IV. На Туманной горе

СПОЙЛЕР К ГЛАВЕ:

***

«Я присмотрю за твоим братом. Ты же должна спуститься с горы к моему дому. На сей раз рассвет тебе не помощник. Не уложишься до первых лучей — пеняй на себя». Тогда только зарождался вечер. Урокодаки-сан растаял в тумане вместе с корзиной, где прятался брат. Будто был видением, галлюцинацией. Или ками-покровителем здешних мест. Глухая ночь. Туман клубился такой густой, что его можно бы было посечь на лоскуты. Смешивался с сумраком, и это серо-синее мутное марево плыло по горе. Наверное, оно не исчезло бы полностью даже в самые солнечные дни. Подобное вполне оправдывало имя этой земли. Туманная гора была не лучшим местом для путников, особенно ночами. Пять часов до рассвета. Холод. Голод. Усталость. Бессилие. Злоба. Отчаяние. Разряженный воздух схлопывался в ушах, рвал глотку и лёгкие. Никак не напиться. Она задыхалась. Из-за чего больше — неизвестно. Неважно. Она спешила, рассекая грудью туманную мглу. Ориентируясь больше по запаху и осязанию, чем на глаз. Стараясь не нарушить ночного гула горы. Звук натяжения каната. Уклон. Серьга прыгнула в ухе, хлестнув по щеке. Мимо просвистели камни. Каждый — с дюжий кулак. Два попало в девочку. Боль. Недзуко всхрипнула, на ходу хватаясь за рёбра. Запнулась — сработал спусковой механизм. Стебли бамбука чуть полоснули спину. Еле успела пригнуться. Над горой взвились с криками вспугнутые птицы. Четыре часа до рассвета. Нечто засвистело в ветвях и дёрнулось. Проволока сдавила ногу. Рвать. Остался тёмный след. Большая сеть ухнула сверху — кувырок. Сбитые колени. Саднящие ладони. Уйти от града камней и щебня. Гематомы и царапины. Избежать хлёстких сучьев. Глубокие занозы. Ловушек немерено. Не смертельных, но тот, кто их расставил, стратегом был изощрённым и своё дело знал. Запах говорил о примерном месте большинства из них. Но со слепу Недзуко попадалась в половину, не меньше. Спасала только реакция. Почти. Попытки уклониться от одной западни толкали разом в две-три другие. За каждый спасательный манёвр тотчас следовала расплата. «Так не попадайся». Слишком мало времени. Слишком темно. Слишком устала. Местность была незнакомой. Он учёл всё… Подобная дотошность попахивала дьявольщиной. Три часа до рассвета. Треск. Недзуко прыгнула. Бревно ушло по касательной. Инерция бросила тело назад. Удар между лопаток, по ощущениям, выбил не только воздух, но и лёгкие. Девочка захлебнулась, рухнув ничком. Настил под ней разверзся, утянув в волчью яму. Это было уже не испытание. Это было избиение. Девочка распласталась на дне, двигая ртом. Словно вытащенный из воды малёк. Она чувствовала, как ходила между животом и грудью диафрагма. Больно. Как же больно. Боль разливалась вдоль позвоночного столба. Боль сковала судорогой правую ступню. Боль собралась солёной влагой в уголках глаз. В горле, разбухшем от крика, который умудрились сдержать. Не стоило шуметь в горах. Особенно ночами. Брошенное вскользь «нет демонов» не значило — «нет хищников». Пот смешался с грязью, невероятно зудя. Будто сотни личинок копошились в её живой плоти. Чёрные липкие сосульки присохли к лицу. Недзуко перевернулась, хрипя в горло, как не в своё. Поползла к земляной стене, волоча ногу и тихо скуля. Тёмные громады деревьев, скучась, равнодушно наблюдали за корчами маленького существа внизу. Два часа до рассвета. Дрожь колотила всё тело. Концентрируясь в руках. Недзуко перенесла вес на пальцы. Верхние фаланги ушли в земляную твердь. Зубы скрипели. Только вперёд и вверх. Вон отсюда. Она должна. Должна выбраться. Должна успеть. «Давай, давай же…» Звук, похожий на хруст моркови. «Слишком слабая…» Боль. Недзуко скатилась по стенке, оцарапав щёки, зашибла бок. Хорошо, хоть удалось не травмировать ещё больше правую ногу. Сверху осыпалась земля. Недзуко ощутила, как горячая влага наполнила её ладони. Пальцы горели огнём. Девочке как-то приходилось держать в голых руках раскалённый котёл, что случайно уронил Шигеру. Нужно было защитить младшего и не дать погибнуть ужину. Недзуко отпустила посудину на пол и отдёрнула руки единым мгновенным движением. Но кожа успела обвариться и слезть, так и не зажив до конца. Ощущения были похожи. Руки трясло. На фалангах чернотой зияли лунки из живого мяса. Недзуко оставила в стене ямы все десять ногтевых пластин. Полтора часа до рассвета. Дом старца был не так далеко, но солнце ей уже не обогнать. Не с такими… Голеностопный сустав занемел, стопа воспринималась чем-то чужеродным. Капкан концентрированной боли. Будто ногу заковали в испанский сапог. Недзуко как-то читала-слышала где-то об этом ужасе тюсэйевской Европы. Но — слава всем богам — перелома, кажется, не было. Её шатало от изнеможения, глаза закатывались. Двигаться дальше бессмысленно и глупо — девочка вхолостую усугубит раны. «До первых лучей» и «пеняй на себя» прекрасно дали понять, что слабых на Туманной горе не жаловали. Однако старец достаточно добр, чтобы отправиться на её поиски, позволив после залечить раны. Он ведь отвёл брату и сестре время и место на отдых, попотчевал её. Вчера, когда они только прибыли. Час до рассвета. Недзуко сдавила сук — часть маскировки этой западни. Прохромала, опёрлась о стену. Стала ковырять. Руки дрожали, из них ушли последние скудные силы. Девочка наваливалась на сук всем весом. Тот скользил из-за крови и влажной земли на её ладонях. Недзуко копала. В стене волчьей ямы появилась выемка. Как раз для её стопы. Девочка заползла, продолжив. Шарк-шарк-шарк. Вторая. Давай. Шарк-шарк-шарк. Третья. Вверх. Шарк-шарк-шарк… Перекинув сначала больную ногу, потом здоровую, девочка откатилась от края. Полчаса до рассвета.

