Фиаско под звуки церковного хора

Июнь расцветал солнечными бликами за витражным окном. Сегодня здесь непривычно тихо и безлюдно, что не может не радовать. В последнее время ловлю на себе множество недоумевающих взглядов. Возможно, это те, кто заметил, что я просто фактически живу здесь. Это ж надо. Если подумать, я и вправду заприметил пару лиц, которые проводят время тут от заката до рассвета. Пусть бродят, они все равно сливаются в общую серую массу, как только на пороге появляется она. Остро заточенный карандаш в моих руках медленно выводит на белой бумаге блокнота очертания фигуры в тёмном платье. Мои глаза судорожно дергаются: на нее, в блокнот, на нее, снова в блокнот. Я хочу явить на бумагу все, что вижу. Штрих. Еще штрих. Из аккуратных и постепенных шажков мозаикой сложится самый прекрасный образ. Голова опущена в смиренном поклоне перед алтарем. Ладони покорно сомкнуты у груди, тонкие губы еле заметно шевелятся, что-то сбивчиво и судорожно проговаривая про себя. Весь ее вид являл бесстрастную покорность. Подумать только. То, что я в людях всю жизнь не терпел, сейчас приводило меня в трепещущий восторг. Было бы мне семнадцать, я бы счёл это крайне печальной картиной. Тогда я очень глубоко заблуждался в своих острых, резких и весьма поспешных умозаключениях. Справедливости ради, никогда они не были полностью ложными. Так или иначе, большая часть моих предубеждений на счет тех или иных людей совсем не была беспочвенной и не то, чтобы в корни отличалась от действительности. От большинства я ожидал всего самого безнадежно глупого, необоснованного и отвратительного. Наверное поэтому я так искренне удивлялся, когда реальность не совпадала с действительностью. Такое случалось редко, но.... Внезапно, вдоль стен эхом разнесся звук дребезга стекла, заставив меня чуть вздрогнуть. Кто-то из прихожан нечаянно разбил стеклянную бутылку. Мужчина, неловко извиняясь, принялся подбирать крупные осколки под недовольные взгляды проходящих мимо людей. Какое смешное совпадение. Теперь каждая разбитая стекляшка будет напоминать мне об этом маленьком недоразумении? Улыбка, которая незаметно тронула мои губы, быстро сползла. Все же, тогда я ошибся на ее счет. " – Я ненавижу тебя. " – Таким же звоном ударило по моим оголенным нервам. Очень крупно ошибся. Мотнув головой, я не захотел дальше развивать эту мысль, переведя взгляд на отрадную картину, в которой не было несуразности, дерганности и глупого детского лепета. Только строго выдержанная, холодная красота. В свои озлобленные, голодные семнадцать, я бы до спазматического сжатия челюсти сдерживал в себе приступ отвращения, видя перед собой только глупую женщину, стоящую у какой-то рухляди часами. Справедливости ради, было бы мне семнадцать, я бы и порога этого гадюшника не переступил. Если бы в какой-нибудь из вечеров, который я проводил играючи с числами в задачах и уравнениях, мне сказали: " — Розанов, зачем тебе это, ты же в будущем будешь корпеть над старыми деревяшками, сидя в каморке, пропахшей ладаном, воском и маслами." Я бы покрутил пальцем у виска, смотря на этого провидца, как на идиота. Стоит отметить, что я совсем не изменился. Разве что, самую малость. Складывалось ощущение, что все события, произошедшие со мной в период с семнадцати и до сегодняшнего дня, вообще никак на меня не повлияли. А что-то даже в памяти отложилось смутным пятном. Перед глазами кто-то мелькнул. Я рефлекторно зацепился взглядом за светлые, вьющиеся пряди и сгорбившуюся фигурку, но не обратил на это внимание. А потом, словно чем-то изнутри ошпаренный, вскочил на ноги, начав озираться