V. Негений

СПОЙЛЕР К ГЛАВЕ:

***

Дни Недзуко похожи один на другой. Как зеркала, повторяющие друг друга, сколько не нырял взгляд в иллюзорное пространство за рамой. Наверное, так и выглядел для девочки Ёми. Тьма. Грязь. Увечья. Пот. Кровь. Ужас. Боль. Вот её бессменные спутники в этих пределах. Запах металла въелся в клетки, осел терпким привкусом на зубах. От этого уже не отмыться. Не вытравить из себя. Тщательная изощрённость сэнсэя возвела здесь всё для воспитанницы. Она пошла по своей воле. Укрепление тела. Скорость реакции и движений. Ловкость. Манёвренность. Выносливость. Чувство равновесия и пространства. Умение группироваться и падать. Координация. Обострённые рефлексы, интуиция и органы чувств. Рукопашный бой. Плавание. Дыхание. Это была всего одна ступень. Самые основы. Иные брали такие каскадами. Кто, запинаясь и падая, одолевал по одной. Недзуко ещё топталась у первой, вытягивая тело и руки, как дитя, карабкавшееся на стул. Только бы вцепиться в край. И удержаться. Может, она не выбралась из волчьей ямы. Но так этого и не поняла. Её ведь регулярно заставляли в них прыгать — с земли, с валунов. Наконец — с нижних толстых ветвей. Чтобы вытравить страх перед глубиной. Попутно Недзуко развила ещё одно умение. Её миниатюрное вёрткое тело хорошо маневрировало между ветвей, глаз исправно выбирал опору. Девочка никогда не поднималась выше границ человеческого роста. Падение точно убило бы её. Или сделало инвалидом. Неизвестно, что хуже. Какая-то часть Недзуко сомневалась, что даже в действительно опасной ситуации ей помогут. Не очень хорошая часть. Сэнсэй был человеком дикой закалки. В их деле нет деления на женское и мужское. Практика — самый лучший учитель. Что не убивает, то делает сильнее. А человек — воин, тем паче, — в состоянии помочь себе сам. Или — поминай как звали. Тихое «Атакую» стало единственным предупреждением. Всхлип. Недзуко забилась в крону, куда не долетал град щебня. Скоро её коллекцию боли пополнят новые синяки и гематомы. Она просидела так многие часы, вжимаясь в кору под атаками ветра, дрожа всем телом. Боясь, что вот-вот потеряет сознание и уже точно… всё. Когда ей позволили спуститься, она несколько раз чуть не сорвалась и под конец почти сломала ноги. Ладони нафаршировало занозами. Ни Урокодаки-сэнсэй, ни Недзуко не ответят, сколько их было-то за всё время. Счёт давно перешёл на развес. А девочка облазила все сколько-нибудь высокие деревья в окрестностях. Никогда не расставаясь с достаточно длинной и крепкой верёвкой. К числу притупленных фобий добавился страх высоты. К списку новых умений — лазание по деревьям со снаряжением и без. Мастерство росло прямо пропорционально количеству кровавых волдырей и ободранной в мясо кожи. С рук сошло три слоя мозолей. Четвёртый остался на них. Сэнсэй занимался её руками, по-особенному неразговорчивый в такие моменты. Втирал согревающие мази, делал припарки, отпаивал настоями. Вроде, помогало?.. Дрожь откатывала. Никогда не уходя полностью. Что, впрочем, не могло остановить девочку. Ничто не могло. Этого никогда не бывало достаточно. — Развяжи узел, Недзуко-чан, — отчеканил, как делал это всегда, Урокодаки-сэнсэй и выбил из-под ног опору. Сухожилия натянулись, заскрипели. Хрустнули в местах сочленения суставы. Локти вывернуло. Сдавленный всхлип. Недзуко закачалась на суке. Это часть тренировок по общему укреплению тела. Девочка с переменным успехом отжималась, приседала, скручивала корпус, держала планку. Тягала тюки. Рубила дрова. Бегала вокруг хижины и по окрестностям, меся ступнями грязь и сходившие лоскуты кожи… Ещё один всхлип. Нет. Не самая болезненная часть. Сэнсэй вешал её так и пропадал. Она сипела, извивалась, пробуя хоть немного согнуть локти. Подтянуть подбородок к суку. Приблизить зубы к верёвке, обхватившей кисти. В такие моменты почти невесомые дзори тянули вниз парой гирь. До земли не больше семи сун. Так вдохновляюще близко. Так безнадёжно далеко. Даже носки не цепляли поверхность. Боль медленно отмирающих конечностей ничем не облегчить. Девочка дёргалась. Сук крепкий — не сломается. Рядом ствол, до него ноги могли дотянуться. Возможно, она даже забралась бы наверх… Но у этого упражнения был иной смысл. Пальцы начинало покалывать не от холода. Тело налилось свинцом, онемело. Недзуко уже не могла дёргаться. Только качалась. Туда-сюда. Туда-сюда. Туда. Сюда. Вернулся сэнсэй. Треск верёвки. Девочка едва удержалась на ногах. Её руки провисли почти до колен. Остывшие, побледневшие. Не свои. Наверное, если бы их сейчас отрезали, Недзуко бы и не почувствовала. Мысли вязли, проходя как-то стороной, не задерживаясь. По телу ползла судорога. Оживающую плоть начинало ломать. Сегодня Недзуко не развязала узел. Не развяжет и завтра. Но она не заметила также, что локти совсем чуть-чуть поддались…

***

Ноги всё проще находили дорогу. Разряженного воздуха становилось как раз. Время спусков таяло. Невидимое для воспитанницы. Подмеченное сэнсэем. Как-то она рискнула пойти по верху. Чуть не разбилась, но успела быстрее. Ведь большинство ловушек ждало внизу. Сэнсэй смекалку оценил, вручив ей катану с вакидзаши и танто в тот же день. Впервые. Добавочный вес настоящего боевого оружия надёжно пригвоздил к земле. Удивительно, как нечто столь изящное могло быть настолько тяжёлым. Таков, значит, вес у отнятой жизни?.. Сэнсэй велел запомнить. С первого раза запомнить. Пока руки чувствовали, не привыкли… Она спускалась с Туманной горы раз в двое суток. Продолжая неравную гонку с солнцем и собой. Никогда не успевая до рассвета. Всегда получая раны, благо, уже не столь тяжёлые. Недзуко прекрасно училась на чужих ошибках. И ещё лучше — на своих. Туманная гора была второй ступенью, которую негений Недзуко обязана покорить. Пока непреодолимая. Девочка завертелась на месте. Мутило, плотная повязка на глазах дезориентировала ещё больше. Устояла кое-как, зачерпнув землю дзори. Сор неприятно закололся, просочившись сквозь ткань. Недзуко откашлялась от пыли. Втянула воздух. Прислушалась. Расставила руки, водя ими, как зверь ушами. Сэнсэй был где-то здесь. Она его найдёт. Не зрением — так по запаху. Не по запаху — так по звуку. Не по звуку — так на ощупь. С каждым днём её восприятие затачивалось всё больше. Особенно обоняние. Да и снадобья сэнсэя не могли полностью скрыть запах. Вот и след. Игра началась. «Охотники всегда сражаются во тьме, там, где слабы наши глаза, а у демонов вечное преимущество. Тебе уже довелось убедиться, насколько остры их чувства. Они запросто считывают боевую ауру и жажду крови. Первую всякое живое существо имеет, по ней нечисть противника находит и оценивает. Вторую же… даже обычные люди могут ощутить — та ещё жуть. Подумай, что вы с братом противопоставите этому». Недзуко прилежно выполняла наказ. Общими усилиями они совершенствовали состав когда-то придуманной сэнсэем «скрывающей» мази. И тестировали на себе. Вот только… Тревоге не было выхода. Она множилась в геометрической прогрессии. Гнила. Как старая рана, в которой увяз обломок. Там на периферии сознания развёртывалось молчаливое отчаяние. «Вы с братом». Легко было потеряться в этой будничности. В иллюзии, что говорили о… живом… человеке. Это кормило её надежду. К её счастью. К её же горю. Опору качнуло, вниз посыпались комья. Девочка ударила ногами по воздуху, до треска вжимаясь костями в свою же кожу. В руку, державшую за шкирку. Словно котёнка. Не стоило отвлекаться. — На охоте думай об охоте, Недзуко-чан. Демоны путают следы похлеще кицунэ и носаги. Мороки наводят, прячут ауру. Рассчитывай не только на нюх. Один орган обмануть всегда проще, чем несколько. Не заметишь подвоха — и поминай как звали. Обоняние у Урокодаки-сэнсэя было такое же острое. Нет, много лучше. Долгий опыт наточил его. Недзуко стало неуютно. От собственных спектаклей, которым не верили изначально, но уважили старания актёра. Всё же она привыкла только к одному человеку, видевшему её насквозь. Девочку швырнули от края, не церемонясь. Та упала, как учили. На бок, защищая сразу конечности, голову, грудь и живот. Отделалась ссадинами и ушибами. Повязка по-прежнему стягивала веки. — Продолжай охоту, Недзуко-чан.