***

Недзуко вышла к дому, шатаясь и хромая. Разбитая, изнемождённая, в грязи и собственной крови. Она опиралась на сук. Урокодаки-сан молчаливо возвышался у раздвинутых на день сёдзи. Солнечный свет играл в кронах высоких деревьев. Она опоздала. Безнадёжно опоздала. Опоздала, казалось, на целую жизнь. Колени подогнулись. Недзуко припала к земле, дрожа всем телом. Нутро разъедал стыд и обида. На старца. На поганый лес и поганые ловушки. На саму себя. На собственную слабость. Что-то гнетущее повисло в воздухе. Молчание. Старый ямабуси не спешил его рушить. Было даже неясно, смотрел ли он на девочку вообще. Неизменная маска тэнгу кривила нарисованную рожу, покраснев от нарисованного гнева и выпучив нарисованные глаза с крохотными прорезями. — …ммо-ой б… Тан… джи… ро?.. Недзуко подняла мутный взор, глянув в самые прорези. В этом действии сквозило упрямство. Маска тэнгу накренилась. — Тебя ждёт. И опять строчит что-то в тех листках. — А… Девочка завалилась на бок, обмякая.

***

Её лицо сильно осунулось и побледнело за последние дни. Боль сделала его взрослее. Гораздо взрослее. Когда тот старый человек только занёс её в дом, она была совсем плоха. Благо, сейчас все мышцы расслаблены, спокоен ток крови и биение сердца, а вдохи по-здоровому глубоки. Всё же сон неплохо восстанавливал её тело и силы. Даже если это был кошмар. Под тонкими веками нервно перекатывались глазные яблоки. Она бежала до этого. И продолжала бежать куда-то — или от кого-то? — во сне. Такая напуганная и живая. Его бедная взрослая-маленькая сестра. — Ммматушка… Недзуко разбудили мягкие касания по волосам. Она разнежилась, почти улыбнувшись. Потом расшевелённое сознание взбудоражило память последних дней. Девочку прошила тупая боль. Танджиро фыркнул, не поворачиваясь. Он был в своём настоящем — тринадцатилетнем — человеческом облике. Только когти царапали измусоленные листки, пока брат умудрялся что-то корявенько в них выводить. Это было необычно. Прямо-таки сверхъестественно. Начертание каракулей за день — или два.? Сколько она вообще спала? — стало одной из тех раритетных вещей, к которым Танджиро проявил более-менее живой интерес. Насколько это слово вообще было применимо к тому, кто мог не дышать, не есть, не спать. Брат вздрогнул, закатив глаза. Сделал какое-то странное движение челюстью сквозь бамбук. Будто проглотил что-то. Или зевнул? Может, показалось? Свет ведь едва проникал сюда сквозь наглухо задвинутые сёдзи. Недзуко подогнула локти, пробуя сесть. Вышло очень плохо, раза с пятого. — Братец. Хвостик съехал — лента за ним. Танджиро склонил голову. Девочка уже знала этот его своеобразный способ выразить внимание к собеседнику. — Чего пишешь? — Ммм… — Танджиро сунул листки в рукав, — фрр. — Исчерпывающе. Недзуко неловко привстала, правую ногу тут же прострелило болью. Девочка тихонько зашипела, откидывая одеяло, нашла плотные бинты на голеностопе. То же с руками. Что характерно: каждый палец перевязан отдельно. От бинтов веяло травами и чем-то ещё целебным, но до безобразия