное не подарок, а внимание. Как хорошо, что хоть один мужчина в нашей семье это осознаёт. — Тц, не подарок, а внимание… — пискляво передразнил Такео, немедленно получая ощутимый тычок под ребро, — ссс, а, дерётся ещё! Недзуко хохотнула в кулачок, снова оттягивая лямку. — Такео-кун, не дразни Ханако, — добавила девочка строже, — Ханако-чан, не дерись с братом — ты ведь наша маленькая химе. — Прости, нэ-сан, — прозвучало в один голос. Недзуко улыбнулась, махнув рукой на прощание. — Будь осторожнее, сестр! — В добрый путь, Недзуко! Она обернулась и увидела, как все четверо — матушка, Шигеру, Такео и Ханако — простёрли руки в прощальном жесте. Внутри распустилась щемящая нежность. В такие мгновения Недзуко будто заново открывала для себя, ради чего и чем она жила. Каждая даже самая недолгая отлучка любого члена семьи сопровождалась слишком длительным проводами. Прощались как навсегда, вместе деля потом радость новой встречи. Камадо очень бедны в общепринятом смысле. Однако невероятно богаты тем богатством, которое позволяло переносить практически любые невзгоды. По крайней мере, в это они верили. Непоколебимая преданность родным и близким была ещё одной их семейной реликвией, прямо как древние карточные серьги, ветхое ритуальное облачение отца и камадовское упрямство. Недзуко шла по снежной тропе, втягивая носом талый, слегка разряженный воздух. С северо-востока дохнуло свежестью, как это бывало перед снегопадами. Несильный, но мог разойтись. Максимум через сутки. Может, даже меньше. Старшие дети Камадо делили на двоих необычно острое обоняние. В некоторых случаях оно даже позволяло учуять подлинные эмоции. Сейчас, например, Недзуко отчётливо почуяла чьё-то веселье. А потом и услышала его в приглушённом хихиканье и ещё более тихом «тсс». Где-то… вон за теми заиндевевшими зарослями. Однако это знание никак не отразилось на невозмутимом лице старшей-младшей сестры со стажем, которая хотя бы для приличия и через раз да потакала шалостям дитя малого и дитя великовозрастного. Поругаться на второго она ещё успеет. — А-аррр! — Рокута выскочил из укрытия и, не удержавшись на коротких ножках, плюхнулся в снег. Недзуко картинно ужаснулась, но Рокуте и этого хватило, чтобы залиться звонким хохотом. Откуда-то спереди донёсся ещё один смешок. Потом Танджиро, прихрамывая, появился из-за ствола. Хвостик-обрубок немного пригладил буйство буро-угольных прядей, большие красно-карие глаза сияли добротой и открытостью. Людей подобной наружности порой звали детьми Аматэрасу. Танджиро же уродился и своим солнечным нравом. — Так нечестно, ты не удивилась, — голос мальчишки начинал забавно ломаться, писклявил и иногда хрипел. — Это моё удивлённое лицо. — Ничего подобного, — он неловко прислонился к дереву, поправил чёрно-зелёное клетчатое хаори, выставив перед собой ветку-трость. Правую перебинтованную ногу в надёжном каркасе из связанных негибких прутьев отвёл чуть в сторону, — ты знала, что мы тут. Недзуко подавила очередной приступ болезненной жалости. Брат этого не любил. Да и ему сейчас, скорее, надо было хорошенько всыпать. — Я очень старалась добиться обратного. Но против вас двоих у меня не было и шанса. — Какой ужас, — хмыкнул Танджиро. — Не то слово. Может, в следующий раз повезёт с ветром. Только учтите, что за преградой, может, и слепая зона, но глухая — это навряд ли… — мурлыкнула Недзуко, готовясь. — А теперь скажи мне, любезный, что вы здесь вообще делаете? Твоей ноге нужен отдых, Танджиро! Должен был пройти месяц и даже больше, прежде чем перелом нормально срастётся. Братец же спустя неделю делал эти геройские потуги ходить как ни в чём не бывало, следить за младшими, помогать по дому, пряча боль. Недзуко вместе с матушкой не успевали его гонять… Впрочем, это у них семейное. Недзуко приняла позу, которая, по