Вёдрфёльнир

Свет в Каэнри’ахе не приходит с неба. Он прорастает из самой земли, как слабое, фосфоресцирующее дыхание подземного города, живущего вопреки. Эбигейл проснулась от холода. Не от зимы — её в Каэнри’ахе не было в привычном смысле. Но стены хранили свою вечную сырость, и даже самый сложный обогреватель не мог до конца вытеснить ощущение, будто город дышит ей в затылок. Она полежала ещё немного, уставившись в потолок. Её кровать стояла у арочной ниши, завешенной полупрозрачной тканью. В свете рунических ламп тень ткани казалась почти живой. —Пора вставать… — пробормотала Эбигейл себе под нос, медленно поднимаясь. Волосы — спутанные, как мысли. Она всё ещё чувствовала вкус вчерашней беседы на языке.  Дайнслейф уже ушел. Долг не ждёт. На столе рядом с дверью лежала оставленная им перчатка — чёрная, с тонкой вышивкой знака рода. Рядом — сложенный лист пергамента с четкой надписью: «Под храмом Хлофтатюра. Не опаздывай.» Храм.. Этот Грешник Каэнри’ах - Хлофтатюр. Тот, чьё имя звучало, будто излом древнего языка. Он был хранителем знаний, и носил с собой Печать Внутреннего Света — артефакт, что реагировал на ложь. Как его вообще приняли в регионе? Эбигейл поморщилась. Ей в жизни не приходилось иметь дела с Грешниками, но так как отец входил в их число, ей пришлось смириться с участью в детстве, что часто к ним приходил Сурталоги. Они были и остаются лучшими друзьями с Дайнслейфом.  Эбигейл вздохнула, будто это «не опаздывай» весило на ней больше ноши пророчества. Она коснулась бумаги пальцами, словно могла нащупать сквозь неё отцовский голос. На кухне всё ещё пахло чем-то тёплым — не то остатками ужина, не то пылью из старых труб. Марека, как обычно, не было. Ни записки, ни следа. Ни даже намёка, где он может быть. —Конечно, — пробормотала она, закатывая глаза. — Господин «трагедия на ножках» снова ушёл без слов. Заварив себе что-то травяное — терпкое, горьковатое, как сама реальность Каэнри’аха, — Эбигейл села к окну. Из него открывался вид на центральную артерию города: переплетение платформ, мостов и рунных магистралей, где по утрам проходили процессии. Люди спешили — не бегом, но настойчиво. Как будто даже в этом вечном городе без неба, каждый боялся, что времени меньше, чем кажется. Она допила настой. Горечь немного прояснила мысли, но не прогнала осадок из груди. Эбигейл встала, накинула на плечи плотную рубашку с высокими манжетами, подложила под неё тонкий слой защитной ткани, укреплённой чарами. Потом — сапоги, нож в скрытых ремнях на бедре, и — плащ с застёжкой в форме герба рода. Пальцы дрогнули, когда она коснулась броши. Всё внутри сопротивлялось. Хотелось остаться в доме, в себе, в своём — но нельзя. Пока застёгивала ремешки, в голове начали всплывать воспоминания, будто кто-то прокручивал старую запись вглубь сознания.  Мост. Каэнри’ах. Почти центр столицы. Холодный ветер. Голос, звучащий слишком легко для того, кто знает слишком много. —Я давно переступил все черты, Эбигейл. Когда стоишь слишком близко к вечности, то понятие границ стирается. Как и понятие добра. Он страдает бессмертием? Будучи таким сильным и избранным, он в итоге сильно страдает. Эбигейл нахмурилась, вспомнив, как она сказала отцу, когда он читал сказку ей на ночь, что она хочет стать сильнее всех в будущем. Тогда Дайнслейф пожал просто плечами и продолжил читать сказку как ни в чем не бывало. Неужто такая огромная плата является одними муками, где ты обречен на всю жизнь? Барбатос бессмертен, избран Богами и Престолом с самого рождения и волен делать, что хочет, ведь он олицетворение Свободы. Так почему же ты тонешь, Венти?  Она обозвала его тогда чудовищем, не понимая всю глубину его боли. Да и на вряд ли Эбигейл поймёт.  —Я всего лишь смертная, которая умрет во время катастрофы,—прошептала она,—Но если то что Алиса сказала это правда, то я разрушу собственную же судьбу. Я не хочу быть его.  