пахучим. Танджиро фыркнул, ткнувшись лбом в тыльную сторону ладони. Отстранённый алый взгляд направлен куда-то внутрь себя или сквозь, как и всегда. Он дышал по просьбе сестры и потому что привык. Может быть. А это налагало свои трудности. Недзуко погладила брата по голове ребром кисти. Пальцы да и вся рука гнулись крайне неохотно, через боль. Болело всё тело. И… нужно бы поменьше думать. Мысли о травмах едва ли способствовали их лечению. Её тело съёжилось, покрываясь холодными мурашками. Низкий гул затопил комнату, сотрясая сёдзи. Он воспринимался, скорее, кожей, а не ухом. Осязаемый, как и страх, что накатывал следом. Девочка виду не подала. — Ты слишком быстро встала, Недзуко-чан. Попытайся поспать до вечера, как поешь. Не показалось. В комнате появился третий. Недзуко опустила голову, съёжилась, чувствуя нарастающий стыд и обиду. Чуть кривясь, когда мышцы стянуло болью, она опустила руку на плечо брата. — Надеюсь всё же, что ты его там не науськиваешь, — мягко и как бы небрежно заметил старец, подходя к девочке с плошкой. Зрачки брата опасно сточились, Танджиро замер, выставив лоб вперёд. Правая нога со странной ритмичностью забила по воздуху. Будто жила какой-то своей отдельной жизнью. Вибрации перекатывались, надрывая воздух. От подобного разум сводило судорогой. — Ишь, ершится как, защитник. На силу подпустил. В суховатом голосе мелькнула улыбка. — Танджиро, — девочка чуть-чуть сдавила плечо. Тот покладисто дал себя оттеснить. — Простите. Мне так жаль, Урокодаки-сан. Она заглянула в нарисованные глаза, потом согнулась, выискивая что-то в похлёбке. Очень хотелось повторить достижения Танджиро в его прятках от солнца: закопаться с головой под землю, забиться в самый тёмный дальний угол и не вылезать уже никогда. Появилось стойкое желание сбежать, не попадаясь больше хозяину дома на глаза. Кажется, это называлось «по-английски» где-то за морем. Нет. Она с достоинством примет своё поражение. И свой позор. Именно так поступали в их семье. Плошка в забинтованных пальцах крупно дрожала, содержимое плескалось у самых краёв. Танджиро втянул воздух, взирая отрешённо и пусто. — Помочь, что ли? — маска тэнгу накренилась. — Благодарю вас, Урокодаки-сан, — она улыбнулась вежливо и искренне. Иначе не хотела и не могла. — Не стоит. Я справлюсь. Трясущуюся плошку кое-как поднесли к губам, отхлебнули. Приятное тепло лилось по пищеводу, не согревая. Голода не было до этого. Не появился он и сейчас. Откуда? С самого пробуждения Недзуко то и дело грызла себя изнутри. Старец кивнул каким-то своим мыслям. — Восстанавливай силы, Недзуко-чан, — он встал и бесшумно вышел, задвинув сёдзи. Танджиро встряхнулся, чуть расслабляясь. Девочка додавилась похлёбкой. Они посмотрели друг на друга. — Ох, братец. Мне кусок в горло едва лез… Танджиро медленно, как будто сонно моргнул. Фырк. Трёхлетнее тельце повертелось вокруг своей оси, устраиваясь у Недзуко в ногах. По его волосам заводили ребром кисти. Мягко, едва касаясь. Челюсть характерно сдвинулась под бамбуком. Танджиро зевнул. Снова.

