Глава третья

      Надеюсь, мои мысленные тирады не выглядят так, будто я жалуюсь, ни в коем случае, однако бытие леди, пускай и мой статус ничего для местных не значит, ощущается во многих аспектах довольно тяжело. Начиная от обязанностей, кои за нахождение здесь я уже почти идеально начала выполнять, заканчивая тем, что за это самое нахождение, в лучшем случае, спокойное, приходится платить так называемую плату ценой твоего косвенного или прямого участия в местных разборках, называемых так красиво и изящно «сетями». Сетями, что бесчисленное множество пауков плетут по всему замку, занимая каждый уголочек, стеночку и щель. И даже максимальная осторожность не спасает тебя от возможности запутаться в незаметной паутине настолько надежно, что никто не выпутает. Поправка — никто не выпутает в любом случае. Что в замке, что при дворе, что за всеми этими стенами — мир, сколь он огромен и велик, столь же грязен и мрачен. Слуги, подобно вассалам лордов, служат лишь тем, кто их выбрал. Именно здесь я прочувствовала то самое правило, коим забивали уши «вассал моего вассала — не мой вассал». Нарушить это правило может разве что королева или король, а остальных это не касается. Попроси помощи у слуги короля или принцессы — на тебя лишь безмолвно взглянут, одними глазами выказывая отказ. И даже свои порой будут смотреть так же, хоть приказы и выполняют. С лордами и каждым проезжающем мимо замка высокопоставленным гостем та же история, но намного хуже, отчего я давно потеряла веру и надежду в человеческую благодетель, если та и существовала когда-либо.       Что насчет сетей — они затягивают, причем глубоко, в далекий и беспросветный кокон. Они как наркотик, который ты не хочешь принимать. Разум всячески его отвергает, но при этом руки беспощадно и безвольно сыплют в глотку горсть вещества. Разум пустеет, а в глазах тут же темнеет, и лишь где-то на грани пребывания в сознании вертится мысль, все один и тот же вопрос, который ты задаешь сам себе: «Зачем?». И после, может быть, следует коротенькая и простая речь, над коей задумываешься, впадая в философию, правда, в свою собственную «Я обязательно отсюда выберусь» — нет, не выберусь. Здесь я навечно.       — О чем задумалась? — Шая беспечно разливает по стаканам воду, замечая, что я проснулась.       — Да так, о сегодняшнем событии, — отвечаю, сама не узнавая своего голоса.       — А что сегодня? — заинтересованно спрашивает служанка, а я лишь переворачиваюсь на бок, впиваясь головой в жесткую подушку, от коей сводит в болях шею.       — Мирцелла отплывает в Дорн.       В ответ слышу лишь веселый, в какой-то мере даже довольный хмык.       — Рано или поздно всем приходится расстаться. Даже если это тот, кого ты сильно любишь, — она устремляет свое веселые глазки вверх, явно не понимая и сути ситуации, чему, впрочем, я даже рада. Пусть и дальше думает, что я вожу романы с принцессой из любви к ней. Так же думает и сама Мирцелла, в то время как я занята мыслями о том, что произойдет в дальнейшем. Признаться, та просьба «не целовать никого в губы» была сделана в приступе чистого и бессмысленного альтруизма, желания спасти бедную девочку от того, чего она не заслужила, защитить ее. А потом уже долгие и тяжелые мысли над тем, как это повлияет на дальнейшую судьбу всех. С одной стороны, влияние должно быть минимальным и не глобальным, ибо Мирцелла — это не Дейнерис, от нее не зависят тысячи жизней армий и городов. Всего лишь благосклонность и психологическое состояние Серсеи. Возможно, она не сопьется и будет думать головой в случае нахождения рядом живой дочери, следовательно — не убьет подружку Дэни, и та тоже будет вести себя поадекватнее. С другой стороны, вариантов еще куча, отчего продумывание каждой детали отдельно заставляет мой мозг ходить ходором. Хм. Ходор.       — Оставь меня, Шая, — произношу совершенно холодно в ее сторону, садясь за письменный стол и, не успевает девушка произнести что-либо в ответ, тут же трезво отсекаю, — ты меня слышала?       Гневно хмыкая, служанка уходит, оставляя меня наедине. В комнате все еще витает запах ее духов, такой сильный, будто она стоит сзади, склонившись надо мной. Всяко лучше запахов с улицы, однако оставляет неприятный след, ведь я все еще помню все происходящее с ней тогда и то, что она сотворила с Тирионом. Второго мне безумно жаль, особенно в моменты, когда я вижу их вдвоем, ласкающихся друг с другом. И как ненароком слышу его разговоры о ней. Такие обеспокоенные, полные восхищения и явной любви, что даже не скрывает. Иногда ловлю себя на том, что чувствую вину. Будто это я явилась на суд, вручив его спине моральный удар ножом, будто я оговорила его, будто сама я спала с его отцом после — все это так болезненно переходит на меня всей виной и все из-за моего решения, сделанного всецело и полностью из-за того, что боюсь. Боюсь рушить эту растущую ветку, опасаюсь сорвать даже почку с нее. Да, в теории, я могу что-нибудь сделать, будь то намек или действие, дабы предотвратить всю эту любовную череду неудач, однако не буду. Кто знает, что сделает Тирион, узнай он об этом раньше, либо пропади Шая? Увы, каким бы глубоким сочувствием я не страдала по отношению к бесу, но он слишком глобален, чтобы что-то менять в его судьбе. Да и высок шанс, равный риску, что ничего не получится, а я сама попросту сделаю себе же хуже. Да и кто знает, как круто изменится все, если не умрет Тайвин. Пусть уж идет дальше по своей ветви и умирает благородной, почтенной смертью.       Про себя хихикая, достаю из-под завала одежды несколько блокнотов. В трех из них я ночами записывала все события сериала, что помню, сперва вразброс, а затем тщательно разбирая хронологию каждого и систематизируя записанную информацию. На данный момент третий блокнот ведется уже по… кажется, восьмому сезону. Я плохо помню. Крайне плохо. Иногда спасают сны. У меня они случаются часто, едва ли не каждый день. И снятся они обычно по двум вещам, точнее, жизням. Либо моя прошлая жизнь, либо терепешняя. Честно — ощущаю себя Браном.       Остальные блокноты расписывают всю мою биографию по трем важным этапам, как у Толстого… стоп, а кто это? Неважно. Детство, юность, взрослая жизнь. Проблема только в одном.       С каждым пережитым в этом теле месяце моя память лишь сильнее ухудшается. Я забываю о своих прошлых увлечениях и когда-либо просмотренных произведениях. Забыла фамилию. Забыла родителей. Даже перечитывание собственного дневника не спасает — я словно читаю чей-то очень странный роман, многие вещи которого мне непонятны, будто я о них прежде никогда не слышала. Недавно задумывалась над тем, что такое утюг и почему я орала на него, когда тот мне платье прожег. Это что-то вроде кочерги? Зачем я положила ее на платье тогда? До сих пор не понимаю.       Событие с отплытием Мирцеллы подчеркиваю пером и ставлю рядом галочку, заранее, чтобы вечером не пришлось вновь доставать. На грани сознания маячит дурное предчувствие, которое никак не могу понять. Связано ли это с тем, что я ощущаю по отношению к принцессе или помимо этого события случится что-то другое, более важное? Но как бы не напрягала голову, все равно не могу припомнить ничего. Может, очередная стычка с Серсеей, что вполне возможно.       Розовое шелковое платье покрывает мое тело, несколько служанок помогают заплести волосы в подобающий вид. Я немного тороплюсь, зная, что перед отплытием должна поговорить с принцессой.       — Доброе утро, миледи, — по пути в королевский сад меня встречает Тирион, галантно целует руку, смотря несколько задумчиво, — позвольте поинтересоваться вашим состоянием после… — он опускает голову, на мгновение замолкая, — произошедшего.       Я беспечно, с толикой напряжения, вспоминаю недавнее и отмахиваюсь.       — И вам доброе. Благодарю за беспокойство, — киваю ему, сохраняя равнодушие, — со мной все в порядке.       — Вы подумали над моим предложением? Все еще…       — Я верна и буду сохранять верность королю Джоффри, простите, — бесстыдно перебиваю его, говоря мягко и тихо, однако сохраняя настойчивость, — доколе с ним что-нибудь не случится, — произношу, отводя взгляд в сторону. Тирион точно слышит сказанное и, возможно, уже спешит задать вопрос, но я, поклонившись, тут же исчезаю впереди дороги.       Еще одна проблема моего нахождения здесь, что неимоверно сильно давит — это факт того, что я обо всем знаю. По крайней мере, того, что помню. Наверное, из-за ожидания и готовности к тому моменту, который мог стать для меня переломным, как был тогда для Сансы, я и не горевала особенно сильно, когда меня слегка избили и слегка раздели. И, может, недостаточно искренне поблагодарила тогда Тириона за спасение. Единственное, что в тот момент я ощущала столь сильно — гнев, влекующий за собой стойкое желание мести. Я ни секунды не сопротивлялась — пусть в тот же момент с легкостью на глазах у людей оказалась раздета. Каждый удар, отпечатавшийся синяком на моем теле представлялся мне ударом чего-то острого и тяжелого, пусть даже сама валирийская сталь, по телу Джоффри. Еще никогда так сильно я не ждала чьей-то смерти.       Однако все же что-то переменилось. Во мне. В моем разуме. Пылкость, гордыня, человечность, эмоциональность — все это словно кто-то притупил. И даже пытаясь вспомнить то, как я действовала тогда, я терпела поражение. Вновь словно не мои чувства.       До отплытия Мирцеллы оставались считанные часы. Понимая, что один из единственных людей, кто мог меня выслушать и даже в чем-то понять, скоро покинет этот замок, я ощущала некоторое подобие тоски.       Она обливалась слезами и целовала каждый фаланг моих пальцев. Молила о том, чтобы я сделала хоть что-нибудь, чтобы не пустила ее в море, туда, где ее поджидали дорнийцы. Я же была совершенно холодна и по ее просьбе все время касалась ее губ в обливающих пламенем поцелуях.       — Ты же помнишь наш уговор? — произнося эту фразу предельно четко, на мгновение чувствую себя Серсеей. Судя по испуганному личику девушки, что тут же стремительно кивает в ответ, не одна я так чувствую. Предполагаю, что, быть может, перед нашей встречей Мирцелла точно так же стояла перед матерью и плакалась ей, получая в ответ тот же серьезный вопрос, только уже на другую тему. — И мать. Особенно мать своего будущего мужа. Не позволяй ей вообще тебя касаться.       — Почему ты так уверена в этом? — видимо, последнее напутствие было все же сильно лишним, что заставило принцессу задать этот несчастный вопрос, а затем и еще один. — Откуда ты о ней знаешь? Скажи мне.       — Я слышала, как на днях в королевском совете обсуждали твою безопасность, — для убеждения хватаю ее за локти, притягивая к себе.       Снова чувствую, будто за нами следят. В этот раз стоит быть осторожнее. Говорю совсем тихо, так, чтобы слышала лишь одна принцесса.       — Вскоре может произойти нечто опасное для тебя, поэтому, прошу, не забывай о моих словах.       Для спокойствия — больше ее, нежели своего, легонько целую девушку в лоб и обнимаю, прижимая к себе. Будто вновь вспомнив о том, что ее ждет, она содрогается — чувствую собственным телом, и еле слышно всхлипывает. Один раз, второй, третий — этого хватает, чтобы вновь разреветься, заливая слезами мое плечо, шею и грудь. Я, понимая безысходность, прижимаю ее к себе крепче и сама едва держусь. Ожидание опасности усиливается, когда мы обе, в этот раз уже по разные стороны, идем по оживленным улицам сквозь толпу народа. Держась вблизи стражи, я морщусь, жалея, что решила сегодня позавтракать. Вонь, исходящая с обеих сторон, затмевает благородный запах апельсинов, оставшийся на моей одежде, и я еле держусь, чтобы на месте не выблевать весь желудок. Краем глаза замечаю голодные взгляды неопрятных