***

Всё время, что только могла, Недзуко тратила на хозяйство. Должна же она хоть как-то отплатить за доброту хозяина дома. Да и руки ныли по простой работе. С причиной или без — в семье Камадо от неё никто никогда не бегал. Урокодаки-сэнсэй не просил, но и, вроде бы, не возражал. И в постной обстановке небольшой хижины, и в грубых мужских стежках не раз подлатанного хаори, и в крепких как два дерева руках сквозила какая-то аскетическая… запущенность… небрежность, что ли?.. Сэнсэй был одинок. С появлением двух юных жильцов пришли перемены. Затрещали льды мировоззрения, в жизнь понесло свои воды «новое». Во всём начинало проскальзывать влияние хозяйственных девичьих рук. Урокодаки-сэнсэй будто ожил. Он по-прежнему ничего не говорил, но, похоже, перемены его устроили. Что, впрочем, не помешало и из хозяйствований организовать Недзуко проверку на прочность. Похлёбка бурлила на медленном огне, потрескивал под ножом лук. Густые сытные ароматы окутали поляну, не спеша рассеиваться. Тонкостям кулинарного искусства её обучала матушка. От стряпни госпожи Камадо у кого угодно потекла бы слюна. Если этот кто-то — не демон… Недзуко старалась не оборачиваться лишний раз к котлу. Уже с полчаса оттуда, выпятясь из разваренной глазницы косил на неё мёртвый белый зрачок. Рыбина была большой и жирной. Брыкалась, как бойцовая. Извазюкала в слизи, леску перекусила, дважды почти убежала. Она дёргалась ещё какое-то время, даже когда Недзуко размозжила её череп. Это было частью работы. Ставить силки и сети, как выучил сэнсэй. Проверять силки и сети, умертвлять дичь с поломанными лапами и крыльями, порванными плавниками, жабрами. Свежевать, ощипывать, чистить, потрошить, расчленять. Готовить. Рацион Недзуко практически полностью ограничивался тем, что она добыла сама. Правда, удержать в себе съеденное на первых порах не всегда получалось. Но… ничего. Свыклось как-то со временем. Претерпелось. Шарк. Ладным отточенным движением ровные колечки смахнули в котёл. Недзуко вернулась к полену. «Главное не смотреть лишний раз». Тряхнула головой, отбросив выбившуюся прядь. Затаила дыхание. Острое желание… закрыть лицо почти застало врасплох. Почти. Шмяк. Доску чуть качнуло. Гнилушка врезалась в землю, покатилась дальше. — В следующий раз это будет нож, — сэнсэй бесшумно вышел из-за ствола. Глянул в котёл, заметил плавающий поверху мёртвый рыбий глаз. У девчонки напротив почти такие же. Проняло наконец? Едва ли. В таком состоянии ей хоть в Преисподнюю, хоть к демону на рога — и обратно. Молчит, крепится. Рухнет только потом без памяти или спрячется где-то проглотить слёзы. Он ни разу не видел её плачущей. Да и не нужно было. Слишком хорошо он «чуял» боль и попытки её скрыть. И ещё лучше знал, каково оно. По своим воспитанникам. По самому себе. В эти моменты Недзуко-чан не стоило искать. Таким слезам не нужно утешение. Оно уязвило бы сильнее всего.

***

Кто плохо знал Урокодаки-сана, назвал бы его жестоким. Не знавший совсем обвинил бы в садизме. Недзуко знакома с сэнсэем очень мало. Но её почти сразу потянуло к нему. К суховатой, но искренней доброте. Показывал её сэнсэй ничем не лучше Такео. В руках от сильного сжатия пискнул переплёт. В последнее время всё больше вещей — самых безобидных даже — напоминало Недзуко о потерянном. И о том, что ещё оставалось, но тоже ускользало от неё. В последнее время она замечала, что начинает шарахаться от людей… Недзуко мало знакома со старцем. Но она умела смотреть. Урокодаки-сэнсэй желал воспитанникам добра. Когда «делая» его, а когда — «причиняя». Это не скрыла бы ни одна маска. Это мелькало во время тренировок, становилось ещё заметнее в редкие минуты спокойствия. Если их можно было так назвать. — Тэ-э-экь… тэ-э-экь… Урокодаки-сэнсэй корпел над столешницей, хмыкал, тихонечко кряхтел себе под нос, бормоча порой на каком-то совсем уж небывалом языке. Чуть поодаль примостилась Недзуко с томом «Хагакурэ». Иногда девочку пускали в рабочий «кабинет». Та держалась прилежней мико, но временами таки косила глазом мимо страниц. Ведь сэнсэй за работой — одно из чудес Туманной горы. Повёл линию — рельеф проложил, очертил плавно край. Или узор какой чудный заплела его кисть. Недзуко дивилась очерствевшим рукам, которые могли создавать подобную красоту. Бравшись за инструмент, сэнсэй становился волшебником. Особенно когда… высматривал?.. что-то сквозь собственную маску в прорезях другой. Каждый быстрый взгляд в спину он подмечал. Когда их становилось много, девочку подзывали. Та с любопытством съедала каждый мё его рабочего места. Тактично не задерживаясь на плохо освещённых углах. И так однажды заметила случайно потёртый серо-чёрный прямоугольник и лица на нём. Юные лица. Детские лица. Вроде, это называлось «фо-то-гра-фи-чес-кой кар-точ-кой». Спрашивать Недзуко не стала бы. Не просто так прятали некоторые вещи. Не просто так девочке порой казалось, что её не очень-то хотели обучать. Хоть обстановка располагала, Недзуко не пробовала творить сама. Не потому что пальцы утратили большую часть своей чувствительности. Сэнсэю ведь подобное не мешало. Дрожь — и вся тонкая работа попадала в раздел «невыполнимое». Любимое хаори давно уже лежало неподлатанным вместе с накидкой брата. Девочка страшилась испортить бабушкину вещь своими швейными потугами. Об искусстве ли думать… О слабости и об оружии, Недзуко. Сможет ли… Урокодаки-сэнсэя, вероятно, посещали сходные мысли. Воспитанница бывала в его кабинете только на правах зрителя. Прячущиеся тогда в складках хакама кисти он никак не комментировал. Много говорили. Про волшебство масок и древний театр Но. Пёстрый парад нарисованных румян, белил и туши, деформированных пропорций на таких же нарисованных лицах. Лиц было много — сотни и тысячи. Их меняли с представлениями, порой так и не показав единственного настоящего. «Совсем как в жизни», — подметила Недзуко-чан. Не в первый раз эта девочка проявляла рассудительность, подходившую больше взрослому. И не в последний. С традиций Но беседу несло в учебное русло. Тогда Недзуко больше слушала. Про достопочтенного господина Ояката-саму, служба под началом которого — величайшая радость и честь для охотника. Его воля неоспорима, а решения — мудры. Когда Недзуко пыталась представить себе этого Ояката-саму, почему-то на задворках памяти неизменно появлялся отец. Рассказы об организации, первых охотниках и первых дыханиях глотались один за другим. История водного стиля занимала в этом особую нишу. Про демонов, их способности и слабости говорилось намного меньше. Недзуко подозревала, что запас этих знаний скуден. Несмотря на многовековую войну. Образованию сэнсэй уделял внимания не меньше, чем физической подготовке. Недзуко была в восторге. Они с Танджиро, как только обучились грамоте, зачитали до дыр скудные семейные запасы. Просить у кого-то новое было неудобно. Сами предлагали немногие… Один Сабуро-сан, пожалуй. Покупать — максимально безумно. Средств едва хватало на прокорм и одежду. Образование было сродни новому кимоно, собственному футону или полному в обход младших желудку. Непозволительная роскошь. Вероятно, поэтому девочка так неспешно обращалась с небольшой библиотекой сэнсэя. Он был вторым, кто предложил новое. Новым и нечитанным у него было всё… Главное здесь, как и при жизни впроголодь, растягивать. Её не торопили. Единственным требованием стало регулярное обсуждение прочитанного. Девочка с почтительной прохладой отзывалась о танках и хокку. Всей поэзии мира было бесконечно далеко до матушкиной колыбельной. То же с прозой. Недзуко по-настоящему увлеклась только «Хагакурэ» и «Хэйкэ-моногатари». Великие подвиги прошлого разворачивались полотнами нихонги, вздымались штрихами укиё-э. Будоража неискушённое воображение. Всё же Недзуко росла домашним ребёнком. Истории о чести и отмщении отзывались в груди тягучей болью, питая её тихую ненависть. Она подождёт. Подождёт сколько потребуется. Подождёт, чтобы месть настоялась, выдержалась, как выдерживалось первоклассное вино. Так надлежало поступать преданной семье и её главе онна-бугэйся. Так завещали сорок семь великих воинов. Бабушка, матушка и отец ужаснулись бы, видя во что превращалась их старшая. В семье Камадо учили прощать. Недзуко поняла, что не сможет. Такое не спускалось с рук. Не забывалось. Этого не должно было случиться вновь. С кем-то ещё… Ей оставалось только молить усопших о прощении, неся на своих плечах достоинство семьи, память о родных, заботу о брате. В треске переплёта «Хагакурэ» под побелевшими пальцами звучала её безголосая клятва. Ответили, как и всегда, молчаливым кивком. Сэнсэй потрепал заметно окрепшее плечо, выдохнув с осязаемым напряжением. — На своём пути воина оставляй место и человеческому, Недзуко-чан. Отступи, если есть шанс. Обойди могильную яму, которой неизменно оканчивался этот путь, а не прыгай в неё или через. Жизнь Недзуко-чан и так висела на желудке демона. Буквально. Каким бы славным не был Танджиро-кун, лучше бы он не просыпался подольше. — Да, сэнсэй. Не отступлю, не обойду, брошусь куда угодно, если потребуется. Лучше бы девочке почитать что-то ещё. Из следующей одиночной вылазки в населённые места сэнсэй принёс справочник по фармакологическим свойствам растений. Новенький, свежекупленный. Недзуко и не видывала таких книг никогда. Это было для неё. Только для неё. Специально для неё. Ей одной купили книгу… И она не знала, что с ней делать. — Читать, — крякнул Урокодаки-сэнсэй, — али — ну её — на растопку? Недзуко завертела головой, прижимая к груди новообретённое сокровище. Она предпочитала, когда сэнсэй рассказывал, а не шутил. Его истории делались всё сказочнее и неотличимее от легенд. Размывая грани реального. Пусть Недзуко больше ценила текст, истории сэнсэя были всяко лучше ужасов от Сабуро-сана. Хоть и те, и те отражали быль. Жаля пытливый ум девочки вопросами. Вопросов было много. Вопросы без конца. «Как появилось первое из дыханий?» «Неизвестно. Время не пощадило ни имён, ни само дыхание солнца. Ни их историю». С задумчивой грустью. «Сколько вообще существует дыханий?» «Много. Гораздо больше, чем практикуют сейчас или в какое-либо конкретное время. Цифры, если покопаться, найдёшь в архиве организации. Да и там едва ли все. Точно никто не упомянет». В голосе — безбрежная тоска. И знакомое Недзуко бремя уцелевшего. Или всё же немного другое… «Откуда взялись демоны?» «Прародитель». Слово, вместившее, казалось, все бедствия, тьму, грязь, боль, зло, ужас этого мира. И праведный человеческий гнев. «А прародитель?» «Неизвестно». Обречённость. Такова, значит, тяжесть борьбы с тем, чего не понимаешь. И вряд ли поймёшь? «Бывают ли… другие ёкаи, боги?.. Ад и Рай?.. Что-то ещё?» «Кто знает. Демоны же существуют. Почему не быть чему-то ещё?» Действительно. Кто знает. Недзуко-чан умела быть беспощадной. Сэнсэй зачастую напрягался уже на втором вопросе. Иногда — на первом. Обычно — ещё раньше. На лице воспитанницы только-только проступало характерное хищное выражение. Она даже не успевала открыть рот. — Почему организация тайная? — Потому что правительство не поддерживает охотников. — Почему правительство не поддерживает охотников? — Сложный вопрос, Недзуко-чан. Не даёшь ты мне, старому, спуска, — хмурился Урокодаки-сэнсэй, ничуть не лукавя, — официально у нас никаких демонов нет. Есть запрет на оружие. Да он бы и раньше был, кабы не лихие годы. Народ тогда бы не понял, заподозрил чего. А этого им не нужно, — сэнсэй остановился, вероятно, обдумывая как и что сказать дальше. Каждое слово. Встретил сосредоточенный умный взгляд напротив, вздохнул, — соль вся в том, Недзуко-чан, что как оно там на самом деле я и ты только гадать можем. Как и все. Но людей поостеречься лишним не будет. Мало ли куда нечисть забилась. Могла и в благородные домы, и во дворец — да хоть за шестнадцать лепестков. Кто ж её знает. Разве что достопочтимый Ояката-сама… Все они. Их стараниями только охотники, может быть, ещё не сгинули. Слова сэнсэя выжигались в мозгу. Это не было для Недзуко открытием. В их мире опасность исходила не только от таящихся во тьме плотоядных чудовищ. Новым стало то, что не всех их губило солнце и напитанные им клинки ничирин. Так этот «демон» и захватил целую страну. Или больше? От этого сознание переворачивалось. Нутро холодело от страха, гнева и отвращения. Недзуко сомневалась. Недзуко ни в чём не была уверена. — Лучше не лезть в эту трясину. Один охотник — человек небольшой, и дело его мало. Потому нас много. По капле и море высушить можно… Сэнсэй понизил тон — тема закрыта.