***

Недзуко механически цедила отвар сквозь зубы. Урокодаки-сан всучил с наказом выпить в два прихода. Вечер — утро. Вторым она сейчас и давилась. Старец обработал раны и обновил повязки на руках и ноге. Вина и стыд девочки разрастались прямо пропорционально проявленной к ней доброте. Недзуко, как никогда прежде, чувствовала себя бесполезным балластом, обузой, слабачкой. Это были состояния, которые девочка изо всех сил избегала на протяжении жизни. Как и любой другой Камадо. Это был тот самый случай, когда принимать помощь в разы тяжелее, чем обходиться без неё. Недзуко не заметила, как тихонько раздвинулись и задвинулись сёдзи, пропуская прохладу предрассветного часа. Сон стал чем-то расхлябанным и подвижным после пяти ночей странствий. В нос ударил запах, который Недзуко надеялась не слышать как можно дольше. Она обернулась. Судорога на миг исказила лицо. Тяван выпал из рук, расколовшись надвое с каким-то надрывным звуком. Благо, там не осталось отвара. От сёдзи тянулся кровавый след. Братик зыркал на неё из складок гигантской… юкаты?.. Рядом три мохнатых комка. Один совсем без головы, у другого та болталась на лоскуте шкурки вместе с изогнутым белёсым прутиком. Глаз не сразу распознал в нём цепочку отдельных подвижных звеньев. Это был крохотный позвоночник. Третье тельце относительно целым валялось рядышком с отвёрнутой на сто восемьдесят градусов головкой. По длинным ушам, видным даже в полутьме, Недзуко опознала двух зайцев. Безголовая тушка, вероятно, тоже когда-то им была. Танджиро, видно, не сразу определил, какую силу нужно прикладывать, чтобы сломать шею существу таких размеров. Всё же, его естественная добыча была… гораздо крупней. Сильно пахло жухлой листвой, землёй и мхом. На шёрстке ещё не запеклась кровь. Свежеубитые. Но сейчас было слишком рано для дневных созданий. Братик разорял норы. Недзуко отстранённо отметила, что почти не дышит. Что они с братиком сами чем-то до боли похожи на этих зверьков. Что Танджиро принёс ей свою добычу. Тот шмыгнул носом, сунув ручонку из тканевого кокона. Тушки подтолкнули к Недзуко. Она припоминала что-то подобное за некоторыми хищниками… Точно. Кошки, кажется, так проявляли заботу. Таскали пищу членам семьи, которые по той или иной причине не могли охотиться. Собаки отдавали добычу в знак уважения и покорности своему хозяину, вожаку. И все они кормили младших, подчиняясь родительскому инстинкту. Недзуко не была в восторге ни от первого, ни от второго, ни от — тем более — третьего. Но выбор был невелик. Она выдохнула, прижав братика к груди. Тот боднул её в плечо, прикрывая глаза. — Ох, братец. Спасибо, спасибо тебе, мой хороший. Но, пожалуйста, прошу, не убивай их больше, если в этом нет необходимости. Еды пока хватает. Девочка не знала, как поступить с этим… подарком? Она просто гладила Танджиро по спине и вихрам и не могла остановиться, с облегчением чувствуя, что пахло от него только лесом и зайцами. Урокодаки-сана, замершего у перегородки, Недзуко не заметила. Заметил Танджиро, но вида не подал: ему всё равно, пока этот человек не мешал. Ни сейчас, ни когда следил за ним украдкой во время охоты. Старец же… меньшего от мальчишки и не ожидал. Они оба — бывший охотник и молодой демон, — не сговариваясь, играли в эту игру.