ощущениям, приносила меньше всего ноющей боли в плечах, спине и ногах. Между лопаток пробежала пара холодных капель, заставив девочку неприятно вздрогнуть. Танджиро улыбнулся, потирая шею. — Не волнуйся, я не нагружаю эту ногу. Да и Рокуте очень уж не терпелось поиграть в снегу, — он потрепал мальчонку по мягким волосам, потом вздохнул и погрустнел, как-то разом осунувшись, — прости меня, Недзуко, что ты вынуждена делать мою работу за меня. Я оказался совершенно бесполезен. Подвёл всех, из-за меня теперь работа стоит, а холода ещё не отступили… — Ничего подобного, Танджиро. Ты всегда делал так много… гораздо больше, чем достаточно. Взвалил всё на собственные плечи, забывая про себя, заботился обо всех нас. Позволь теперь позаботиться и о тебе. Танджиро улыбнулся солнечно и тепло. — Знаешь, я тут подумал… — он потянулся к левому уху, — мне станет немного спокойнее, если это побудет у тебя. Брат протянул сестре прямоугольную изящную серьгу. Она покачивалась в его пальцах, из-за чего узор на ней будто ожил: маленькое солнце брызгало лучами-линиями на такой же маленький холм внизу. — Но… ты уверен… отец передал… это ведь… твоё. — Отдашь, когда вернёшься. Ты ведь сохранишь её для меня, хорошо? — Хорошо, — Недзуко спрятала серьгу в потайной кармашек в рукаве хаори. Распрощавшись с братьями, она продолжила свой путь. Над Недзуко развёртывались заснеженные горы и равнодушное выцветшее небо. Промозглый ветер уже дул с северо-востока, приближая снегопад. Титанические шестерни неизбежного начали свой ход.

***

Она очень хотела вернуться пораньше. — Недзуко-чан, здравствуй. Как Танджиро-кун, поправляется? В добром ли здравии госпожа Киэ и дети? — О, милая, у меня как раз уголь заканчивается. — Недзуко-сан, благословенные боги, выручай! Только твоё чутьё и спасёт! — Недзуко! Недзуко. Недзуко. Недзуко. Недзуко хотела вернуться пораньше. Но нужно было помочь. Потому что так принято в семье Камадо, так воспитали её с сестрой и братьями их родители, так было просто по-человечески. И потому что здесь помощь была в цене. В долгу у тех, кто им помог, благодарные жители деревни не оставались.

***

Рокута под конец прогулки так устал, что пришлось взять его на руки. Ровно те же тридцать хромающих шагов дались Танджиро в разы тяжелее. Плечи болели, левая вдвойне нагруженная нога тоже, но он запретил себе унывать из-за временной беспомощности. Передав заснувшего Рокуту матушке так, что тот даже не проснулся, Танджиро поковылял к Такео. Младший братец грубовато послал его на отдых. Танджиро улыбнулся, ласково гладя его по голове, на что тот ощетинился ещё пуще, сказав, что бабьи нежности ему тут ни к чему. Такео, похоже, стеснялся открытого проявления всех чувств, кроме раздражения. Вручив Ханако осколок породы с необычным радужным узором для её коллекции диковинок, Танджиро было принялся помогать ей и матушке по дому, но был остановлен с наказом отдыхать и ногу беречь. Парнишке бездействие не нравилось, но спорить он не стал. Женщины семьи Камадо могли быть очень страшными в гневе. Матушка, да и Недзуко проявили к этому особые таланты. Танджиро не сомневался, через год-другой Ханако-химе последует за ними. Именно поэтому следующие несколько часов парнишка читал немногочисленную в их доме литературу. Потом взялся плести обещанную Шигеру корзину, приняв максимально расслабленное и удобное положение. Теперь это тоже можно было отнести к отдыху. Сам Шигеру вскоре присоединился к нему. Так день и прошёл. Сейчас Танджиро примостился ближе к выходу, вглядываясь в рано подступающую мглу. Недзуко, похоже, заночует у Сабуро-сана, как порой делал и сам Танджиро. Небо темнело против обычного слишком быстро, горы уже обозначились резкими чёрными громадами. В воздухе кружили первые снежинки. Танджиро было неспокойно.