Эбигейл резко затянула последний ремень, будто хотела этим выгнать из головы его образ. Но не смогла. —Ненавижу тебя, — прошептала она в пустоту. — Ты всегда появляешься, когда я почти забываю. Она схватила сумку, вышла из комнаты, но мысли всё равно цеплялись за следующее воспоминание — Сумеру. Мир грез. Аранары — странные маленькие существа, помощники и фамильяры Дендро Архонта. Эбигейл так и не нашла никакой информации в библиотеке о Боге Мудрости. Но зато ей удалось пообщаться с его или её маленькими друзьями. Их речи были нелогичны, как детские сказки, но в этих сказках скрывались истины, которых не знали даже Архонты. Они говорили ей о Глазах, что не видят, о Сердце мира, и о том, что ей суждено стать женой Архонта Свободы.  Спасибо. Вновь воспоминания вернулись к Венти.  Аранары не сказали «выйдешь замуж». Они не сказали «влюбишься». Они сказали станешь. Как будто это — не её выбор. Как будто уже было так. —Чушь, — прошептала Эбигейл, спускаясь по извилистой тропе. — Это чушь. Это просто сказки. Но почему его голос не исчезает из головы? Почему сны о нём ярче, чем сама жизнь? В её воображении снова вспыхнул образ — Венти, стоящий на камне, в рваной мантии, с растрёпанными волосами и губами, на которых всегда висит неуместная улыбка. Он казался таким лёгким… Но чем ближе она подходила к нему, тем больше чувствовала, что его душа весит тонны. Эбигейл резко остановилась, ладонью упершись в холодную стену. Камень под пальцами был влажным, живым. Она задохнулась, будто под водой. —Проклятый Архонт… — прошептала. — Я ненавижу тебя… Слова треснули на губах. Горло перехватило. И в следующий миг Эбигейл сорвалась. Она осела прямо на камень, сползла по стене, как выжатая тень, сжалась сама в себя, прижимая руки к вискам, как будто могла удержать мысли от того, чтобы кричать.  И тогда Эбигейл зарыдала.  Они лились без предупреждения, как ливень на выжженную землю, не прося разрешения. Как будто кто-то прорвал шлюзы внутри неё. Горячие, болезненные — не от слабости, а от бессильной ярости. Слезы.. всё, что никогда не хотел видеть её отец. Дайнслейф ненавидел, когда его милая дочь плачет и делал всё возможное, дабы это не случилось. Но где он сейчас? Почему он не может спасти её от Архонта?  …Почему он не рядом, когда её душа трещит по швам? Эбигейл зарылась пальцами в волосы, вцепившись, как в спасительный якорь, но спасения не было. Мозг гудел, сердце сжималось до боли, а разум будто начал плавиться. Глубоко внутри что-то ломалось — тонко, но неотвратимо. Всё, что держалось на вере, на детской надежде, на отцовском «я всегда рядом» — рушилось, превращаясь в пепел. —Ты обещал… — прошептала она дрожащими губами. — Ты говорил… что я не одна… Слова отскакивали от каменных стен, никем не подхваченные. В этом зале, полном древней памяти, пустота отвечала ей эхом, и это было страшнее, чем любой крик. Ты всегда появляешься, Венти, когда я на грани. Зачем? Чтобы снова сломать? Он — в каждой её трещине. Его голос звенит в её ушах, как флейта, даже в тишине. Его прикосновение до сих пор живёт под кожей, как ожог. —Ты живёшь в моих снах, как заноза, как яд… — выдохнула Эбигейл, прижимаясь лбом к камню. — Я ненавижу тебя. Я… я не хочу тебя… я не выбирала… Но голос Аранар всё ещё жил в ней, словно часть песни: “Ты станешь. Не потому что хочешь. Потому что уже стала.” Нет! Эбигейл с силой ударила кулаком в стену. Камень вздрогнул. Боль разошлась по костям, и в этом было хоть что-то реальное. Хоть что-то настоящее. —Помогите прошу..—закричала она, глухо, сорванным голосом.  