***

Тянулись дни восстановления. Недзуко запретили вставать, пока от боли в ноге не осталось смутного фантома. Как же повезло, что это был только ушиб. Однако она всё ещё оставалась неловкой и полубеспомощной из-за своих рук и многочисленных синяков по всему телу. Страшно было видеть собственную кожу, переливающуюся всеми цветами радуги, с заживающими ссадинами и порезами. Но ещё страшнее: Недзуко не давали пристроить себя хоть к какому-нибудь делу. Она убивала часы на созерцание потолка и циркуляции микроскопической пыли по комнате. Бездействие коробило всё её трудолюбивое и деятельное существо. Погружая в тихое, никак не проявляющееся с виду безумие. «В ожидании боя мы проявляем силу не меньшую, чем в самом бою, » — говорил Урокодаки-сан, и Недзуко не оставалось ничего иного. Так и складывались её дни. На треть — из приёма чужой помощи, на ещё одну — из безделья и на завершительную — из наблюдений за братом. Первые две сводили с ума и удручали. Третья же с каждым днём всё больше вгоняла её в ужас. — Танджиро. Названный примостился у выхода, следя как по задвинутой створке бил крылышками мотылёк. Даже водил головой вслед. Шух-шух-шух. Шух-шух-шух. Шух-шух. Шух. Зрачки заполнили радужки целиком. Танджиро выбросил вперёд кисть, когти сомкнулись. Недзуко вздрогнула. Какая-то непонятная острая тоска заполнила до краёв лёгкие, мешая вздохнуть. Шшш… Сёдзи отъехали. Фырк. Танджиро выкинул в ночь вполне живого и целого крылатого. На бледном лице девочки медленно проступила улыбка. Потом Танджиро шлёпнулся на пол у выхода. — Братец! Недзуко юркнула к нему, схватив под руки. Он слабо завозился в объятиях, поглядел на сестру. Танджиро стал ещё больше походить на мертвеца. Он не бывал таким вялым даже в самый длинный световой день. Девочка тронула лоб брата, скорее, по привычке ища признаки недомогания. Их, конечно же, не нашлось. А лоб был чистым и гладким. Не осталось и следа от шрама, полученного несколько лет назад и так похожего на её собственные ожоги на руках. Недзуко приняла эту невероятную сверхрегенерацию. Приняла немоту, вертикальные зрачки, радужки неестественного цвета и когти. Приняла хищное мерцание двух огоньков напротив, нечеловеческую силу и некоторые… особенности поведения. Но одного она не примет ни за что и никогда. Протяжный зевок сквозь бамбук. С каждым днём её брат угасал. «Надо же ему брать откуда-то силы! Не то спятит и зачахнет!» — зачахнет. Зачахнет. За-чах-нет. Зачахнет-зачахнет-зачахнет-зачахнет-зачахнет-зачахнет-зачахнет. Зачахнет… Даже после своей смерти тот демон наводил ужас. Недзуко же ничего не могла сделать. Ни тогда, ни после. Ей было не превзойти солнце по эффективности и даже не обогнать его. Оставалось только пенять на себя, как и велел Урокодаки-сан. Тянулись дни восстановления. Силы брата таяли на глазах, пока её собственные только возрастали. Урокодаки-сан молчал, проявляя заботу и гостеприимство. Недзуко пеняла на себя. В одиночку снося удары целой армии без генерала. Мысли. Полчища. Им не нужен был отдых. Они доставали даже сквозь сон. И рвали на куски разум и душу. Как маленькое хрупкое существо вообще вмещало их столько?.. Это длилось четырнадцать дней. — Обморозила