мужчин. Однако во взгляде каждого голод свой. Один из них смотрит на меня и тут же оглядывает всех, долго не останавливаясь на ком-то отдельно. Он болезненно худощавый и смотрит преимущественно на руки, будто ищет в них что-то и печально прикусывает уже изрядно помятую губу — по грязному подбородку тут же стекает капля крови, перемешенная с обильной струей слюны. Второй, совсем рядом с ним, чуть более полного телосложения, едва ли понимает, где находится. У него туманный, непонятный мне взгляд. В отличие от первого, его глаза не заостряются на ком-то конкретно — они будто плывут сами по себе. Он похлопывает себя по пузу, виднеющимся из-под изорванной одежды, и кажется… смеется. Третьего я невольно замечаю в толпе. Он столь же худощав, как первый у него почти нет волос и все лицо измазано в чем-то, напоминающим грязь. Он буквально сливается с толпой и я сама не понимаю, отчего его заприметила, однако стоит только поднять глаза на его взгляд — как тут же чуть не спотыкаюсь по дороге, на мгновение останавливаюсь. У него яркие голубые глаза, столь выпученные и заостренные на мне, что дрожь пробегает по телу несколько раз. Его рот согнут в кривую дугу, отдаленно напоминающую галочку — как те, что я пишу в дневниках, и совсем не похож на нормальную улыбку. Я знаю этот взгляд. Безумие. Полное и невозвратное. И кажется, будто он что-то шепчет — замечаю по чуть открывающимся и закрывающимся губам, что буквально прилипают друг к другу, такие ободранные и алые. Пытаюсь понять, куда он смотрит и… новая волна страха оковывает тело в тяжелые кандалы, я ускоряю шаг, будто меня кто-то преследует или гонит и вот-вот поймает. Он смотрит неотрывно. Его глаза, подобно облакам, не двигаются и в то же время следуют за тобой. Он замечает меня не сразу, отвлеченный наблюдением за грудью Мирцеллы, но, кажется, такое открытое и долгое рассматривание привлекает его внимание и ко мне. Да, тоже грудь. Появляется сильное желание прикрыться, чем только можно, пускай одежда и без того закрывает все важные участки тела, однако это не спасает. Я будто иду голой, как Серсея на той тропе и в его взгляде чувствую десятки таких же презрительных, голодных и безумных глаз.       Не в силах (а скорее в страхе) смотреть дальше, предпочитаю отвести глаза себе под ноги, пускай спиной до сих пор чувствую голод этих голубых зрачков, что тенью теперь преследуют меня в каждом блике уличных отражений. Мерзость. Да, конечно, все время забываю, что нахожусь в чертовом средневековье и жаловаться на такие вещи так же бесполезно, как и прогонять с подъезда алкаша, но иногда желание столь сильное…       К счастью, дорога не занимает много времени, и вот, мы уже стоим у побережья возле лодки, провожаем дорогую Мирцеллу, изливающуюся слезами, как и ее младший брат в данный момент, коего уже успевает покрыть добрым словечком Джоффри, впрочем, я пытаюсь услышать диалог Тириона со своей сестрой, который тоже не меняется, к счастью или к сожалению.       — Мой король, — наклоняюсь к бастарду, притворно улыбаясь, и шепчу, — могу попросить об одной просьбе?       — Чего тебе? — даже несколько удивленно спрашивает паренек.       — Мы уже давно не были вместе где-то без лишних глаз, хоть я ваша невеста, — моя улыбка становится притворно шире, — прошу. Лишь одна прогулка по побережью сегодня вечером.       Не знаю, что такого особенного происходит в этот момент, но король, видимо, на краткий миг теряется во времени и пространстве и, задумываясь, забывает о том, что вообще здесь делает. Он более не смотрит ни на сестру, ни на мать, не пристает к младшему брату, пытаясь за его счет выпендриться. Я стою чуть выше него и, наклонившись так, что мои волосы слегка падают на его плечи, облизываю нижнюю губу, не сводя с Джоффри глаз. Я знаю, на что он смотрит, и хоть от того мне не делается менее приятно, молча, в ожидании ответа, терплю этот назойливый и до наглости пристальный взгляд.       — М-м, да, хорошо, жди меня там в сумерках, — выставляет он свои зубы, кажется, принимая это за соблазнительный оскал и, будто думая, что это меня забавляет, еще на секунды две задерживается, наконец отворачиваясь. Ну, что за тигр этот лев!       Еле сдерживаясь от того, чтобы не закатить тут же глаза от наплыва испанского стыда, вновь переключаюсь на уплывающую Мирцеллу, в наблюдении за которой гружу себя очередной пачкой мыслей.       Этот диалог явно не сюжетный, ибо придуман мной, внезапной вспомнившей, что я, оказывается, женщина. Нет, если быть точнее, девочка, в коей спрятано тело той самой тети, что прошла Афганскую войну и носила кандибобер на голове. А это напоминает мне, что я — далеко не Санса. Я не выбирала страдать и не собираюсь играть жертву обстоятельств и мудаков в лице кровожадных ублюдков. Пусть это и будет весьма рискованным шагом, но просто отсиживаться и ничего не делать у меня не выйдет в любом случае, а если я хочу что-то поменять в положительную для меня сторону — должна менять уже сейчас.       Что же касаемо самого плана — тут все просто. Как бы странно это не выглядело, но сперва нужно охмурить Джоффри. И нет, я не ланнистерская шлюха, ни в коем случае… Да кому я вру.       Охмурить и сделать так, чтобы он ни в коем случае не женился на Маргери, она мне потом понадобится. А затем взять этого подонка под свой контроль. Хоть я и не Серсея, но ораторские способности у меня присутствуют, манипулировать умею не хуже (ладно, признаем, чуть хуже), да и ребенка-то контролировать как два Мизинца обоссать, поэтому начальный план намечен, осталось только не подкачать с реализацией. Тут, естественно, будет посложнее, но Ланнистер уже согласился на свидание, поэтому точка отсчета присутствует.       Краем глаза замечаю, как расходятся вокруг слуги, а за ними и Ланнистеры. Примыкаю к замыкающей знати и, стараясь в этот раз как можно реже смотреть на то, что вокруг происходит, окруженная девушками, иду вдоль тропы, снова оказываясь плененной сотнями голодных взглядов.       — Мы голодны! — в подтверждение моим мыслям буквально кричат вслед несколько голосов. Их подхватывают и остальные, голову сотрясают сотни криков. Они готовы срывать голоса, лишь бы их услышали, а я, хмуря брови, смотрю вслед королю. Не вижу его глаз, но определенно чувствую — ему так плевать, что он, может, даже улыбается. А вот Серсея, судя по ее метаниям, наоборот волнуется, но, конечно, не за народ, а за сыночков, коих мгновенно окружает стража, стоит кому-то сделать четкое и прямое попадание смачной лепешкой по прекрасному личику Джоффри.       — Бастард! — кричат уже вокруг люди, и я невольно поднимаю взгляд — голод. Снова он, перемешанный с яростью, ранее мне невиданной, что по коже проходит ознобом цепляющий страх. Я вспоминаю о том чувстве, что тревожило меня весь день, помимо него вспоминаю и дальнейшие события, от коих белеет пуще прежнего лицо и проходит холод по спине.       Ланнистеры, все до единого, окруженные стражей, удаляются со стремительной скоростью, а я оказываюсь посреди своих же служанок, пытаясь в этой нарастающей панике собрать их вокруг и где-то спрятаться. Первое не удается сразу же — половина из них разбегается в оглушающих визгах и криках, но далеко их не отпускают — на глазах сами собой наворачиваются слезы, когда я вижу одну с порванным платьем, скрытую под десятью, если не меньше, мужиками, другую с ободранной головой и всю в крови, третью уже раздетую и, блять, искусанную, словно после стаи собак. Двух секунд не проходит — и она оказывается растерзана настолько, что лица уже не узнать.       