***

Недзуко очень рано вставала и поздно ложилась, просыпая за сутки по пять часов. Это было более-менее привычно. Она и в свою мирную жизнь едва ли спала больше, но… Кошмары. Они отшлифовали и без того жёсткий режим до больного идеала, регулярно подбрасывая Недзуко задолго до рассвета. Ведь её сон никто больше не охранял… Почти. Недели три-четыре у футона дежурил Урокодаки-сэнсэй с подушкой наперевес. Как только у Недзуко сбивалось дыхание, подушку опускали на лицо. «Именно это обычно случается с теми, кто неверно работает лёгкими. Асфиксия. Разрыв сосудов. Агония. И поминай как звали». Девочка ещё долго потом лежала со зрачками по пятьдесят сен, как не в себя глотая воздух. Удушье нависло призраком над каждой ночью, проведённой не на горе. В мгновения, когда сэнсэя опутывал предрассветный полумрак, маска как никогда казалась настоящим лицом. Он сам — ямабуси тэнгу, гротескное существо из таких же седых, как и он, легенд. Милостивое, но беспощадное. Постоянное, но непредсказуемое, как водная стихия. Страшное… Недзуко поставили перед фактом, что за свои двенадцать с хвостиком лет она так и не научилась дышать. Вернее делала это неправильно. «Совершенно непродуктивно» — постановил сэнсэй. Тогда девочка упрямо вцепилась в идею постоянной концентрации дыхания. Нечеловеческая задача. Задача для тех, кто уже перешагнул собственный предел или ходил по краю. На первых порах даже от пары минут такого темпа — особенно на высоте и в движении — кружилась голова, ужасно клонило в сон, наступало кислородное отравление. Стенки дыхательных путей вибрировали от поступающего воздуха и обильного кровотока. Гудел болюче пресс и диафрагма. Всё ухудшалось недосыпом. Усталость валила с ног, переходя в хроническую, заполняя собой каждую клеточку истерзанного организма. Но не в правилах Камадо жаловаться или отступать. Недзуко продолжала дышать так, пока не теряла сознание. Она не раз открывала глаза и с досадой обнаруживала вокруг себя стены вместо монолита из ветвей и стволов. Снова. Снова её, завалившуюся где-то по пути, унесли с горы. Стало легче со временем. Пообвыклось. Лёгкие объёмнее ощущались в груди. Урокодаки-сэнсэй перешёл на широкую выбивалку. Сменил ещё несколько орудий. Пока не взял катану. Недзуко стала засыпать с топором в руке и вскакивать с полуповода. Сэнсэй прекратил свой ночной надзор. Дыхание воспитанницы больше не сбивалось.