***

Сабуро-сан был человеком добрым, но несчастным. Его дом стоял на отшибе как раз по направлению к горам. Сабуро-сан охотно принимал у себя гостей, даже позволял путникам пережидать у него непогоду или ночь. Сабуро-сан жил один, с тех пор, как вся его семья погибла при загадочных обстоятельствах. Примерно тогда же стало проявляться его какое-то нездоровое боязливо-неприязненное отношение к тёмному времени суток. Строение по периметру окружили молодые деревца глицинии, сам дом наполнился гербариями из неё же, а так же вениками сушёной полыни и другой разнообразной пахучей гадостью. Да и сам Сабуро-сан раскуривал какие-то благовония. А речи его сквозили упоминаниями про «таящихся во тьме». В общем, полноценный антураж деревенского сумасшедшего, коим его и считали. Танджиро однако это не мешало проявлять к Сабуро-сану сочувствие. Он хорошо знал, как выглядело горе. Вот Сабуро-сан и относился к парнишке и всей его семье с какой-то особенной теплотой. А ещё Танджиро обожал истории мужчины. Вернее то, как он их рассказывал и как после каждая клеточка тела промерзала от первобытного ужаса. — Ох, спасибо, что не забываете про старика. — Как можно, Сабуро-сан. Да и вы всегда так добры к нам. — Не могу бездействовать, когда в силах хоть кого-то вытащить из их когтей. Не всё же охотникам делать. Они отнюдь не вездесущи, хоть и стараются. Недзуко в противовес брату историй не любила. — Думаешь, я сумасшедший, Недзуко-чан? Вижу по глазам, что да. Все думают. Что ж, так и есть… Так и есть. Но я точно не лгун. Никогда им не был. Про таящихся во тьме мало кто знает. Они обычно приходят ночами, как эта. Когда вой ветра так легко заглушает крики… Они вершат свои кровавые пиршества, не оставляя после себя никого. Недзуко боролась с желанием поспешно распрощаться и сбежать домой в буран, забыв про верхнюю одежду и корзину с выручкой. Невежливо, зато далеко от Сабуро-сана. Но что-то всё-таки заставило остаться здесь. Какая-то мысль, странная и нехорошая. — А в дом они тоже могут пробраться? — Конечно, могут, но не в этот. Так что отдыхай до утра покойно, Недзуко-чан. «Да нет… Да нет же…» — юная Недзуко давно вышла из того возраста, когда сказки и легенды воспринимались за чистую монету. Она хорошо знала, что когтистая лапа не схватит её за ногу, если та случайно оказалась бы не под одеялом. Как и знала то, что сейчас укрывалась одеялом с головой, сжавшись в центре футона под завываниями ветра за окном. Так громко. Если закричать, никто и вправду не услышал бы.

