Кипарис

«О чём молится, не знает,

Чего боится, сама ждёт,

Чужие муки украшают,

Но Бог её не бережёт.»

Мне было некуда идти. А где ещё заблудшей душе пристанище искать? Явно не среди свеч и ладана. Но я отчего-то подумал иначе. За четыре года учёбы на факультете реставрация икон, мне так и не явилось откровение от Бога. Во мне не проснулась вера в прекрасное. Во мне вообще ничего не дрогнуло. Но зато был сделан весьма и весьма неутешительный вывод: насколько же эта профессия сера и однообразна и насколько же слепы люди вокруг. Второе я усвоил еще в школьные годы. Тогда в голове у меня ясно уложилось несколько истин: во-первых, большинство людей непроходимо ограниченные. Во-вторых, религия и слепая вера во что-то — это совершенно не для меня. У каждого действия есть противодействие. Только вот, у меня, оно и вправду обратно по направлению, но в разы сильнее по модулю. Так вот, чем дольше я находился здесь, тем вдвое сильнее чувствовал стрекочущее в горле отвращение. Все практики в мастерских — серая рутина. Мне было невыносимо терпеть эту церковно-прилизанную атмосферу. Все это действовало на меня неимоверно угнетающе, а злой голос изнутри так и отзывался желчным: "Отче, на что я трачу свою жизнь?" Я как не видел раньше ничего близкого к удивительному и прекрасному божественному чуду, так и не разглядел в этом ни капли той одухотворенной красоты. Как же всё это было убого. Убогое деревянное здание, стоявшее посреди высокоэтажных домов. Убогие люди, преимущественно старики, которые на дрожащих ногах о чём-то шептали, не менее комично выглядящему попу. Ряса в пол, длинные волосы и борода, в глазах столько сочувствия и понимания к нищете и бедам этих людей, а в руках коробочка «пожертвования на храм». "Аж тошно." И ведь что-то же влекло людей, заставляя бросать последние монеты туда. Они верили, что им за лишний раз брошенную монетку простятся все грехи? Если да, то религия больно дешево продавалась. Чего же мелочиться? У каждого за душой найдутся грехи стоимостью подороже, может мы еще кредиты брать будем для этакой индульгенции? *** Меня здесь знали, благодаря некоторым отреставрированным иконам. Как по мне, им место было на свалке. Всем до единой. А здание годилось на снос. Почерневшее лицо Девы Марии, буквально кусками сошедшая темпера с красно-синих одеяний. «Помазанник Божий» отбивал пороги мастерской. Брызжа желчью и пеной изо рта, божился тем, что эта икона изготовлена из кипариса. Грозился, что самолично меня на тот свет спровадит, если, упаси Господь, какая-то студенческая челядь испортит этот «шедевр». " — Да как же... Да он же... — Глаза его свирепели с каждой секундой, а голос креп, — Смотри мне, студентик, если изображение хоть одной трещиной пойдет, я тебя по миру пущу. — Хуже тут уже не сделать, уж поверь," — только и вырвалось тогда у меня. Откровенно говоря, такие громкие фразы от священнослужителя в этой обделенной Богом церквушке, звучали весьма комично. В итоге, это оказался обычный провал горе-иконописца. Основа «склеена» из берёзы и дуба, которые даже не удосужились подогнать по месту стыка. На обратной стороне была видна грубая граница между двумя деревянными досками (которые даже не попытались подобрать одного размера), что послужили неровной основой. Это скорее всего и повлекло к дальнейшим провалам в работе. Лаковое покрытие было распределено неравномерно, оттого у Иисуса на голове создавалась видимость проступившей испарины. Темперой послужили масляные краски, которые какой-то гений смешал с клеем. Как иронично. «Кипарис», который даже с виду дешевил. Нутро же его разваливалось на части. Ну, коли портить мне это церковное достояние (хотя, казалось бы, куда больше) нельзя, а основа сделана из столь качественного (Прости, Господи) дерева, я не стал даже менять ее. Это значило был, что одну из частей иконы (а из-за неровного соединения, она грозилась вот-вот разойтись на две части, отделив Христа от матери) мне пришлось бы просто напросто создавать заново. Мне не сложно было бы потратить на это свое время, но внутри меня отдавал язвительный шепоток, который появлялся всякий раз, как я смотрел на это. "Им же явно все равно на что молиться. Тресни эта икона на литургии, они бы даже не моргнули." По итогу, я просто напросто обновил красочный слой нормальной темперой, прошелся по поверхности минимальной чисткой (дабы это нечто у меня в руках не развалилось) и отдал восвояси. " — Как новенькая блестит, — довольно потирал руки священнослужитель, смотря, как образ вешают обратно на стену, — вы уж простите, что я вам тогда наговорил. Сами, наверное, понимаете, к молодым большого доверия нет." Как сейчас помню свое неподдельное удивление тому, что он остался доволен этой работой, а едкий голос внутри лишь ликующе отчеканил: "— Ну кто бы сомневался." Маленькие огоньки свечей рябили среди плохо освещенного пространства. Завывания церковного хора со стороны резали слух. Всё это долбило по мозгам, натягивая и без того оголенные струны нейронов до предела. Смакуя полусухой, черствый хлеб, я мог только дышать глубже, а внутри язвительно проговаривать: "— Боже, дай мне сил." *** — Она стоит тут уже второй час, — сквозь вихрь приглушенных звуков, разносившихся отовсюду, донеслось откуда-то сзади. За мной сидели две пожилые женщины. Седины были прикрыты платками с вычурно