***

Урокодаки-сэнсэй спросил как-то, умела ли Недзуко плавать. Та ответила что, мол, очень давно могла немного держаться на воде. Не больше. Уже забыла, как. Практики-то почти не было. Времени не было совсем. Особенно в последние годы, когда ушёл из жизни отец. Не говоря больше ни слова, сэнсэй собрал вещи, переобулся в гэта, всучил пару таких же Недзуко и велел не отставать. Дорога была незнакомой. Каждый их шаг, казалось, всё сильнее пах рыбой и бегучей водой. Гэта месили грязь. Нарастал гул, земля вибрировала, множа круги на тёмной воде в лужах. На тропе будто кто-то разлил сливки, густые и жирные. Старец и девочка двигались по запаху и на ощупь. Вышли к берегу. Недзуко наконец узнала место. Она не раз всматривалась вдаль сквозь листву, различая на горизонте молочную дымку. Бродившие в горах ветра порой доносили особо свежий аромат. Огромная стена пенящейся воды падала со скал в озеро и змеилась дальше вольным током. Сэнсэй раздобыл где-то старенькую джонку без паруса, они разулись и отчалили. Какое же чистое место было здесь. И живое, что ли. Со своей историей и душой. Недзуко ощутила это прежде, чем заметила цепи симэнавы, опутавшие некоторые стволы. Здесь легче дышалось и как-то по-особому лился звук, вдоль склонов набирали цвет глицинии. Они оказались на середине озера. Шум водопада оглушающ. Кожу приятно холодили брызги. Недзуко с трудом подавила ощущение десятков пар глаз на себе. Они были здесь вдвоём. Но она далеко не единственная, кого сэнсэй водил сюда. Место помнило… Урокодаки-сэнсэй, похоже, был тем наставником, кто использовал примерно одну схему для всех. Прощупывал каждого воспитанника, как брод через топь. И его поведение безошибочно принимало именно ту форму, что нужно. Сэнсэй будто был водой. И учил этому других. Спутанный клубок выпал за борт и потонул. Недзуко бросила взгляд на глубину. Вода кристально чистая: видно каждый камешек, игру серебристых рыбин в водорослях. И виляющий за течением конец верёвки у самого дна. — Три дзё будет, — отметил сэнсэй тихо. Недзуко услышала, несмотря на водопад. Право, чудные свойства здесь у звуков. Она также знала, что за этим последует. — Не закрывай глаза. Недзуко успела заглотить воздуха. И камнем пошла ко дну. Барабанные перепонки ухнули в судороге. Уши наполнило бульканьем, вода обволокла ноздри и губы, лизнула склеру чужеродной влагой. Её дезориентировало. Внутри сдавленного горла заклокотала паника. Её пронзило ощущением захлопнувшейся западни… Слишком глубоко. Она так давно не плавала. Она никогда не ныряла. Она задохнётся. Несколько бесценных пузырьков вырвалось сквозь ноздри. Успокойся. У тебя секунд сорок. Босые ступни коснулись донных камней. Заскользили по илу. Укороченные пряди топорщило к верху, рубаху вздуло. Недзуко оттолкнулась от дна, рассекая ногами толщу. Тридцать секунд. Руки хватали воду, гребли к поверхности. В грудной клетке разрастался ядовитый вакуум. «Не закрывай глаза…» Двадцать секунд. Тёмный изгиб шевелился где-то в трёх сяку. Как змея. Голову сжимал обруч. Звон становился невыносим. Десять секунд. Пальцы нашли верёвку. Заперебирали. Восемь, семь, шесть… Лёгкие схлопнуло. Пузырьки воздуха заскользили вверх, царапая лицо. Пять, четыре… Её движения спутались. Три, два… Удушье. Недзуко рванула в последний раз, ударяясь о борт. Глотку прорезал крик. Один… Кашляя и отплёвываясь, она не сразу поняла, что держится на плаву. Вспомнила. Начало было положено. Девочка регулярно подставлялась хлеставшей сверху воде. Спину выламывало от напора, ноги подкашивались. Её смывало с камней, разрезало в кровь руки и ноги. Она продолжала. Получая травмы всё реже. Недзуко вставала твёрже, рассекала потоки ловчее, находилась под водой дольше. Уверенными сделались перемещения по дну. Новое дыхание невероятно облегчило задачу. Наверное, это значило «дышать эффективно» — извлекая из минимума кислорода максимум пользы для себя. Как это делали обитатели вод. Тело крепло. Росла уверенность, а с ней — расстояния нырков. Вниз по прямой. Когда Недзуко избороздила всё озеро и дно, сэнсэй сбросил её с водопада. Высота в восемь дзё стала привычкой. Сэнсэй придумал новое. Наверное, с этим не сравнилась бы ни одна из прежних затей. В лицо хлестал поток малого каскада, позвоночник гнулся назад. Вокруг рокотало и пенилось. Липкий холод пропитал насквозь. Неважно. Недзуко остекленело таращилась вперёд — или уместнее сказать вверх?.. Неважно. Её сознание уже засосало в вакуум. И это тоже было неважно. Пальцы скользнули вдоль верёвки. Касугаи сорвались, высекая щебень. Подреберье, пояс и грудь стянуло ремнём. Недзуко закачалась над бездной. Ещё раз — осечка. Снова — падение. Давай. Скользь — и поминай как звали. Это продолжалось, пока девочка не наловчилась цепляться за камень достаточно прочно. Когда она впервые, промокшая и обессиленная, тяжело перевалилась через край на траву, сэнсэй вручил ей вторую пару скоб. Поменьше. Подъёмы продолжались. И с каждым в сознании всё больше крепла мысль… Однажды страховки не будет. А с первой же ошибкой могло не стать и её. Это не отпускало Недзуко даже когда под её ногами оказывался гребень скалы. Как сейчас. Урокодаки-сэнсэй опустил руку, потрепал по липкому плечу. Прикосновение отозвалось жаром болезненных мурашек. — Ты готова. Так ли это? Недзуко не знала. Даже стоя через два дня у маленькой хижины близ подгорья. Во всеоружии. С уже привычным весом грязи, ран и крови. Недзуко щурилась. На взмокших прядях играл только родившийся свет.