кругом. Никого. "Показалось." Сегодня в голову лезли весьма странные мысли. *** Ее нельзя было однозначно отнести к категории потерянных людей. Просто, тогда я бы не стал присматриваться к тем деталям, которые красноречивейшим образом кричали о спеси и бесноватости в этом омуте. Всего этого было если не напополам, то в весьма внушительном соотношении с этим религиозно-набожным фарсом. Гордо выпрямленная спина, упорядоченные, кроткие, но неимоверно грациозные движения, а главное, взгляды. Эти пустые, прожигающие, совершенно никак не фиксирующие и невидящие взгляды. Она никого не видела, кроме своего божка. Да и не хотела. Но бывали мгновения. Секундные. Казалось бы, совсем не существенные. Но именно в них, она и являла себя настоящую. Глубоко сидящую внутри. Это были уникальные моменты, ради которых я готов был смотреть на неё не моргая. Но чаще, она приходила, никого и ничего вокруг не видя. Устремляла взор и всё своё внимание на распятый образ. И уходила, снова теряя живую искру в глазах. Штрих. Снова штрих. Ни один уважающий себя иконописец не должен даже зарекаться о изображении Бога-отца на поверхности дерева, холста, листах бумаги. Мне. Людям. Никому. Нам просто не дано явить на бумагу что-то столь прекрасное. Что-то столь необъятно могущественное и неподвластное. Раньше, когда мне это говорили, в голове точенным, саркастическим плевком всплывало: "Ну и бред." Штрих. Взгляд на нее. Я так боюсь вас очеловечить. Знали бы, как боюсь. Вы словно бестелесны, но в самой прекрасной оболочке. Ваши глаза — два пустых хрустальных отблеска, но там, на темном дне, я еще в первую встречу увидел эту искру. Этот пожар. Его бы не тушить, а дать этому маленькому воспламенению свободу, да высвободить это пламя на свет Божий и тогда, поверьте мне, прекрасней вас не будет никого. Те уникальные секунды, когда кто-то или что-то "вырывало" её из коматозного состояния, были бесподобны. *** Маленькая девочка, лет семи на вид. Один из частых видов людей в этом месте. Она не понимает, что здесь делает. Не представляет, зачем незадачливые родители притащили ее Бог весть куда. Мрачная атмосфера, приглушенный свет, и собирающиеся толпы молча сидящих людей, кажутся ей, ожидаемо, скучными, а унылые лица на иконах и вовсе не выглядят забавными. Сколько себя помню, с самого детства не любил эту атмосферу. Благо, мои родители не отличались религиозным фанатизмом. Но, словно в насмешку, кто-то сказал им, что детей надо обязательно крестить. И это было весьма комично. Моя, вечно ветренная, мамаша, не знающая ни единой заповеди, и отец, загнанный этой жизнью и алкоголем, представитель среднего класса, работящий до потери пульса — оба стояли на крещении своих выводков. Любопытно, что этот "кто-то", рассказал им этот секрет счастливого будущего только с появлением второго ребенка на свет. Меня не крестили в детстве, но зато, мне пришлось наблюдать процесс крещения двух моих сестер и брата. Глазами ребенка, которому вообще не объяснили, зачем злые люди окунают его брата (второго по старшенству спиногрыза в семье) в воду, все это выглядело, мягко говоря, дико. Если память не изменяет, мою маму никогда не хватало до конца процесса. Она своей излюбленной, лисьей походкой уходила петлять вдоль икон, без какого-либо интереса оглядывая их цепким взглядом. "За маленьким окошком темный, зимний вечер. Мой брат, которому на тот момент приходилось, полагаю, месяцев десять, захлебывается слезами недовольства от этого весьма неприятного //по детским меркам// процесса. А мне, семилетнему мальчику, от всего этого невыносимо тревожно. Темное помещение, за