Я чувствую, как меня сжимают и душат кучи собравшихся в этой толпе тел. Большое разнообразие запахов ударяет в нос, и я едва не падаю на месте, чувствуя подступающую тошноту вкупе с диким головокружением. Моча, давно въевшаяся в одежду вместе с остатками фекалий, пот, такой резкий — чувствую, когда чья-то рука с этим запахом проходит вдоль по моему лицу, затем что-то гнилое — в моих волосах, грязное, растекается по всей голове. С последними силами, едва различая, что передо мной происходит, бегу, куда глаза глядят и вспоминаю тот самый проход, в который как раз угодила Санса в попытке сбежать от насильников.       Перед глазами назойливой мухой витают эти голубые глаза. Кажется, я увидела их где-то в толпе. Сердце бьется быстрее, дыхание перекрывает так, будто кто-то держит за горло, голову кружит столь сильно, что все перед глазами попросту плывет. Я бегу в совершенно противоположном направлении, надеясь выбежать с этой улицы, как попадаю в тупик. Стоит перевести дыхание. Обессиленно падаю на колени и жмурю глаза, кои пощипывает от выступающих слез. Судорожный, громкий вздох сражает грудь, и я едва не падаю на грязную солому, что втыкается иголками в руки. Ощупываю грязную голову и, кривясь, чувствую нечто липкое и жидкое, пытаясь всячески сбросить это с себя. Слезы текут все обильнее, заливают губы, падают на платье. Головокружение не отходит, лишь усиливается. Я не шевелю головой, но кажется, словно качаюсь из стороны в стороны, все время жмурясь. Снова вижу перед собой эти голубые глаза. Хватит, хватит мне мерещиться.       — Что? Нет-нет-нет, пожалуйста, не надо, — сперва произнося недоумевающе спокойно, открываю глаза, когда чувствую, будто что-то натягивает на кулак мои волосы. На последних словах срываюсь в вопль и пытаюсь оттолкнуть. Я вижу перед собой этот безумный и голодный взгляд, эти тянущиеся к моему лицу глаза. Они смотрят так прямо, неотрывно, не моргая, что я не могу ничего более произнести. В нос ударяет запах гнилых зубов — и правда, он раскрывает свой рот, имеющий едва ли половину зубов, черных, отколотых местами, кривых. Вся слизистая наполнена язвами, как и стремительно вытягивающийся ко мне искусанный, красно-черный язык. Я смыкаю губы, плотно, и из всех оставшихся сил кручу головой, пытаюсь оттолкнуться назад, жмурю глаза — лишь бы не видеть, лишь не чувствовать. Замираю. Не дышу. Кажется, шум вокруг пропадает, но лишь на мгновение.       Он протискивается сквозь мои губы, тянется вперед, окутывает ядовитой в своем вкусе слюной, и что-то несвязно мычит, едва ли не кричит, будто его нещадно бьют. Я кричу в унисон, прикусываю собственный, и, кажется, его язык, отчего меня сильным хлопком припечатывают к стенке.       В нескончаемом потоке криков, шума, воплей, стонов, лязга мечей и вырывающихся конечностей с характерным хрустом отчетливо слышу, как он спускает с себя вонючую ткань, как чем-то хлюпает, как разрывает мою одежду. Я смыкаю между собой ноги и вновь прикусываю язык, сдерживая собственные крики, когда своей же кожей чувствую его — волосатую, черствую, грубую и холодную. Он проходит грязными, влажными руками по моим бедрам и так старательно пытается их раздвинуть, что до синяков вжимается пальцами в мышцы. Я молю о помощи, вспоминаю Пса, жду его, оглядываясь вокруг, пока пытаюсь отбиться от него, но никого не вижу, кроме пустых стен, горшков и соломы.       Он хватает меня за плечи и одним резким движением тянет вниз, прибивает к земле и не отпускает. Я вижу перед собственным лицом его член и ногами бью, куда только могу, закрывая глаза, но чувствую, что никуда не попадаю, пока он лишь сильнее ко мне прижимается, целясь в лицо. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди, а конечностей уже не чувствую.       Кажется, в такие моменты стоит лишь открыть глаза и увидишь перед собой то самое спасение — человека, стоящего перед тобой и протягивающего тебе руку, когда ублюдок, едва успевший тебя коснуться, повержен.       По заветам жанра в искренней надежде поднимаю веки — голубые глаза никуда не уходят, они все еще смотрят прямо на меня. Никого вокруг нет, и, судя по звукам, не предвидится. Тишина. И периодические шлепки.