Но внутри уже начинала копиться паника. Потому что она чувствовала — борьба идёт не снаружи. Не с Венти. Не с пророчеством. А с чем-то в ней самой. С той частью, что тянулась к нему, вопреки. Ты ведь не его… правда?.. Ответа не было. Ни от мира, ни от Дайнслейфа, ни от богов. Только собственное дыхание — прерывистое, испуганное, разорванное. Она всхлипнула и закрыла глаза. —Папа… — прошептала она так тихо, будто боялась, что сама себя услышит. — Где ты?.. *** “Когда трижды заговорит безмолвный ветер И камни запоют песнь забвения, Пробудится Сын Неба, скрывший лик под смехом, Ложью прикрывший своё бессмертие.” “Он, что шутом был для смертных И богом — для мечущихся душ, Пройдёт сквозь города павших надежд С флейтой, взывающей к бурям.” “В час, когда даже Архонты дрогнут, А звёзды отвернутся от земли, Он, Последний Ветер Свободы, Вознесёт свой гимн над прахом грёз.” “Но остерегайтесь — ибо свобода без сердца может стать бурей, что не различает ни врага, ни друга.” Локация: Нижние слои Каэнри’аха — Королевская Тюрьма Воздух здесь был иным. Он не просто пах сыростью и древностью — он давил. Пропитанным старыми клятвами, несбывшимися присягами, и тем, что никогда не должно было быть сказано. Темный Король много кого судил и казнил. Даже невиновных. Поэтому Дайнслейфу стало здесь некомфортно. От того, что ему пришлось много раз наблюдать, как убивают или осуждают не тех людей.  Королевская Тюрьма расползалась под землёй, как черная язва, питающаяся страхом и раскаянием. Построенная для преступников и для не преступников. Для тех, кто знал слишком много. Для тех, чьё существование мешало Королю. Для тех, кто был реально виновен. Казалось, что в этом подземелье столпились куча душ, которые только и делают, что кричат и плачут. Остается надеяться только на нового Принца, что он не допустит в будущем заключать невиновных даже тех же самых тарологов или простых путешественников из других регионов в это место.  Ступени под ногами — узкие, выдолбленные в камне веками заключённых. Каждый шаг отдавало эхом.  Дайнслейф шёл первым. Его шаги были точны, как у солдата, но в них не было спешки. В руке он нес факел, освещая дорогу вниз, поскольку тут свет не провели ссылаясь на то, что заключенным не нужно это.   —Проклятая тюрьма, — тихо пробормотал Сурталоги, едва слышно. — Какой же идиот додумался прятать её ниже самого проклятого города? —Может, и не идиот, — буркнул Хлофтатюр. Он шёл замыкающим, в темно-красной накидке, что шуршала, словно волоклась по костям.  —Ты что? Поддерживаешь Безумного Короля?—огрызнулся Сурталоги, который шел позади Дайнслейфа. Из за его огромных размеров, ему пришлось хорошенько нагибаться, дабы не стукнуться об каменный вверх. Камень сверху был низок, грубо вырублен, влажный, будто сам дышал мраком.  Хлофтатюр усмехнулся.  —Я? Я просто констатирую факт, что Безумный Король умен и хитер. До этого никто не додумывался сделать из этого заброшенного подземелья —  тюрьму. И иногда мне кажется, что он правильно сделал. Дабы спрятать чудовищ от Богов, нужно создать такую клетку откуда они не выберутся и куда сами Архонты не сунутся.  Сурталоги резко замолчал, будто осмысливая слова давнего друга. Несомненно, Хлофтатюр был прав. Тюрьма, что может сдержать самого Грешника, не говоря об Архонтах, которые никогда здесь не были и наверное даже не слышали, была хорошим орудием против Небесного Порядка. Именно тут хранились обезумевшие воины и хранители Ветвей, которые могут пойти против Небесного Порядка или против всего мира. Но к сожалению, Грешникам пришлось с некоторыми расправится по приказу безумца. Лишь малая часть из заключенных осталась, а те, кто был обычный, погибал в ужасных муках среди чудовищ и зверей.  —А я всё равно считаю это предательством,—наконец произнёс Сурталоги, когда они остановились,—Сажать в цепи своих… что то это непохоже на Каэнри’ах. Даже если они опасны и сломлены, потеряли рассудок или много знают. Они ведь могут помочь свергнуть Богов.  —Мне прям интересно стало, что ты думаешь насчет Бездны?—резко спросил Хлофтатюр,—Ты так защищаешь этих безжалостных убийц, что мне самому стало грустно.  