окном валит снег, вокруг моего брата молча столпились люди. На стенах эти безжизненные лица в одинаковых позах. И под тусклым светом свечей, единственное яркое пятно во всем этом кромешном царстве — длинные, струящиеся вниз, огненно-рыжие кудри моей матери. Она из угла, кое-как сдерживая насмешливую улыбку, наблюдала за тем, как маленький Саша пытался вывернутся из чужих рук, расплескивая воду в разные стороны. Я смотрел на маму и не понимал, что ее так веселит. — Да уж, феерия... — Насмешливо произнесла женщина, пожимая плечами. — Радуйся, что тебя это не коснулось, кажется, Сашеньке не очень нравится, — ее яркие, серые глаза мазнули по мне и хитро блеснули, — хотя, думаю, ты был бы потише. — После этого, всем своим видом показывая, что ей надоел этот детский визг, она прикрыла одно ухо, чуть зажмурившись. Светлана Вьюгина, или, как она для меня запомнилась "Госпожа безалаберность", приходилась мне родной матерью. Она еще ни раз успеет отпустить подобный комментарий в сторону моего брата. — Зачем ему это? — Моему недоумению не было предела. Я попытался подойти ближе к ней, надеясь, избавиться от накатывающей детской паники, но она даже не взглянула на меня. Ее внимание внезапно привлек какой-то граненный подсвечник. Гибкая фигура буквально вывернулась из распахнутых, но еще не сомкнувшихся, детских объятий. — Ух ты... — Она наклонилась к зажженным свечам, а после как-то разочарованно фыркнула, — Ярик, видишь, сколько свечей? Я лишь недоумевающе моргнул, подойдя ближе к ней. Детские ручки крепко стиснули подол темно-зеленого платья. К тому моменту, она не так часто пропадала из дома, но мне все равно всегда казалось, что мама от меня недосягаемо далека. Как близко не подходи, как крепко не держи, этот импульсивный, свободолюбивый нрав все равно всегда брал свое. Дай ей щелочку, лишь один короткий момент и она поспешит выпорхнуть. — Да, вижу. — Люди, которые ставят эти свечи, хотят, чтоб с их родственниками все было хорошо. Они хотят, чтобы Бог о них позаботился. И я хочу для твоего брата того же. В моей детской голове тогда возник непочатый край вопросов. Да и вообще, я тогда не мог в полной мере здраво оценить ее фразу. Только со временем, прокручивая это воспоминание в голове, я понял, что меж ее слов откровенно сквозило: "— Я хочу, чтобы кто-то о вас заботился. Кто-то, но не я, потому что мне противно от одного упоминания об ответственности". Но тогда, я был очень вдохновлен словами своей (богоподобной в моих глазах) матери. — Почему тогда вы меня не покрестили? — С какой-то по-детски ревностной обидой вырвалось у меня. Ее плечи гордо расправились, а сама она одарила меня своей коронной, скалящейся ухмылкой. — А ты, Ярик, достаточно силен, чтобы позаботиться о себе самостоятельно, — ее рука мягким нажатием легла мне на плечо. Фигура матери возвышалась надо мной, впервые впиваясь своим прорезающим взглядом в мои детские глаза, — я верю, что ты далеко пойдешь... Внезапно, эту семейную (одну из немногих на моей памяти) "идиллию", прервал выкрик моего отца: — Свет, ну где ты там? Судя по крикам, Саша на тот момент разошелся не на шутку. — Мам... — Она, уже неспешно разворачиваясь в сторону отца с сыном, вопросительно глянула на меня, — А им..