***

Танджиро спал беспокойно. Ворочаясь и хрипя от удушливого жара и боли. Ногу нещадно ломило: беспорядочные дёргания коробили трещину, её края расходились и сходились, тёрлись друг о друга, вызывая ещё больше дёрганий. Петля страданий затянулась на шее. Танджиро ощущал её сквозь сон и никак не мог проснуться. Хотя обычно вскакивал с полушороха, будто и не спал. Он никак не мог ослабить это давление. В один непрекрасный миг оно осело колкой ржавчиной в носоглотке. Пахло совсем как… — Кровь, — Танджиро сел на футоне, быстро и часто моргая. По телу стекал ледяной пот. Дыхание сбивалось в облачка пара. Мальчик упёр расфокусированный взгляд в стену. Не сразу узнавая место. Он ночевал отдельно, пока восстанавливался, в самой дальней от входа комнате. Матушка позаботилась. Точно. Очнувшись полностью, Танджиро понял сразу несколько вещей. Первая. Это откинутое на пол одеяло давило на него, сбившись у шеи. Вторая. Ужасавшая во сне вонь была реальной и почти осязаемой — каждый следующий вздох в её толще становился для него подвигом. Третья. Он едва мог пошевелиться от накатившего ужаса. Четвёртая. Сёдзи в их доме никогда не держались распахнутыми ночью. Особенно в холода. Особенно, когда буран. Танджиро подогнул под себя рабочую ногу и кое-как встал. Колено дрожало и сгибалось, вторая нога одеревенела, вообще не ощущаясь чем-то живым. Он осторожно прохромал к стенке и замер там, едва дыша. Что-то глубинное и древнее, почти животное в нём умоляло не издавать ни единого звука. И бежать, бежать как можно дальше отсюда. Танджиро посмотрел на оконную ставню и уже двинулся к ней, но… остальные были в противоположной стороне. Мальчик так и застыл с вытянутой рукой. Отчаянно выбирая между сёдзи. Выбежать на улицу в чём есть и почти гарантированно замёрзнуть насмерть, пытаясь позвать подмогу. И как же семья будет, пока он ходит? Если не вернётся? Не дойдёт? Пойти к источнику густой и тяжёлой кровавой ауры, чтобы проверить всё самому. Он боялся. Очень не хотелось умирать. Умирать? Мысли о побеге Танджиро душил на корню — не таким он был. Не так его воспитывали. Но что делать? Что же делать? И оружия никакого рядом… Раньше был топор. Но по настоянию матушки с Недзуко все полномочия защитника временно перешли Такео. С чем согласились все, кроме Танджиро. Брату надо помочь. На кухне были ножи. И Такео же, вроде, оценил его совет держать оружие поближе даже во сне. Тело било крупной дрожью от усталости, холода и… Ужасная мысль, что помогать уже некому, извивалась червём в тёмном уголке сознания. Шаг. Ещё один. Ещё. Замер, топя в татами так и не родившийся шорох. Тише. Дрожащая рука коснулась створки, надавливая. Та поддалась с едва различимым «шшш». Его оглушило стеной смрада. Боже, как при массовом забиве скота. Глаза слезились от вони. Танджиро в пяти шагах от другой комнаты. И в полушаге — от паники. «Не смей! Нельзя. Не сейчас. Мне нужен холодный рассудок». Танджиро двинулся, делая по одному шажку за раз. Ступал бесшумно, цепляясь за стены. Тяжело, как сквозь толщу воды. Волоча по воздуху больную ногу. Едва дыша. Боясь даже моргать. Шорох ресниц был невыносимо громок в тишине. Сердце ухало в груди кузнечным молотом. Кровоток прибоем стучал в ушах. Носоглотка наполнилась ржавчиной. Отъехавшая сёдзи взрезала полумрак коридора. Лицо обожгло холодом. Танджиро накрыл рот ладонями, не доверяя себе. В глазах тлел немой крик. От его напора заложило уши. — Ещё один. Какая плодовитая самка. Четыре изувеченных тела свалены в бесформенную кучу посреди помещения. Их синюшная кожа еле белела в полутьме. То, что показалось ассиметричным узором на стенах, полу, потолке и сёдзи, было брызгами крови. Пустые глазницы безучастно смотрели на Танджиро с восковых лиц. Матушка… Ханако… Такео… Шигеру… Рокута?.. Над телами возвышалась высокая худощавая фигура в шляпе европейского покроя. Тьма клубилась вокруг, сплетаясь с блеклым полусветом, очерчивая острый разворот