Шум шагов замедлился. Все четверо остановились. Пространство впереди открывалось в длинный зал, вырубленный в глубоком, влажном камне, потолок которого терялся во мраке. Между стенами — ряды узких камер, закрытых затейливыми коваными дверями, изнутри светились древние руны.  — Не перевирай мои слова, — огрызнулся Сурталоги, его голос прогремел под сводами, как отдалённый раскат грома. — Я не защищаю их. Я говорю, что когда твой дом горит, ты не запираешь тех, кто умеет обращаться с водой. Даже если у них на руках кровь. Хлофтатюр хмыкнул, но промолчал. На его лице проскользнула неуловимая тень — возможно, сожаление, а возможно, и отголосок воспоминаний, которые он давно приговорил к молчанию. Дайнслейф молча шёл впереди. Его лицо оставалось бесстрастным, но по тому, как он крепче сжал факел, как напряглись мышцы на скуле — было видно, он слушает. — Бездна, — хрипло проговорил Хлоф, который всю дорогу молчал,—Она не только пожирает тела. Она меняет разум. То, что было другом — становится чудовищем. А то, что ты считал врагом… вдруг кажется ближе, чем сам себе. —Ну ты конечно дал,—ответил Сурталоги,—Метко вошел в диалог.  Дайнслейф остановился перед дверью с тремя кругами рун и провёл по ней рукой. Символы зажглись бледно-синим, словно реагируя на его прикосновение. Сурталоги, вжав плечи, чтобы пройти под низким потолком, шагнул ближе, его топор звякнул о камень. — Мы дошли, — произнёс Дайнслейф, не оборачиваясь. — Камера, где держат Вёдрфёльнира. — Зачем нам он? — всё ещё с раздражением спросил Сурталоги, хотя знал ответ. — Он слеп. Он безумен. Он был человеком, которого боялись даже наши учителя. —И именно поэтому он нам нужен, — твёрдо ответил Хлофтатюр. — Он знает всё. Не зря мы и другие называют его Провидцем.  Сурталоги резко повернулся к Дайнслейфу.  —Если мы пришли сюда поздно или зря, то я лично вонзю клинок тебе в грудь, скатина ты такая. Дайнслейф передернул плечами. Не время для конфликтов. Старые руны вспыхнули, словно узнали своих. Дверь отворилась с глухим, затяжным скрежетом. Пахнуло древней сыростью, а затем — тишиной, такой глубокой, что в ней не было даже дыхания. В глубине камеры сидел человек. Его волосы были длиннее, но точно такие же, как у Дайнслейфа. Только они были спутанные чем у младшего, а лицо скрывал капюшон. Руки покоились на коленях, исхудавшие, словно из мрамора. Он не шелохнулся. — Вас трое… нет, — он поднял голову. Пустые глазницы светились изнутри бледным светом. — Четверо. Один не хотел приходить. Один всё ещё помнит страх. Сурталоги рыкнул, но ничего не сделал.  — Я знал, что вы придете… и я знал, что с вами не будет тех двоих. Впрочем неудивительно, поскольку твои близнецы унаследовали привычку матери — постоянно исчезать куда то,—усмехнулся Вёдрфёльнир, вставая.  Хлофтатюр перевел свой взгляд на Дайнслейфа, мысленно спрашивая, где его дети. Они договаривались с самого начала, что возьмут тех двух, но в итоге Сумеречный Меч пришел один. Неужели что-то случилось? Даже если так, то миссия практически выполнена. Хлофтатюру было все равно на семейные драмы его друга, его волновало лишь одно, как спасти Каэнри’ах, ведь он самый последний узнал о пророчестве и то случайно. От Хлофа.  — Ты даже в каменной могиле умудряешься говорить так, будто видишь больше, чем все мы вместе, — произнёс Хлофтатюр, скрестив руки. — Как же ты не изменился, старый проклятый змей. — Изменился, — мягко ответил Вёдрфёльнир, расправляя плечи. — Просто не туда, куда вы хотели бы. Он сделал шаг вперёд, и тусклый свет изнутри камеры дрогнул — словно тьма сама слегка отступила перед ним. Капюшон едва не спадал, но всё равно прятал лицо — в этом была какая-то ироничная вежливость, как будто он не хотел, чтобы они видели то, чем он стал. —Скажи, Вёдрфёльнир. То пророчество,—начал Хлоф,—Написал ты?  Вёдрфёльнир остановился. Голова чуть склонилась вбок, словно он раздумывал, как именно ответить.  —Нет, — наконец ответил он. Его голос стал тише, но в нём зазвучали другие ноты — странно глубокие, словно вместе с ним говорило что-то ещё, что жило за гранью времени. — Я не писал его. Я лишь записал. То, что слышал, когда Ветви заговорили. Когда кровь земли начала кипеть, а сны смешались с голосами. Он поднял руку и коснулся стены камеры, и по камню прошла едва заметная рябь — словно от звука, который могли уловить лишь уши тех, кто помнит истинное имя мира. —Они всегда говорили. Просто вы не слушали. Даже ты, Хлофтатюр. —Спешу огорчить тебя. Не все способны видеть пророчества, как ты,—ответил Хлофтатюр.  Вёдрфёльнир слегка наклонил голову, будто разглядывал старого товарища, изучая, каким стал тот за все эти годы. Затем прошептал почти ласково: —Именно потому тебя и не выбрали. Сурталоги прыснул, сдерживая нервный смешок. Даже он, несмотря на свое раздражение и злобу, почувствовал, что под этими словами прячется куда больше, чем просто язвительная насмешка. —Ты хочешь сказать, кого-то выбрали? — спросил он, делая шаг ближе. — Ты, Вёдрфёльнир, в заточении десятки лет, и всё ещё говоришь так, будто знаешь, что будет. Будто всё идёт по плану какого-то неведомого голоса. Но скажи мне… — его голос понизился, — какой в этом толк, если весь мир рушится, а мы стоим на руинах? —Потому что ещё не всё рухнуло, — прошептал Вёдрфёльнир. — Ещё не всё потеряно. И пророчество — это не приговор. Это путь. Ключ, который подходит только к одному замку. Он шагнул ближе к Дайнслейфу. —Это не твоя дочь. А новый Принц.  Вёдрфёльнир сделал шаг вперёд, словно забыв про цепи и стены, что держали его здесь веками. Сурталоги завидев это, подошел и разломал цепи.  —Благодарю,—тихо сказал Провидец,—Насчет твоей дочери, Дайн. Там всё сложно. Так как время не ждёт, то скажу коротко, кто-то до её рождения вмешался в её Книгу и изменил её судьбу. Этот кто-то слишком силен, ведь обычному Архонту неподвластно менять судьбы обычных жителей Тэйвата. Кто-то внес её в Ирминсуль, хотя она не является жителем Тэйвата.  Слова Вёдрфёльнира повисли в воздухе, словно холодный туман. Сурталоги, хмурясь, сжал в кулаке обломки цепей, что только что сбросил с Провидца. —Ты хочешь сказать… кто-то написал её заново? — произнёс он глухо. — До рождения? —Да,—непринужденно ответил Провидец,—Время покажет. Но пока что Принц Итэр наш спаситель и друг.  Сурталоги со щелчком затянул ремень на руке, вцепившись в рукоять своего топора: —Мне уже начинает не нравиться всё это, — пробормотал он. — Один наследник, одна вплетена в Ирминсуль, пророчество, которое никто не писал.. да у нас театр, а не война. Резко послышались шаги. Хлофтатюр замер, дернул Дайнслейфа за плечо и указал вверх — к потолку, где едва заметный люк уходил в одну из старых вентиляционных шахт. Кто-то приближался по коридору. Вёдрфёльнир отступил в глубь камеры и, к удивлению всех, исчез в тенях, будто его снова поглотили стены, знающие его слишком хорошо. —Это патруль, — прошипел Сурталоги, поднимая с земли цепь, будто её и не снимали. — Надо выбираться. Немедленно. Дайнслейф кивнул, и все трое поспешно отступили, оставив клетку такой, какой нашли — лишь дрожащие руны на полу выдавали, что здесь только что говорили с тем, кто никогда не должен был говорить вновь. Тихо, сквозь один из боковых проходов, скрытый в тени колонны, они ушли — не оглядываясь, не сказав ни слова. Тяжесть пророчества висела между ними, как затянутое облаками небо. Вёдрфёльнир остался в темноте — но с едва заметной усмешкой на губах, будто знал: этот путь был лишь началом. Вскоре, когда стража вошла в зал, они увидели лишь пустую камеру… *** Эрика…. Это имя появилось в Ирминсуле, как трещина на стекле. Её не было. И вдруг — она есть. Не часть мира, не его дитя, но вписанная в ткань реальности чьей-то чужой рукой. Порядок и Архонты не одобрили бы такого. Свет Свободы падёт к её ногам. Но Бездна пройдёт мимо. Пока Принц идёт к трону. Она — идёт к ветру.