— Я кивнул в сторону зажженных свеч, — Бог помог? — Нет, — как ни в чем не бывало, отмахнулась она, — это свечи за упокой. После смерти тебе уже никто не поможет, — все это было сказано со свойственной ей пренебрежительностью и простотой. На свечку, которую я разглядывал, легли два пальца, заставив огонек потухнуть, — даже Бог." Я отвлекся, провалившись куда-то в свои мысли, а чадо, тем временем, пыталось развлекать себя всеми правдами и неправдами. Девочка сначала просто ходила из угла в угол, делая вид, что увлеченно рассматривает иконы (а может, и вправду пыталась что-то там разглядеть, кто ж знает). В какой-то момент, она остановилась перед печально известным мне "кипарисом". Оглядев икону сверху вниз, девочка не смогла сдержать недоумение и легкое замешательство, которые ярко читались в больших серых глазах. Она оглянулась по сторонам, оглядела рядом висящие иконы, а после, совсем забавно, по-детски открыто, фыркнула, отходя к алтарю. Усмешка почти непроизвольно сорвалась с моих губ. " Не все еще потеряно." Совсем скоро, ребенку наскучили почти одинаковые лица на образах и та начала петлять между людьми, перепрыгивать с дощечки на дощечку, расталкивая прихожан, а пару раз, даже умудрилась пройтись по чьим-то ногам. Я уже про себя начал всерьез думать: " — Когда же несчастный ребенок начнет задувать свечи", как вдруг.... Прыжок на правой ноге. Прыжок на левую. Прыжок с поворотом. И еще один спиной вперед. Прыжок... — Ой... — Девочка забавно охнула, в прыжке влетев в темный силуэт. Хрупкая тень неустойчиво пошатнулась. Та резко, почти пулей, отняла глаза от образа, молнией метнув полный возмущенных искр взгляд себе под ноги. Она смотрела. Сверху-вниз. Несколько секунд, которые внутри смешались и затянулись для меня (готов поспорить, что и для маленькой хулиганки тоже) в замедленные мгновения. Поток открытого пренебрежения и горящего отвращения буквально зиял в ее пустынных глазах, разгораясь адским пламенем. Вот он. Момент внезапного, почти болезненного оживления. Должно быть, она совсем не рассчитывала быть столь нагло отвлеченной. В этом и была его изюминка. Знай эта богомолица сразу, кто и как ее отвлечет, уверен, реакции не было бы вообще. А потемневший взгляд все бурлил и кипел, искрясь, искрясь и искрясь. Я замер от напряжения. Ее взгляд металлически тяжелел, наконец фокусируясь на несчастной, совершенно испуганной девочке, и все это набирало обороты, чтобы... Чтобы потухнуть так же быстро, как воспламениться. Темные глазки, секунду назад показавшие свое двойное дно (и заставившие меня даже не сомневаться, что под каждым этаким "ярусом" есть еще одна прослойка, которую можно обнажить. Сложно, но можно) сразу же потухли, теряя всю эту живительную красоту, снова превращая свою хозяйку в нечто, лишь отдаленно похожее на настоящего человека. Казалось, будто она на глазах покрывается кромкой льда. Никогда я не видел со стороны, чтобы человека так кидало от одного температурного края к другому. Маленькую девочку же обожгло. Обожгло до нестерпимой детской обиды, а может и вовсе помеси непонимания и страха. Нижняя губа задрожала, она даже не заметила, что продолжала сидеть перед пугающей женщиной на полу. — Лиза! — Кто-то окрикнул ребёнка. Женщина, лет тридцати на вид подошла к девочке, буквально за руки поднимая её с пола, — Извините, она нечаянно. Тёмные глаза мазнули по подошедшей фигуре. Та бесцветно, скорее для приличия, кивнула и снова отвернулась к образу. В диапазоне между иконой и только подошедшей женщиной, ее глаза, пройдя по дуге, поймали мой взгляд. Грифель, под давлением на поверхность бумаги, сломался. Пусто. Пусто. Очень пусто. *** — Вы каждый день сюда приходите? — Глупые переглядки издалека, несомненно, имели свой шарм, но никогда меня особо не прельщали. Вечер, но июньское солнце всё еще не стремилось закатываться за горизонт. В ответ лишь многословное молчание. Под вечер здесь почти никого не осталось, кроме нас двоих. За весь день я, кажется, понял, что