***

— За-ай-ка, ра-ас-ска-жи мне, что с… с то-о-бой слу-у-чи-илось? Тёплая шершавая рука скользнула с запястья к шее, замерла. Какая мягкая кожа… и какая холодная. Под ней тихо. Совершенно. Ни пульса, ни тока крови. Ни размеренного нечеловеческого ритма. Ни искусственных, больше ненужных вздохов. Проклятая демоническая природа. — По-о-чему-у у тебя-а гла-а-зки так кра-ас-ны-ы.? Недзуко очень боялась, что даже не поймёт, если брат умер. — По-то-му что… мма-амо-чка все-е-гда да-а-вала ммне… Каждый свободный миг она подрывалась к его футону, по привычке ища признаки жизни и никогда не находя. Но тело ведь начало бы гнить, если.? Ничего не было. Даже тревожного запаха смерти. Почти никакого запаха. Недзуко регулярно ворочала податливое тело, чтобы уберечь от пролежней. Бессмысленно. Вряд ли бы они появились или задержались надолго с такой-то регенерацией. Девочка подоткнула одеяло, нервно следя за ходившим у дверей пятном света. — …мно-о-го соч-ных я-а-го-док и кра-а-с-ны-е… плоды… Под конец глаза и носоглотку забивало несуществующим пеплом. Недзуко склонилась, тронув губами непривычно гладкий холодный лоб. Она как-то слышала про спящую химе, которую спасли так от мёртвого сна. Красивая сказка. Ребячливая надежда. Это, конечно, не сработало. В который уже раз. Братец не просыпался, даже чтобы справедливо всечь ей за подобные сравнения. Или излишнюю заботу. «Не беспокойся обо мне! Лучше отдохни побольше, Недзуко. Ты всегда так много работаешь». — Кто бы говорил, братец… — цедила девочка, и тот никогда не отвечал. С каким рвением Камадо заботились о других, с такой же тяжестью переносили подобное в свой адрес. По одиночке они вряд ли бы выжили. Потому что в последнюю очередь думали о себе. «Вот подрасту ещё, устроюсь на работу и куплю тебе самое красивое кимоно!» Брат стал ходить по ближайшим поселениям, как отца схоронили. Год от года возвращаясь ни с чем. — Не дорос ещё, — сообщал с печальной улыбкой он. И Недзуко до поры становилось спокойнее. Младшая сестра спорила в ней со старшей и дочерью, совершенно эгоистично по-детски тихонечко молясь, чтобы время замерло. Чтобы братец никогда не подрос достаточно для работы, которая когда-то уже подорвала здоровье отца. Это было первое и единственное, что Недзуко пожелала. Её желание услышал тот, кто не должен был… Больше Недзуко не возносила молитв. И желаний у неё не было. Была цель. Она часто смешивалась, расплывалась в глазах от истощения, но ни на секунду — никогда — не терялась из виду. «Я становлюсь сильной, братец. Совсем… почти как ты». Она помнила, как маленькой уставала даже после коротких прогулок и болевшему уже тогда отцу приходилось нести её. Как позднее ум ребёнка связал эти два факта в недетское чувство вины за то, что произошло с родителем дальше. Она ведь помнила, что Танджиро, её погодок, семенил рядом, ничуть не отставая. Как он отбил головой котёл, защищая младшего. Как дрожали деревья, когда подросший братец пробовал топор. Как он и отец могли часами напролёт танцевать кагуру. Недзуко хорошо помнила тот — их первый — бой и как её оставили в стороне. Снова ненавистный удел балласта, обузы, слабачки. Ей многое было не по силам, она знала. Но позаботиться о брате Недзуко в состоянии. «Я отомщу. Отомщу за всех нас. Я найду лекарство. А ты… просто будь в порядке, пожалуйста. Дождись, Танджиро, пожалуйста. Давай постараемся вместе. Пожалуйста…» Пожалуйста. Пусть старший ребёнок, сын и брат хоть немного побудет младшим. Недзуко находила здесь крупицы покоя. И её прорывало. С сэнсэем так не поговорить. Сэнсэй и словом, и делом милостив к ней и Танджиро. Большего требовать она не смела. Некорректно, неуместно. Их разговоры обычно были частью задания. И эту черту между наставником и воспитанником Недзуко не перейдёт. Впрочем, прежде и с братом она не говорила столько и так. Даже когда тот только обратился… Девочка никогда не жаловалась, её бы не поняли. Да и не могла она так подвести брата и их семью. Отпустить себя полностью… Её ведь могли слышать. Не только сэнсэй. Приходя каждый раз, Недзуко просто вела устный дневник. Голые факты, честные, но сдержанные эмоции. И ничто больше не облегчало её тягостного разговора за двоих. И жизни за восьмерых. Бабушка, ушедшая очень давно из-за старости. Матушка, Ханако, Такео, Шигеру, Рокута. Во снах они всегда злились, если Недзуко пробовала остаться. Отец, который однажды не проснулся. Её… единственный брат, с которым могло случиться то же… Ей не сделать для него большего. Разве только не останавливаться. Чтобы по крупицам отвоёвывать столь желанную силу. Чтобы не свела с ума нагнавшая боль. Недзуко не остановится. Пока не добьётся своего. Или… Нет, никаких «или» быть не могло. Даже если в конце она свалится, как валились запаленные кони. Лягая воздух вхолостую, пока не издыхали в пене и мыле. Или не добивал милосердный очевидец. Или не брался кто лечить, поддерживая жизнь калеки. Девочка ежедневно истязала себя, ломала и собирала заново во что-то очень сомнительно похожее на прежнюю Недзуко. В погоне за силой так легко забыться… Она знала об этом уже достаточно хорошо. Многие события проходили мимо, вязли в странном оцепенении. Самые ужасные моменты Недзуко переживала спокойно. Слишком спокойно. Будто со стороны. Это было ненормально. Девочка порой далеко не сразу понимала, насколько зла, напугана, истощена… Часто не понимала до последнего. Иногда — вообще. А кошмары играли всё новыми красками и сюжетами. Недзуко встряхнулась, пряча за ухо прядь. Получилось, как и всё у неё в последние месяцы — со злостью. Затаённой. Холодной, как день, когда жизнь раскололась на «после» и «до». Недзуко носила в себе его мёртвый холод. Он расходился миазмами по органам, мышцам, костям, выстуживал кровь и разум. Ещё немного и Недзуко станет юки-онной. Забавно, но, похоже, только Танджиро и держал её человечность. Недзуко оттаивала, пригреваясь у холодного, но родного бока. Забавно, потому что должно быть наоборот. Потоки слов лились на молчаливого слушателя. Когда своих не оставалось, была литература. И что-то подсказывало девочке, брату больше нравились монотонные выдержки из справочника или личных заметок сэнсэя, чем истории из «Хагакурэ» и «Хэйкэ-моногатари». Учитывая, как Танджиро любил подобные рассказы у Сабуро-сана. Учитывая, что в первых двух встречались способы, как его убить. С Танджиро делились очень многим. Так он будто был рядом, проживая с сестрой её жизнь. Порой Недзуко боялась заиграться. «Уже» — раздавалось в голове куда чаще, как и полагается, голосом брата. «Я не отрицаю. Но это неважно…» Если хоть что-то долетало туда, где пребывал его разум. Но пусть даже нет. Недзуко с удовольствием повторит, когда брат очнётся. «Если» она даже в мыслях не допускала. Тёмные то были воды. Девочка отстранённо подметила, что бороться с наклонностями к таким вот метафорам уже поздно. Сэнсэй её заразил. Он же назвал Недзуко «мёртвым глазом». «Механизм защиты» был такой, пояснили после. Сэнсэю он не очень нравился, вернее, — не нравился очень. Воспитанницу убеждениями, ругательствами и болью вынуждали не зажиматься. Но как не зажиматься, если зажималось само? Недзуко не знала. Танджиро не ответил бы, если б и знал. Сэнсэй наблюдал у сёдзи незамеченным, сомневаясь, как быть с этими двумя дальше.