плеч, тонкие изгибы спины, белый край головного убора. Человек такой комплекции — да вообще человек — не мог изорвать тела, как ветхое тряпьё, даже с оружием… Которого не было. Обезумевший от голода медведь-шатун мог. И то вряд ли. — К… кто вы? Взгляд Танджиро скользнул по полной бельевой корзине в дальнем углу комнаты. На Рокуту ругались, когда он… Может… Матушка, только бы он не понял… — Какое прекрасное громкое сердце. Колотится с такой силой, что можно чечётку отбивать, — глубокий вкрадчивый голос пролился сквозь темноту. Казалось, сам ветер, трепавший распахнутые настежь сёдзи, притих, покоряясь гипнотическому звучанию. Мальчик оцепенел. Боковое зрение только успело выхватить какой-то тусклый блеск чуть дальше… тел. Он не мог пошевелиться. «Слабак». Фигура, доселе бывшая неподвижной, плавно обернулась. И в одном этом движении сквозила абсолютная, подавляющая всех и вся мощь. Истории Сабуро-сана воплотились в жизнь. И первобытный страх темноты наконец обрёл лицо. Танджиро не мог пошевелиться… «Хилая размазня». Это лицо синюшным монолитом выделялось в полумраке. Два красных огня горели на месте глаз, и весь существующий полусвет будто слетался внутрь, искажённо отражаясь. Совсем как у ночных хищников. «Давай же, тряпка! Давай!» Сжав кулаки, Танджиро запоздало дёрнулся. Манёвр не удался сразу. Правая нога с хрустом заломилась в бок. Всхлипнув, мальчик неловко припал на колено. Там его и настиг тычок в спину. «Как… Он же был далеко?!» Что-то внутри треснуло, обрываясь острой болью. Оцепенение. Глухой шлепок, когда ещё живое тело врезалось в трупы. Скользнув чуть дальше по луже крови, подчиняясь инерции. Танджиро как-то странно прогнулся в спине. Отстранённо заметил тёплую влагу между ног, острый запах мочи и холодную кровь. Она попала в нос и рот. Мальчик почти захлебнулся ничком, но его вздёрнули над полом. Ноги безвольно повисли, одна рука болталась по шву. Другая слабо противилась сжимавшей горло каменной конечности. Танджиро каким-то чудом или проклятьем ещё держался в сознании. Пара вертикальных зрачков вперилась в него немигающим взглядом хищной рептилии. Хватка сомкнулась на жертве. Это был конец. Мальчика сковал ужас, он никак не мог разорвать зрительный контакт с этими чёрными неподвижными щелями. Нечеловеческая рука мягко, почти нежно провела по щеке. Замерла на ухе чуть повыше серьги. Когти вонзились в плоть. Танджиро вяло трепыхнулся. — Интересно, каково это — остаться последним, — кожа затрещала, лопаясь, хрящ надломился с характерным звуком, отходя от головы вместе с мясом. — Как спится, когда за стеной вырезают твою семью. Он оттягивал ухо в сторону очень-очень медленно, наблюдая, как постепенно с влажным хлюпаньем отрывалась вниз по шее тонкая полоска кожи. Оголяя мышцы. Заставляя полудохлого детёныша забавно дёргаться, мычать, скалясь нелепыми тупыми зубами. Алая струя стекала вдоль сонной артерии, ещё больше пачкая рубаху. Это зрелище вместе с запахом парной редкой крови возбуждало его аппетиты. — От кого, как и когда твоя семья получила эти карточные серьги. Говори всё, что знаешь. У ключицы лоскут кожи наконец лопнул. Детёныш снова дёрнулся, издав что-то, напомнившее писк, и уронил голову. Мышцы таза повторно сократились. Тёплые струйки лились на татами, стекая по босой ступне, впитывались в повязку. Оторванное ухо с серьгой упало на пол с сырым шлепком. — Не смей отводить взгляд, когда я с тобой говорю, — большой палец вогнал коготь под подбородок, заставляя приподнять голову. Мальчик захлебнулся, еле вдыхая тяжёлый, пропитанный кровью, смертью и испражнениями воздух. Этот голос… он давил на Танджиро. Сжимал его голову. Растворял его сознание на пару с болью. — Уже не можешь говорить. Какой жалкий. Тело почти не слушалось. Он собрал весь самоконтроль и волю, которые у него только были, для одного единственного действия. Усилив хватку на сжимавшей шею конечности, Танджиро быстро тряхнул рукав. Пальцы лизнул холод. В