ярким узором, морщины на лбах согнулись в дугу. Нахмурившись, они смотрели в сторону подсвечников. Непроизвольно мой взгляд скользнул в ту сторону и замер. — Да ты что. Она-то каждый день здесь околачивается. Своенравная, горделивая, нафуфыренная стоит, ни с кем не говорит, только молится. Часами на коленях перед иконами стоять может, что-то себе под нос шепчет, а как подойдешь к ней, взглядом окинет, будто на юродивую смотрит, — слух режет скрипучий голос, полный старческого негодования. Не уважили её, видите ли. "Им бы на этот «кипарис» и молиться." А взгляду представала изящная картина. Черный платок, аккуратно накинутый с макушки на плечи. Шёлковая ткань была чуть сдвинута назад, открывая взору тёмные, вьющиеся волосы, которые витиеватыми прядями струились вниз. Она казалась застывшей мраморной статуей. Светилась в моих глазах, обращая взор на распятого Христа. Не моргая, не двигаясь, будто разговаривая и внимая каждому его слову. — Вся в чёрном, худющая, да бледная, как смерть, — всё не унимались голоса сзади. Справа хор, слева две чопорные тётки, а спереди она… Будто совсем одна здесь, в лучах света. Будто единственная, кто верит. — Поговаривают, траур держит уж третий год. Да с таким нравом, как у неё, только на иконы и смотреть. Авось, да что-нибудь увидит. Последнее, сказанное двумя доисторическими паломницами, прозвучало громогласно, потревожив неожиданно воцарившуюся тишину, когда церковные завывалы с чего-то умолкли. Многие оглянулись на них, включая меня. Взгляд её медленно опускался с распятия, будто выполняя ритуал почтенного прощания. Она поднялась с колен. Одёрнула юбку, а после… Что-то очень резко поменялось в ней. На коленях перед образом, она казалась такой трепещущей и беззащитной. Почти открытой для всего мира. Глаза её буквально блестели в почитании, чуть ли не в слепом фанатизме. Она поднялась на ноги. С лица, как ширма, упало всё это покаяние. Холод. Лёд. Металл. Она даже не сдвинулась с места, но уже перестала напоминать живую личину для искренней веры. Пустая фарфоровая кукла. Такой неожиданный метаморфоз многим пришелся не по вкусу. Кто-то испуганно опустил взгляд в пол, кто-то предпочел сделать вид, будто происходящее его не заботит. А мне оставалось стоять в изумлении. Смотреть на неё, почти не мигая. Все вокруг молчали. Тяжёлый взгляд бездонных глаз искал «пару тварей», что потревожили сей искрящий «разговор» с Богом. Её взгляд резким, порывистым движением перехватил мой, но будто ничего не увидел. Как же в её глазах было пусто. Необъятный чернильный океан. Мне даже на секунду показалось, что я уловил нечто, давно знакомое. То ли эта была та выжигающая пустота, которую я держал в себе и мог бы узнать в других с первого взгляда, то ли ее глаза... Черные, но совсем неживые. Похожие, до непроизвольного скрипа зубов, но одновременно совсем не те. Она заставляла содрогаться перед собой на подсознательном, каком-то патологическом уровне, чего мне ощущать раньше не доводилось. Смотреть так, как она, мог только хищник на подбитую пташку. Где та божественная красота? Сейчас передо мной стоял деревянный, почти пустой, истукан. «Открылась бездна, звёзд полна… Я не помню, как она подошла. Должно быть, у меня не получилось отвести от неё взгляда. Какое-то неизгладимое впечатление она на меня производила. Стоило моргнуть и она уже стояла передо мной. Протяни руку, можно было коснуться нежной ткани её одеяний. Вблизи она оказалась несколько ниже. Тонкий пергамент кожи точно очерчивал рельефы выпирающих костей. Шея и руки, как солп из слоновьей кости. Надави — и дрогнет, обрушившись миллионами осколков. Глаза – две бездонные, почти бездушные червоточины, всё равно смотрели насквозь, выворачивая внутренности наизнанку. … звездам числа нет, Бездне дна.» Но ей не было абсолютно никакого дела до меня. Вообще, казалось, будто ей не до чего здесь нет дела. Хватило одного взгляда. Одного длительного взгляда абсолютно пустых глаз. Стражницы церковного порядка в момент будто забыли, как дышать, не в силах отвернуться или хоть что-то сказать. А она, словно парируя по дощатому полу, тихо покинула этот божественный дурдом. *** Дни сменяли друг друга один за другим. А она продолжала исправно появляться на пороге церкви. Храм оживал всякий раз, когда она переступала его порог. Она была контрастным пятном в этом доме скорби по человеческой вере, который явно давно был позабытым Богом. Бледная кожа поблёскивала в лучах заходящего летнего солнца, которое еле пробивалось внутрь через маленькое окошко. Она ступала бесшумно, совершенно невесомо. Её даже никто не замечал. Аккуратно садилась на лавочку или стояла у алтаря на коленях, не стесняясь пачкать подол черного платья. Она молилась. Молилась. И молилась. У меня тоже появилась привычка постоянно приходить в церковь. Но не за помощью Божьей, а чтобы увидеть её. И я смотрел Смотрел. И смотрел. *** Все давно ушли. Прислонившись головой к спинке скамейки, меня нестерпимо клонило в сон. За створками окна алеет закат, расплываясь по небу лазурными подтёками. Сквозь дремоту, навеянную убаюкивающим мурлыканьем девицы из хора, меня окутывает тёплая дымка. Все вокруг меня сливается в одно сплошное розовое марево. И в этом полусонном бреду я видел только одно: стройный силуэт, немигающе смотрящий на тот самый убогий "образ из кипариса".