***

Воинов легко распознать. По грубой коже. По трудовым несходящим мозолям. По прочным кривоватым ногтям. По сбитым кулакам. По шрамам. Недзуко была воином ещё до тренировок. Весна и лето утекли в погоне за силой. Был один из погожих дней осени, когда девочка шагнула на следующую ступень. — Обнажи свой клинок, Недзуко-чан. Внутренности сжались, прилипая к позвоночному столбу. Девочка чуть не сбила дыхание. «Давненько не получала по животу, да?» — одёрнула она себя, немедля берясь за рукоять. Очень хотелось глянуть на сэнсэя с вопросом, мол, действительно можно, правда? Нельзя. Это могли воспринять и восприняли бы как нерешительность. Нерешительному — что катана, что нож тупой перочинный. «И поминай как звали…» — прозвучало в голове скрипуче и знакомо. Недзуко от такого мысленно дёрнуло. Нет, она слишком тяжело отвоёвывала это право. Щёлк. Красиво зажурчал металл. Из простеньких ножен вышло лезвие. Расчеркнуло воздух по широкой дуге. Длинное и блестящее, выгнутое по-хищному. Роскошное лезвие. Глаз не оторвать. Девочка только однажды видела его вблизи: сэнсэй показал и сколько весила смерть, и как она выглядела. Срубив разом три молодых деревца. Сухожилия дёрнуло. Недзуко напряглась, пытаясь выровнять. Поняла, что не сдюжит. Со всхлипом острый край перехватили у самой земли. Она не могла оскорбить оружие ещё больше. Пальцы трясло, вместе с ними ходил ходуном клинок. Бряц-бряц-бряц. Тонкий порез на ладони налился кровью. Кровь успела припорошить кое-где сухую пыль под ногами, напитать алым режущую кромку. Бряц-бряц-бряц. Катане не пристало издавать столь трусливые звуки. Стиснув зубы, девочка попробовала ещё. Лезвие прыгнуло, едва не пронзив бедро. Это был полный провал. Маску тэнгу скособочило. Ещё мрачнее, кажется, сделался острый излом бровей на красном лбу. У Недзуко отняли катану и ножны, перевязали порез. Девочка на время пропала из виду. Вернулась ближе к вечеру, взмыленная, грязная, подволакивая ногу. Её сбитые в кровь костяшки раздуло. — Муть-голова, мёртвые зенки… — бормотал Урокодаки-сэнсэй, вправляя вывих за вывихом. Воинов легко распознать по рукам… Они повторили через день. И днём после. — Обнажи, — выползшее лезвие запрыгало в руках. «Нет, этого не должно быть…» — Спрячь, — судорога, казалось, исчезла в ножнах с отблеском металла. «…я же полностью здорова!» Недзуко продолжала, пока сэнсэй её не остановил. Они оба поняли всё давно. А подозревали ещё раньше. Девочка спокойно держала катану, пока та была лишь ношей. Но когда клинок обращался в оружие, руки ломались. Нечто постороннее и больное двигало ими против воли… Недзуко была воином до тренировок. Теперь она инвалид. Её руки больны. Отравлены непроходящим тремором. Мази и припарки только замедлили уже запущенный процесс. Видимо, это вышло за рамки первой помощи и народных средств, в чём более или менее разбирались все охотники. Ведь порой помощь приходила, когда становилось слишком поздно. Или не приходила совсем. Из-за маски этого нельзя было точно сказать, но, похоже сэнсэй хмурился. Он истощил все свои знания, идеи и запасы. Он никогда не верил в это предприятие полностью. Он надеялся, что девочка не справится. Он хотел, чтобы у неё получилось. Не получалось. Тело не впервые подводило эту сильнейшую душу. Недзуко-чан никак не изменилась с виду. Только тренировки её становились ещё упорнее, злее и отчаяннее. Порой сэнсэю приходилось её урезонивать. Недзуко-чан всегда справлялась в одиночку. Сдюжит ли сейчас? Если перочинным ножом ковырять скалу, рано или поздно её пробьёшь. Или нож сломается. Что раньше? И кем будет Недзуко-чан в этом уравнении? Старец был всё мрачнее день ото дня. Чаще и дольше отсутствовал дома. Из последней своей вылазки он вернулся не один. Гость был чудны’м. Высокий до невероятного мужчина, похожий чем-то на айна, но никак не на нихондзина. Кожа какой-то иной фактуры даже с виду. Волосы короткой волной. Большие глаза и ещё более крупный нос. Весь бледный, будто выцветший и плохо впитывающий чуждое ему солнце. Впору было засомневаться, человека ли Недзуко видела. Если б её обоняние не было так спокойно. Если б тот не пришёл днём. Если б его не привёл сэнсэй. Последний тихонько велел не пялиться. Она и не собиралась. Но хотелось. Сильнее на Урокодаки-сэнсэя, который снова сделал много больше, чем требовалось. И чем она заслуживала. Гостя представили уже в полный голос. Тот отстранённо взглянул на старца и девочку. Пока комнату наполняло напряжением и… тревогой. Показалось.? Но запах… То, что она видела глазами, противоречило её обонянию. Тихушником больше в их-то доме. Переход на «их» вместо «дом сэнсэя» ускользнул от внимания девочки. Она поняла только, что имя гостя напрочь вылетело из головы. Нахмурилась. Да если б и помнила, всё равно даже в мыслях не смогла бы произнести такое без тренировок. В памяти Недзуко гость помечен «господином доктором». Господин доктор наклонился, скрадывая половину своего внушительного роста, посмотрел на девочку равнодушно. Это было внимательное равнодушие, профессиональное. — Позво’льте ва’ши ру’ки, — он говорил медленно и чётко, голос его совершенно не звучал, странно ударяя по некоторым слогам. Говорил, точно не хотел или ему было тяжело. «Ни то, ни другое нельзя отрицать…» — Недзуко расправила локти. Рот гостя шевельнулся без звука. Ей подумалось, что это похоже на ругательство. Господин доктор медленно коснулся маленьких пальчиков. Лицо его стало ещё мрачнее, хоть и до этого не было приветливым. Теперь и в чужом взгляде девочка различила испуг. Удивилась, кажется, получив перенасыщение. Как же долго она не видела нормальных человеческих глаз. Свои не в счёт. Пустоты на десятках искусственных лиц пугали, как и живое, прятавшееся за одним из них. Руки господина доктора были холодными и широкими, как две лопаты. Грубыми, но Недзуко скорее увидела это, чем почувствовала. У неё и сэнсэя такие же. У всех воинов. Особенно выделялся давний след на правом указательном пальце и сборный запах чего-то лекарственного и остро-дымного. Он следовал за господином доктором как тень. — Тре’мор, говори’те, возника’ет ситуати’вно? — слова предназначались очевидно не ей. — В основном. Иногда и в спокойное время потряхивает, но потише. Иногда — ничего. — Не’рвы или, что да’же вероя’тнее, пси’хика. Не моя специа’льность. Я не психиа’тр, не нейрохиру’рг и, тем бо’лее, не педиа’тр, — последнее сказалось на выдохе, с облегчением. Взгляд господина доктора же не отрываясь буравил крохотные копии его собственных рук. Он не понаслышке знал, что могло привести к такому результату. Ничего из того, что должен когда-либо пережить ребёнок. Девочка. Мрачно качая головой, господин доктор не хотел больше находиться здесь, не хотел никуда лезть, не хотел знать. Ему хватило. — Может быть, вы сталкивались с подобными случаями за время практики? И знаете, что тогда предпринималось? — Всё, что я могу вам посове’товать, э’то не занима’ться самолече’нием и найти специали’ста по посттравмати’ческой реабилита’ции. У вас е’сть кому дове’риться с подо’бным? — поинтересовался по долгу службы. Господин доктор выживал только потому, что хорошо делал своё дело. — Найдётся, раз определились, что искать. — Тогда я, пра’во, не понима’ю, почему вы не предпри’няли ничего ра’ньше! — возмутился гость и тут же одёрнул себя, — ве’дь вопро’с о здоро’вье ребё’нка, — такой себе аргумент для того, кто уже допустил подобное. Если не прямо поспособствовал. Всего секунду речь господина доктора чуть меньше напоминала Недзуко заколачивание свай. — Думаете, этот ребёнок согласится так просто уйти? — полюбопытствовал сэнсэй то ли у растерявшегося доктора, то ли у кого-то ещё. — Что скажешь, а, Недзуко-чан? — показалось, или сэнсэй за маской только что улыбнулся. Девочка склонила голову в кивке или поклоне, чёлка полностью закрыла её лицо. — Эта задержка скажется? Вот оно. Недзуко тяжело сглотнула. Ком застрял в горле, пережав трахею. От дальнейших слов зависело слишком многое. Всё. Господин доктор выдержал паузу, будто собираясь с мыслями или думая о чём-то своём. — Наско’лько я по’нял, ру’ки не остава’лись без терапи’и? Возде’йствие пришло’сь на симпто’мы, а не на первопричи’ну. Потому не реши’ло пробле’му. Но и не навреди’ло. Это больша’я уда’ча, полага’ю, е’сть ша’нс на по’лное восстановле’ние. Но тяну’ть с реабилита’цией до’льше нельзя. — Что ж, спасибо вам, господин доктор, — сэнсэй сделал подходящий для ситуации поклон. Ему ответили, неловко и запоздало, может быть, плохо представляя, что делать с собственным ростом? — Лу’чшей благода’рностью бу’дет, е’сли вы прово’дите меня наза’д той же доро’гой и никогда бо’льше ко мне не обрати’тесь. Недзуко показалось это грубым. И дело не в разнице культур или особенностях профессии. Это просто было грубо. Недзуко сдержала возмущение, доверяя сэнсэю. А он согласился без лишних вопросов. Девочка всё же могла многого не понимать, не знать. Тем труднее было исполнить задуманное. С какой стороны подступиться? К общению с иностранцами её не готовили. То, что он владел нихонго, ситуацию не спасало. Урокодаки-сэнсэй мог спросить без неё. Одно и то же от двоих прозвучало бы вдвойне странно. Или нет? А если сэнсэй не спросил? И не спросит? Это была её забота и её ответственность. То, что ему не следовало, гость не видел и не увидит. Считая по новообретённой привычке вздохи, из всех языков Недзуко выбрала вежливость. — П… простите, господин доктор?.. Вы не знаете, может ли… человек спать без пробуждения очень долгое время, это не опасно и возможно ли его как-то разбудить? Тот обернулся на пару с сэнсэем. Она подумала с досадой: не ответят. Ответили. — Е’сли… вы подразумева’ете летарги’ю? — господин доктор взглянул неуверенно сначала на Недзуко, потом на Урокодаки-сэнсэя. Тот никак не отреагировал, воспитанница ведь его опередила. Сама, значит, и разберётся. Гость в донельзя непонятной ситуации решил держаться профессии. — Не’сколько лет наза’д я узна’л про слу’чай с челове’ком, кото’рый проспа’л на тот моме’нт о’коло пяти лет. При’знаки жи’зни бы’ли неочеви’дны, на вне’шние раздражи’тели не реаги’ровал. Разбуди’ть не удава’лось, — отчаянное сознание выцепило только «пяти лет» и «разбудить не удавалось» — Явле’ние пло’хо изу’чено. Бы’ли ве’рсии, что это ре’дкая, но норма’льная реа’кция органи’зма на истоще’ние или стресс. Предположи’тельно, летарги’ческий сон зака’нчивается сам по себе и челове’к постепе’нно возвраща’ется к обы’чной жи’зни. Одна’ко чем разреши’лся тот слу’чай мне неизве’стно, — был в этих словах и неудовлетворённый интерес, и что-то невыразимо печальное. — Большое спасибо за помощь и заботу, господин доктор, — Недзуко склонила голову, не видя, как чуть дрогнул уголок рта под щетиной, — и за столь подробный ответ. Увидел сэнсэй, беззвучно крякнув в маску. — Выздора’вливайте, ю’ная ле’ди, и береги’те себя впре’дь. За сим позво’льте откла’няться, — и вышел вон. Сэнсэй завозился с дорожной сумкой, подметив задумчиво: — Это хорошо, что ты с ним заговорила. Народ его не особо жалует, да и он волком на всех посматривает… Хоть живёт здесь давно и помогает, кто бы не попросил — доктор… Может быть, потому что ни на кого тут не похож. Может быть, потому что пленным был в той ещё войне. Да так потом и остался на чужбине сам по себе, получается, ни чужим, ни своим… э-эхх… — Урокодаки-сэнсэй махнул рукой. — Но напугали мы его с тобой дюже, Недзуко-чан. «Из нас двоих вы пугаете всё же больше, сэнсэй». Или нет. Она проводила старца до порога и долго потом ещё смотрела вслед удаляющимся фигурам, размышляя над ураганом жизни, который своей невиданной силой рвёт и мечет, как песчинки, людей и их судьбы.