следующую секунду взвизгнуло лезвие. Погнулось. Сильнейший в его жизни удар затух о чужую шею, не оставив и царапины. — … — … — … Гнёт тишины звенел бешеным током крови. Как же зря он это сделал… Рука разжалась. Танджиро стукнулся об пол, хрипя от череды хрустов, поразивших тело. Ещё сжимая покорёженный тесак. Плавный жест — кисть мальчика раздробили туфлёй в кровавое месиво. Остриё воткнулось в стену. Танджиро глотал холод, наблюдая, как чужак продвигался к бельевой корзине. Чёткой выверенной походкой. Целенаправленно и беспощадно. С каждым его шагом глаза мальчика становились всё больше. Чужак опрокинул корзину лёгким тычком. Оттуда вместе с бельём выкатился визжащий Рокута. До обнаружения малыш умудрился просидеть без единого звука. И частично поседеть. — Нет, пожалуйста… — надломленный хрип скатился в шёпот, — не трогайте его. Не трогайте его… Чужак никак не отреагировал. Насадив спину ребёнка на когти, как на крюки, он поднял его над головой. — Нет-нет-нет-нет-нет! — Танджиро конвульсивно дёргал локтями, пытаясь ползти. Он походил на сломанную куклу в своих метаниях. Тазовый пояс перекрутился, пальцы ног смотрели почти идеально вверх, чего никак не должно было быть при таком положении грудной клетки. Нижние конечности волочились за ним мёртвым грузом, скребя пятками по полу. Рокута истошно вопил и сучил в воздухе короткими ножками. — Ос… тано… вись.! Громкий хруст. Кровавая капель застучала по татами. Детский визг смолк навсегда. Пожирание совсем маленьких детей живьём было для существ, подобных этому, сродни деликатеса. Прямо как кровь и плоть растлённых девственниц во время их последней агонии. Особенно если самки принадлежали к редким кровяным породам. Как эта, например… Чужак швырнул к трупам маленькую окровавленную юкату. Танджиро зарыдал, распластавшись по полу. Недзуко, Недзуко. Недзуко… Хоть сестрёнки здесь не было. Завтра она по возвращении найдёт их искалеченные тела. Или не найдёт ничего — Танджиро и не представлял до этого, чтобы какое-то существо на их землях проглатывало человека целиком… Впрочем, так было бы даже лучше. Он не хотел, чтобы сестрёнка видела всё это. Сабуро-сан, возможно, подсобит ей в первое время, или кто-то ещё. Они ведь в деревне стольким помогали… Совсем немножко, дальше сестрёнка справится. Она сильная. Сильнейший человек, кого он знал. Гораздо сильнее его. Только живи Недзуко, живи. И прости, что так рано и все разом оставили тебя. Горячие капли плавили остывшую кожу, холод легко и охотно пролезал в поломанное тело. Клонило в сон. Кровь залила оголённый слуховой туннель, коробя восприятие звука. Танджиро и не заметил, когда он снова оказался рядом. Присел, заглядывая в слезящиеся глаза. Казалось бы, простой жест, всколыхнул новую волну животного ужаса. Как же быстро пропало его шаткое смирение. Танджиро понял, что будет напуган до самого конца. Уголок рта чуть дёрнулся. — С девчонкой будет то же самое. Зрачки сжались. Лёгкие резко схлопнуло, подрывая страшнейшим напором. Что-то острое вспороло и вырвало кадык. Танджиро так и не узнал собственный голос. Дикий вопль пронзил полотно ночи и стих. Его отголоски растворились в буране.

***

К утру ветер ослаб. Густые облака пореже сеяли наземь морозную пыль. Недзуко спешила домой изо всех сил. В памяти был ещё свеж сон, навеянный историями Сабуро-сана. Ей хотелось поскорее оказаться в кругу семьи, чтоб от него и тени не осталось. Её ведь ждали дома… …пять холодных тел. Обескровленные. С глубокими бороздами от когтей. В рваных укусах. У Ханако, Шигеру и Такео отсутствовали конечности и внутренние органы. У четверых не было глаз. От Рокуты осталась лишь окровавленная одежда. Из пяти тел Танджиро единственный казался никак не изувеченным. На здоровую правую ногу и два правых же уха, одно из которых лежало на татами вместе с серьгой, она тогда не обратила внимания. Тот, кто это сделал, вряд ли ушёл далеко. Танджиро нужна была помощь. Он ещё дышал.