и они с тех пор ещё трясутся, говоришь? Недзуко сдержанно кивнула, позволяя Урокодаки-сану обработать кровящие корки на ногтевых ложах. Говорить с ним, да просто держаться в его присутствии достойно было тяжело. На плечо опустилась тяжёлая рука. Девочка чуть покачнулась от силы, вложенный в данный жест. — Тогда почему я слышу об этом от тебя только сейчас? — голос заледнел, пробирая Недзуко до самых костей, — что за непозволительная халатность к собственному здоровью. Пальцы напряглись, усиливая хватку. Девочку не сильно встряхнули. Брат, примостившийся у её ног, вяло дёрнулся. — Простите, — она подняла глаза, сглотнула. Горло больше не ощущалось как своё, — Урокодаки-сан… — Я знаю, что я Урокодаки-сан. Уже седьмой десяток как, — невозмутимо одёрнул её старец, — а вот знаешь ли ты, Недзуко-чан, какой мечник выйдет из того, кто подобным образом относится к собственным ранам? Стеклянный взгляд направлялся куда-то мимо. Недзуко молчала. — Мёртвый. Урокодаки-сан не дожидался ответа. Впрочем, тот вряд ли бы последовал. Да и не нужен был. Овальный зрачок косил на старца сквозь острый навес из ресниц, пока не закатился под веко. Даже фырканья не последовало. Танджиро опять провалился в дрёму. — Ты, вроде, хотела отомстить, Недзуко-чан. Многие приходившие ко мне желали того же. Все, — ответ на опережение. — Ещё, помнится мне, ты искала способ превратить брата в человека. Но не думала ли ты, Недзуко-чан, сколько без тебя продержится Танджиро-кун? — каждое слово било, взрезало разум, словно мочёный прут, — Если умрёшь, ни одно из твоих желаний не исполнится. Девочка молчала всё время. Но вот матовое зеркало глаз пошло трещинами. Звон осколков. В радужках мелькнул тусклый всполох. Потом ещё. Разгорелось. Недзуко задрожала всем телом, сбрасывая оковы оцепенения. Стало физически проще дышать, держать расправленными плечи. Казалось, это душило её с той самой встречи с демоном из храма. Или раньше… Перевязку закончили в тишине. После Недзуко согнулась пополам в глубоком одзиги. — Спасибо, спасибо, Урокодаки-сэнсэй… — шептала девочка, ощущая, как от влаги резало глаза — это выходили осколки, — но… я же… — Не пытаешься ли ты напроситься на похвалу, а, девочка? — та оборвалась на полуслове, склоняясь ещё ниже. Урокодаки-сэнсэй сдержанно хмыкнул, — очень хорошо. Он сложился в ответном одзиги, почти таком же глубоком: — Вода — суть, спокойная стихия, но своим постоянным напором точит камень, вымывает под себя берега и русла. Ты упряма, Недзуко-чан. Вы оба упрямы, — Урокодаки-сэнсэй посмотрел на Танджиро, который снова не проявлял никаких полагавшихся человеку признаков жизни. — Упрямство направило вас ко мне, завело так далеко. Береги же его, Недзуко-чан, как брата бережёшь. И он пусть бережёт своё. Сэнсэй легонько хлопнул её по плечу и отнял руку. Девочка успела заметить на мозолистых суставчатых пальцах кривые, не единожды ломанные ногти. Как же верно было проявить выдержку и молчать до последнего… Испытание, начавшееся у вершины Туманной горы с истлевающим закатом, на восходе пятнадцатых суток наконец было успешно пройдено. Ещё через две недели, как Недзуко полностью оправилась, Танджиро заснул и уже больше не вставал.