***

— Тэкь… теперь повтори, Недзуко-чан. — Дорога до поместья занимает несколько дней, поэтому придётся останавливаться на ночь. Дом с эмблемой глицинии. Мне следует сойти на дороге по сигналу и добраться до места пешком, — план отчеканили, не отрываясь от сборов. Последние деньги, сменная одежда, ленты, дорогое сердцу кимоно — теперь ужасно непрактичное и сковывающее. Недзуко уже отвыкла носить такое. Недзуко вновь сыграет мальчика-путника. — Верно, ты только у какуши наших ничего не спрашивай и не удивляйся. Они люди трудолюбивые, но скромные. И к работе особое отношение и подход имеют, — сэнсэй выдержал паузу, — и ещё: в Поместье бабочки не так давно поменялся хозяин. Сейчас им владеет Кочо Шинобу, столп насекомого. Будь осторожнее с этим человеком, Недзуко-чан. «Они слишком похожи…» — Да, сэнсэй, — Недзуко сделала мысленную засечку. «Насекомое… Это ответвление от дыхания цветка, которое, в свою очередь, является производным дыхания воды. Родственники…» — прокрутилось в голове накрепко заученное. — Остальное, как условились. Тебя встретят, — сэнсэй подал справочник по фармакологическим свойствам растений. Тот исчез в котомке, ознаменовав финал сборов, — не переусердствуй там, Недзуко-чан. Давай рукам отдых. Девочка медленно кивнула. — Я после наверстаю, сэнсэй, когда вернусь к вам с Танджиро. Сэнсэй не ответил. Развернувшись, он пошёл к выходу. Девочка напряглась, но виду не подала. По правде, самые разные думы гостили у неё. Обычно не обнадёживающие. Всегда незваные, потому что любили обламывать крылья и проверять нервы на прочность, обесценивая достигнутое и достигающего. — Прогуляемся немного. На дорожку, — та молчаливо пошла следом. Ветер вился по кругу, трепля бумажную резьбу на симэнаве, продувая насквозь полунагие кроны. Одинокая серьга неприятно тянуло за ухо. Посреди незнакомой поляны — девочка удивилась даже, что на Туманной горе ещё были нехоженные ей места — лежал огромный булыжник. Выше Недзуко минимум вдвое и толще раз в двадцать. — Что ты видишь, Недзуко-чан? — Валун, — осторожно ответила та, наблюдая за беседой и собеседником, — это первое, что бросилось мне в глаза. — «Первое, что бросилось в глаза». Что ж, твоя способность не упускать из вида цель бесспорна, — кивнул сэнсэй. — Перед тобой, Недзуко-чан, объект, близкий по прочности телу среднего демона. В груди кольнуло, хлынуло дальше, отзываясь хрустом фаланг, треском кожи под ногтями. Недзуко задрала голову, вдохнула полной грудью, пережидая острый зуд в уголках глаз. Как же удачно залепила лицо непослушная чёлка. Предчувствия и догадки не давали покоя очень давно, Недзуко была достаточно проницательна. Но она никак не ждала столь подавляющей наглядности своего бессилия. С каждым днём тренировок оставалось всё меньше сомнений. Поднятие клинка боевым хватом развеяло последние. Недзуко не сможет нанести рубящий удар достаточной силы. Ни сейчас, когда её руки больны. Ни в ближайшие несколько лет, пока тело только развивалось. А, может, никогда. Сегодня к полчищу кошмаров прибился ещё один. Сэнсэй тактично выждал, пока отголоски бури, окатившей его в начале, не улеглись. Тяжёлую холодную ауру отчаяния и злобы вокруг девочки сменило тоской и обидой. Какой потрясающий и вредительский самоконтроль. — Я не мог отпустить тебя, пока не дал основы — общие на всех. Ты их усвоила. Формы дыхания же — частности. Вода тебе не подходит, как и большинство других стилей, заточенных под рубящие удары. Мне больше нечему тебя учить. — Тогда я найду свой способ. — Или можешь стать какуши и помогать организации не меньше. Всю необходимую подготовку ты уже прошла. Поиску лекарства эта деятельность не помешает. Возможно, даже поспособствует. Как и нашей общей победе. «Не могу». Потому что какуши не может держать оружие. Защищаться и карать. Говоря на языке силы — единственном понятном для тёмных тварей. Лекарство ведь нужно добывать из первых рук. Как и платить по счетам. Недзуко сверлила взглядом булыжник и видела себя. Слабые мышцы. Тонкий костяк. Маленький рост. Дрожащие руки. Её раздавило и давно. Не первый раз и, вероятно, не в последний она думала, что вместо сестры должен быть брат. «Танджиро бы его расколол. Конечно расколол. Если бы потренировался». У Танджиро бы не тряслись руки: он всегда был крепче здоровьем, ему по характеру проще удавалось отпускать. Танджиро бы не предложили удел отставных и необучаемых. Танджиро был демоном и спал уже полгода.

***

— Я завтра уезжаю, братец. Привычно подвигала обмякшее тело, разгладила одеяло. Брат казался значительно легче в последнее время. Или это возмужала Недзуко? Толку-то. — Мне нужно подлечиться — совсем немного — это не стоит беспокойства и… Если не найдёшь меня, когда проснёшься, не переживай. Я просто тренируюсь в другом месте, — знать бы ещё, в каком, — я буду писать. И навещать тоже буду, как смогу. Урокодаки-сэнсэй, уверена, не станет возражать, — ведь не станет же, правда?.. — он очень добрый, хоть и не любит это показывать. Совсем как… Такео… Тебе Урокодаки-сэнсэй точно понравится. Ты только не рычи на него, пожалуйста, больше, — Недзуко мысленно и не только помяла лоб. Господи. Танджиро никак не реагировал. Тёмно-бурые распущенные волосы сползли на лицо, из-за чего то казалось знакомым и незнакомым одновременно. Вздохнув, девочка легонько сжала предплечье, лежавшее поверх одеяла. Хрусь. Потянувшись, Недзуко выпутала из складок рукава потрёпанные листки. Записи Танджиро, которые недвусмысленно прятали от любых посягательств. Они там с самого начала. Их девочка раз от раза задвигала обратно под чёрную ткань юкаты. Они же сегодня, сейчас дрожали в её руках. Вместе с ними. Недзуко больше не могла. Ответы, бесценные ответы, возможно, так близко. Она не уедет в неведении. Сам-то братец едва ли облегчил бы ей задачу. Упрямый тихушник, всегда таким был. Вот и приходилось порой использовать против Танджиро его же патологическую неспособность врать и другие нечестные приёмы. Хоть что-то осталось от их прежней жизни. Губы скривило в кислом подобии улыбки: — Слышишь, братец? Я сейчас прочту твои каракули, если ты не против? Даже если против, всё равно прочту. Вставай и останови меня. Призыв остался без ответа. — Прости, — «я признаюсь потом, расскажу всё, если ты не слышишь, если упускаешь это сейчас». Недзуко развернула листки, пробежалась по первому, второму, третьему… Она отметила, что писали без системы. Что записей ровно тридцать и большинство сделано кровью. Что почерк просто отвратителен на первых страницах и намного лучше потом. Что написанное всё больше плыло в её глазах. Лёд обжёг внутренности, скользнул вверх. Из глотки вырвался мерзкий булькающий рык.

***

Нацарапано на обрывке бумаги васи огромным едва разборчивым почерком. Нормы письменности не соблюдены. По всей видимости, первая и самая старая запись.

___________________________________________________________

ТАНДЖИРО БОЛЬШЕ 12 ЛЕТ Я СТАРШИЙ СЫН СЕРЬГИ ХАНАФУДА ТАНЕЦ БОГА ОГНЯ ЗАЩИТИТЬ СЕМЬЮ ГОЛОД ПАМЯТЬ НЕ ЗАБЫТЬ МОНСТР ИСПУГАННЫЕ ГЛАЗА НЕДЗУКО 12 ЛЕТ МЛАДШАЯ СЕСТРА РОДИЛАСЬ В ТОДЗИ САВАСИКА НО ЦУНО ОЦУРУ НА 2 ДЕНЬ ЛЮБИТ СЕМЬЮ ОПЕКАЕТ МЛАДШИХ ПОМОГАЕТ СТАРШИМ НЕ ДУМАЕТ О СЕБЕ ТРУДОЛЮБИВАЯ ДОБРАЯ ЗАБОТЛИВАЯ НРАВЯТСЯ ЛЕНТЫ И ДЛИННЫЕ ВОЛОСЫ ЦВЕТЫ ГОНЕДЗУ ЗАПЛЕТАТЬ ЛЕНТЫ В ДЛИННЫЕ ВОЛОСЫ МЛАДШИЙ БРАТ УМЕР МЛАДШАЯ СЕСТРА УМЕРЛА МЛАДШИЙ БРАТ УМЕР МЛАДШИЙ БРАТ УМЕР МАТЬ УМЕРЛА ОТЕЦ УМЕР БАБУШКА УМЕРЛА УМЕРЛИ ВСЕ НЕДЗУКО C ТАНДЖИРО ТЕПЕРЬ ОДНИ ЗАЩИТИТЬ НЕДЗУКО

___________________________________________________________

Запись вторая. Отвратительный почерк. Нормы письменности не соблюдены. На листке много клякс и заломов. Будто писал психбольной, пьяница или ребёнок. Всё вместе.

___________________________________________________________

ТАНДЖИРО БОЛЬШЕ 12 ЛЕТ Я ЗАЩИТИТЬ СЕМЬЮ ЗАБЫВАЮ ГОЛОД ИСПУГАННЫЕ ГЛАЗА НЕДЗУКО 12 ЛЕТ МЛАДШАЯ СЕСТРА РОДИЛАСЬ В ТОДЗИ САВАСИКА НО ЦУНО ОЦУРУ НА 2 ДЕНЬ ЛЮБИТ СЕМЬЮ ОПЕКАЕТ МЛАДШИХ ПОМОГАЕТ СТАРШИМ НЕ ДУМАЕТ О СЕБЕ ТРУДОЛЮБИВАЯ ДОБРАЯ ЗАБОТЛИВАЯ НРАВЯТСЯ ЛЕНТЫ И ДЛИННЫЕ ВОЛОСЫ ЦВЕТЫ ГОНЕДЗУ ЗАПЛЕТАТЬ ЛЕНТЫ В ДЛИННЫЕ ВОЛОСЫ МНОГО РАБОТАЕТ МАЛО ОТДЫХАЕТ УСТАЁТ ГОЛОДАЕТ ОТДАЁТ СВОЮ ЕДУ МЛАДШИМ КОРМИТЬ ОТЕЦ МАТЬ БРАТ СЕСТРА БРАТ СЕМЬЯ ОНИ УМЕРЛИ ВСЕ УМЕРЛИ УЦЕЛЕЛА ТОЛЬКО НЕДЗУКО ЗАЩИТИТЬ НЕДЗУКО

___________________________________________________________

Запись внеформатная. Лист замызган в грязи и смоле. Почерк ровный и маленький, экономный. Не в пример тому, что было. Буквы выведены чем-то тонким и заострённым. Тёмно-бурый цвет давал понять, что запись сделана кровью.