её совсем не смущает моё нахождение рядом. Хоть издалека я сверлю ее взглядом, хоть сяду вплотную — ей абсолютно не было дела. Вот и сейчас я сижу в какой-то паре метров, заканчивая портрет. Как бы я не пытался передать образ, не корпел, согнувшись над листком бумаги с карандашом в руках, всё равно, что-то мне в этой работе определенно не нравилось. И это было определенно странно. Никаких ошибок в анатомическом построении ее лица не было, все пропорции я лично перепроверил по карандашу, когда уже в наглую сел рядом с ней. Но все равно, изображение не могло в полной мере передать ее красоты. Казалось, будто даже святых изображать куда легче, чем её. Темные пряди чуть шевельнулись, следуя за движением чуть склонившейся головы. — Это вам, — произнёс я, положив лист с изображением на скамью рядом с ней. Та выпрямилась. Женский взгляд скользнул по рисунку. — Вы художник? — После недолгого молчания отозвалась та. Для столь неразговорчевого человека, голос у неё был весьма сильный. Чуть хриплый, но в разы увереннее и звонче, чем у любителей поболтать. — О да. Реставратор икон. — Сказанное мной было пропитано едким пренебрежением. Художником я не был, а эту профессию мне совсем не хотелось называть чем-то, даже близким, к изобразительному искусству. Она внезапно повернулась в мою сторону. — На вас креста нет, — сухо отозвалась та. Не то, чтобы это звучало, как обвинение, но нотки укоризненного тона в голосе и взгляде я уловил. — Это не мешает мне работать. — Вот это ,— тонкая рука ленивым жестом указала в сторону недавно рестраврируемой мной иконы, – ваша работа? А вот это уже был удар ниже пояса. Я и сам прекрасно видел, насколько это плохая работа, но это же не от того, что я перед обедом не помолился. Мне казалось, что таким людям, как она, совершенно все равно, на что молиться. Чем этот хлам отличается от того, перед которым она простояла весь день. Рот непроизвольно скривился в усмешке. — Да, но... — Значит, мешает. — Её голос отдавал тихим шелестом. Тихим, но, наверное, впервые для меня, до покалывания обидным и неприлично объективным, — Я и сама знаю, что никого здесь не смущает трещина посреди иконы. То, что ты ее лаком покрыл, не значит, что исправил. Верить, значит работать до конца, а не до того момента, как тупицы вокруг ликующе ахнут. — Чем дольше я ее слушал, тем круглее становились мои глаза. Меня сейчас, посреди церкви, отчитывает за некачественно выполненную работу религиозно-фанатичная женщина? Это насмешка свыше, не иначе. Внутри оскорбленно заклокотало раздражение, но мне, впервые, было совсем нечего сказать. Острый язык, совершенно внезапно притупился. — И судя по всему, — не унималась она, разглядывая мой рисунок, — навыков для этой работы у тебя предостаточно. — Совсем хлестко, в довершении выплюнула та и молча развернулась. Стук каблуков по деревянным половицам, сопровождаемый завыванием церковного хора, отбивал ее мерные шаги в сторону выхода. *** — Да, я... — Кое-как пытаясь подавить волну раздражения, что давила на глотку изнутри, я озвучивал вслух (совершенно унизительные для меня) слова, которые означали полнейшее поражение в нашей с ней короткой (можно сказать, односторонней) словесной перепалке, — я забыл кое-что сделать, когда реставрировал икону. Там буквально по мелочи, — работы там, к слову, на семь бессонных ночей, — я бы хотел забрать ее к себе на повторную... — хотел бы я назвать это реставрацией, но это уже явно попахивало тотальной реконструкцией, — на повторные работы. — Да бери, мне не жалко, — до неприличия халатно отозвались мне в ответ. " — Боже, это что, карма?"