___________________________________________________________

ГОЛОД ИСКАТЬ ЕДУ ТРАВА ХОЧУ ЕСТЬ НЕ ЕДА КОРА НЕ ЕДА ЖУК НЕ ЕДА РЫБА НЕ ЕДА ЛЯГУШКА НЕ ЕДА ЗМЕЯ НЕ ЕДА ПТИЦА НЕ ЕДА МЫШЬ НЕ ЕДА СОБАКА НЕ ЕДА ЗАЯЦ НЕ ЕДА ХОЧУ ЕСТЬ ЧЕЛОВЕК

___________________________________________________________

Запись четвёртая. Обрывок бумаги чист. Почерк тот же, что в прошлый раз. Написано кровью. Кажется, пишущий наконец-то нашёл подходящий инструмент.

___________________________________________________________

ТАНДЖИРО ЧЕЛОВЕК Я ТАНДЖИРО Я ЧЕЛОВЕК ЗАБЫВАЮ ГОЛОД ИСПУГАННЫЕ ГЛАЗА НЕДЗУКО ЧЕЛОВЕК 12 ЛЕТ МЛАДШАЯ СЕСТРА РОДИЛАСЬ В ТОДЗИ САВАСИКА НО ЦУНО ОЦУРУ НА 2 ДЕНЬ ЛЮБИТ СЕМЬЮ ОПЕКАЕТ МЛАДШИХ ПОМОГАЕТ СТАРШИМ НЕ ДУМАЕТ О СЕБЕ ТРУДОЛЮБИВАЯ ДОБРАЯ ЗАБОТЛИВАЯ НРАВЯТСЯ ЛЕНТЫ И ДЛИННЫЕ ВОЛОСЫ ЦВЕТЫ ГОНЕДЗУ ЗАПЛЕТАТЬ ЛЕНТЫ В ДЛИННЫЕ ВОЛОСЫ МНОГО РАБОТАЕТ МАЛО ОТДЫХАЕТ УСТАЁТ ГОЛОДАЕТ ОТДАЁТ СВОЮ ЕДУ МЛАДШИМ КОРМИТЬ ЛЮБИТ КОГДА ПОЮТ ПРО ЗАЙКУ И ГЛАДЯТ ПО ВОЛОСАМ ВСЕГДА ЗАСЫПАЕТ ОТЕЦ ЧЕЛОВЕК МАТЬ ЧЕЛОВЕК БРАТ ЧЕЛОВЕК ОНИ ЛЮДИ СЕМЬЯ ОНИ УМЕРЛИ УМЕРЛИ ВСЕ КРОМЕ НЕДЗУКО ЗАЩИТИТЬ НЕДЗУКО

___________________________________________________________

Запись пятая. Тонкий экономный почерк. Кровь. Нормы письменности не соблюдены.

___________________________________________________________

ТАНДЖИРО ЧЕЛОВЕК Я БЫЛ ЧЕЛОВЕКОМ ЗАБЫВАЮ ГОЛОД ИСПУГАННЫЕ ГЛАЗА НЕДЗУКО 12 ЛЕТ МЛАДШАЯ СЕСТРА ЧЕЛОВЕК РОДИЛАСЬ В ТОДЗИ САВАСИКА НО ЦУНО ОЦУРУ НА 2 ДЕНЬ ЛЮБИТ СЕМЬЮ ОПЕКАЕТ МЛАДШИХ ПОМОГАЕТ СТАРШИМ НЕ ДУМАЕТ О СЕБЕ ТРУДОЛЮБИВАЯ ДОБРАЯ ЗАБОТЛИВАЯ НРАВЯТСЯ ЛЕНТЫ И ДЛИННЫЕ ВОЛОСЫ ЦВЕТЫ ГОНЕДЗУ ЗАПЛЕТАТЬ ЛЕНТЫ В ДЛИННЫЕ ВОЛОСЫ МНОГО РАБОТАЕТ МАЛО ОТДЫХАЕТ УСТАЁТ ГОЛОДАЕТ ОТДАЁТ СВОЮ ЕДУ МЛАДШИМ КОРМИТЬ ЛЮБИТ КОГДА ПОЮТ ПРО ЗАЙКУ И ГЛАДЯТ ПО ВОЛОСАМ ВСЕГДА ЗАСЫПАЕТ ЧАСТО ШТОПАЕТ СВОЁ КИМОНО КУПИТЬ НОВОЕ ОТЕЦ МАТЬ ЛЮДИ КАК НЕДЗУКО ОНИ УМЕРЛИ С ТАНДЖИРО ОСТАЛАСЬ ОДНА НЕДЗУКО ЗАЩИТИТЬ НЕДЗУКО

___________________________________________________________

Запись шестая. Прежний почерк. Снова кровь. Нормы письменности по-прежнему игнорировались.

___________________________________________________________

Я ТАНДЖИРО Я ЗАБЫВАЮ ГОЛОД ИСПУГАННЫЕ ГЛАЗА НЕДЗУКО 12 ЛЕТ МЛАДШАЯ СЕСТРА ЧЕЛОВЕК РОДИЛАСЬ В ТОДЗИ САВАСИКА НО ЦУНО ОЦУРУ НА 2 ДЕНЬ ЛЮБИТ СЕМЬЮ ОПЕКАЕТ МЛАДШИХ ПОМОГАЕТ СТАРШИМ НЕ ДУМАЕТ О СЕБЕ ТРУДОЛЮБИВАЯ ДОБРАЯ ЗАБОТЛИВАЯ НРАВЯТСЯ ЛЕНТЫ И ДЛИННЫЕ ВОЛОСЫ ЦВЕТЫ ГОНЕДЗУ ЗАПЛЕТАТЬ ЛЕНТЫ В ДЛИННЫЕ ВОЛОСЫ МНОГО РАБОТАЕТ МАЛО ОТДЫХАЕТ УСТАЁТ ГОЛОДАЕТ ОТДАЁТ СВОЮ ЕДУ МЛАДШИМ КОРМИТЬ ЛЮБИТ КОГДА ПОЮТ ПРО ЗАЙКУ И ГЛАДЯТ ПО ВОЛОСАМ ВСЕГДА ЗАСЫПАЕТ ЧАСТО ШТОПАЕТ СВОЁ КИМОНО КУПИТЬ НОВОЕ НРАВИТСЯ СМОТРЕТЬ КАК ТАНЦУЮТ ТАНЦЕВАТЬ У ТАНДЖИРО ТОЛЬКО НЕДЗУКО ЗАЩИТИТЬ НЕДЗУКО

___________________________________________________________

Запись седьмая…

___________________________________________________________

ГОЛОД ИСПУГАННЫЕ ГЛАЗА НЕДЗУКО 12 ЛЕТ МЛАДШАЯ СЕСТРА РОДИЛАСЬ В ТОДЗИ САВАСИКА НО ЦУНО ОЦУРУ НА 2 ДЕНЬ ЛЮБИТ СЕМЬЮ ОПЕКАЕТ МЛАДШИХ ПОМОГАЕТ СТАРШИМ НЕ ДУМАЕТ О СЕБЕ ТРУДОЛЮБИВАЯ ДОБРАЯ ЗАБОТЛИВАЯ НРАВЯТСЯ ЛЕНТЫ И ДЛИННЫЕ ВОЛОСЫ ЦВЕТЫ ГОНЕДЗУ ЗАПЛЕТАТЬ ЛЕНТЫ В ДЛИННЫЕ ВОЛОСЫ МНОГО РАБОТАЕТ МАЛО ОТДЫХАЕТ УСТАЁТ ГОЛОДАЕТ ОТДАЁТ СВОЮ ЕДУ МЛАДШИМ КОРМИТЬ ЛЮБИТ КОГДА ПОЮТ ПРО ЗАЙКУ И ГЛАДЯТ ПО ВОЛОСАМ ВСЕГДА ЗАСЫПАЕТ ЧАСТО ШТОПАЕТ СВОЁ КИМОНО КУПИТЬ НОВОЕ НРАВИТСЯ СМОТРЕТЬ КАК ТАНЦУЮТ ТАНЦЕВАТЬ ПОТАНЦЕВАТЬ ВМЕСТЕ НЕДЗУКО ЧЕЛОВЕК ЕСТЬ ТОЛЬКО НЕДЗУКО ЗАЩИТИТЬ НЕДЗУКО

___________________________________________________________

Запись тридцатая. Последняя.

___________________________________________________________

ГОЛОД ИСПУГАННЫЕ ГЛАЗА НЕДЗУКО НУЖНО СПАТЬ