Fureur

  —  Пошевеливайся, я не намерен тут торчать всю ночь!  —  Звучным басом разнеслось вдоль деревянных стен пустого храма.   После недолгого промедления по чахлому паркету послышался звук отбивания набойки каблуков. Темный силуэт в платье медленно скользил вдоль икон своей давно знакомой походкой. Она, как обычно, опустилась на колени у алтаря, но голову поднимать не спешила. Сегодня на ней не было платка, которым та всегда, следуя правилу Божьему, покрывала голову. Темные вьющиеся пряди струились вниз, вдоль плеч и лопаток, некоторые даже, после ее послушного поклона перед распятием, упали ей на лицо, но и их она убирать не спешила. Сегодня та выглядела совсем по другому. Затравленно, сконфуженно и будто еще ближе к коматозному состоянию.   Прошло несколько минут, а Ольга все также тихо сидела у алтаря, не заходясь в привычных ей молитвах. Внезапно, та отняла взгляд от пола и устремила его на меня. При тусклом свете зажженных свеч, в повиснувшей давящей на уши тишине, она искоса смотрела на меня, не поворачивая головы. Взгляд у нее был совсем другой, нежели чем обычно. Не пустой, не проходящий сквозь и даже не холодно отчужденный. Темные брови были напряженно сведены у переносицы, а в угольно-темных глазах застыл явно читающийся… испуг? Она пыталась взглядом что-то до меня донести, но не решалась даже раскрыть рот. Все это напоминало беззвучный зов о помощи, но чего конкретно она от меня ждала, я совсем не понимал.   Где-то сзади, у самого порога, донеслась тихая усмешка. Тихая, да вот только она внезапно рассекла натянутую до предела тишину, заставив даже Олю нервно содрогнуться и испуганно перевести взгляд.   Кто-то зажег свечи у входа. Стоило мне перевести взгляд в сторону внезапно загоревшегося света, как я напоролся на совершенно незнакомую мне пару глаз. Голубые. Хотя я бы сказал, водянисто хрустальные. Настолько светлые, будто вовсе незрячие. Меня нагло рассматривали, выпуская струи белого пара изо рта. На пороге стоял мужчина, с виду солидных лет сорока, весьма плотного телосложения. Белая рубашка, темные прямые брюки и черные, до блеска налакированные оксфорды. И на этом, пожалуй, презентабельность его внешнего вида заканчивалась. Дальше шли грубые черты лица с массивной линией челюсти, покатым лбом и ярко-выраженными надбровными дугами, из-под которых его взгляд становился весьма темнее, куда приземленнее, чем нуар женщины, под каскадом длинных ресниц. Он рассматривал меня, будто что-то пытался во мне найти, а на лице застыла гримаса пренебрежения, словно смотрит он на какого-то беспризорника, который только что попросил у него милостыню. Стеклянные глаза так и застыли на мне, одна бровь, будто по инерции (а может и показательно) поднялась в вопросительном изгибе. Брови у него, к слову, были куда гуще, чем явно редеющие с возрастом волосы. Стоял этот загадочный прихожанин, скрестив руки на груди, то и дело покуривая свое электронное устройство, спиной опершись о стену (предварительно брезгливо проведя по ней рукой, нарочито демонстративно стряхивая с пальцев пыль).   "Это что еще за разновидность элитной шалавы?" — Невольно пронеслось у меня в голове.   Я лишь, подстать ему, вопросительно поднял брови. По плотно сжатой челюсти складывалось ощущение, что он жаждет сказать что-то умное.   — А ты че сидишь тут в ночи? — Наконец выдал тот, медленно двинувшись в мою сторону, — мать дома не ждет?   "Или не очень умное."   — Я здесь работаю, — спокойно выдал я, наблюдая, как этот амбал медленно (предупредительно угрожающе) подходит ко мне. Очередная довольно крупная затяжка химозной придури. На его запястье позолотой сверкнули часы, в циферблате которых можно было разглядеть каждую шестеренку механизма (забавный ход, которым любят баловаться дорогие марки). Но старое, совсем не полированное, и до забавного простенькое кольцо на его безымянном пальце, меня привлекло куда больше. Также, как и привлек меня в свое время подобный атрибут на том же месте и у Ольги.   "Да ладно... Неужели…"— Я не успел закончить мысль, как рядом на лавку грузно приземлились.   — Работаешь, значит… — выдал он с задумчивым видом, устремляя взгляд на совершенно замершую женщину на коленях. Я последовал его примеру, но на этот раз мой взгляд упал уже не на лицо. Глаза мои, от увиденного, на секунду расширились, а сам я чуть не подавился воздухом, из-за так и не озвученного удивленного вздоха. Темные пряди, которыми она, по всей видимости, так отчаянно прикрывала злачные места, сползли ей за спину, открыв взору темно-бардовые вкрапления на белой, словно солп из слоновьей кости, шее. Пунцовые следы на женском теле, словно клеймо, складывались в четко очерченный орнамент полос, словно оставленные чьими-то пальцами грязные пятна. И уже, под постепенно светлеющим утренним небом, которое настойчиво билось в маленькое окно, на ее тонких кистях (которые, по ощущению, были даже тоньше, чем пряга ремня мужчины), также разрастались багровые бутоны пляшущих гематом.   — Работа – это хорошо… —  Снова пробормотал мужчинна, глубоко затягиваясь, — Часто ее, наверное, тут видишь, — сидел он совершенно расслабленно, откинувшись на спинку скамьи. Вопрос мог бы показаться совершенно безобидным, если бы не интонация, которая звучала, словно озвученные судьей обвинения. Оля, тем временем, продолжала сидеть, словно сгорбившаяся статуя, прорастая корнями глубоко под половицы. И лучше бы ей, наверное, так и сидеть, ибо животное, которое сидело рядом со мной, явно вот-вот было готово сорваться с цепи.   — Ты представь, — все не унимался он, — днями напролет сюда мотается. Сидит тут до посинения. — С каждым словом голос его креп, а раздражение, которое до этого улавливалось только в жестах, становилось все более читаемым, — недавно вообще заявилась домой в ночи, ни слова не сказав. Ты еще голову об этот алтарь расшиби, еще не все грехи замолила, а?! — Последнее он вовсе рявкнул, отчего по залу прошлось отдаляющееся эхо. А бедняжка, кажется, сжалась еще сильнее.   Постепенно, ситуация начала складываться в цельную картинку. Моя болезнь той ночью аукнулась ей несправедливо дорого.   “Ревнивая паскуда, ты хоть сам понимаешь, в чем ее обвиняешь?” — порывы поиграть в добродетель, верховное правосудие над павшими душами и рыцаря на белом осле были мало того, что совсем мне не свойственными, так и сейчас совсем неуместными (разве что, с точки зрения морали, самую малость). Заступлюсь, замолвлю словечко, хотя бы заикнусь о том, что я причастен к ее позднему явлению домой – он дальше слушать не станет. И вовсе неважно, что он самостоятельно, прямо здесь, может провести мою прилюдную казнь (а на лице у него это и написано, он искал доказательств, улик, а главное, своего мнимого виновника). Если я дам понять, что хоть как-то замешан, он среагирует именно на нее. И подтверждением того стал ее, буквально умоляющий, взгляд, снова искоса вцепившийся в меня. Пока "муженек" отвернулся на пару секунд, она губами что-то зашептала, и единственное, что я отчетливо понял, это: "— Молчи." Может быть, мое молчание и спасло бы ее от сильных увечий, но вопрос все равно оставался открытым: точно ли мое безмолвие убережет ее полностью? Чего она добивается? Если я сейчас ничего не скажу, что будет дальше? Он не найдет подозрительных лиц, успокоится и оставит ее в покое? К горлу подступило стрекочущее сомнение. Этот вариант совсем на правду не походил.   В голове барабанами застучала подкатывающая злость, а руки, соединенные на коленях, начали постепенно сжиматься. Первая реакция – сомнения, но сразу за ними, несоизмеримый по мощности импульс, который током ударил в костяшки. Желание съездить этому обнаглевшему пижону по размашистому лицу. Кровью эту тварь умыть и самого перед ней на колени поставить, мордой в пол, чтоб сам молил у нее прощения, а у Бога пощады. Челюсть с характерным скрипом зубов сжалась. И она это уловила, впервые за долгое время смогла что-то считать по моему выражению лица (возможно сейчас, оно исказилось до безобразия сильно) а следом, почти панически замотала головой из стороны в сторону и бесшумно затрепетала еще быстрее: " — Молчи." — Одно простое движение губ, призыв к самому легкому варианту действий, который кто-либо на моем месте мог бы предпринять. А дальше, что-то между: " — Просто молчи" и " — Ради Бога, молчи" Призыв в любом случае один и мне искренне хочется верить, что она знает цену своим мольбам для самой же себя (о моих внутренних склоках она, если и догадывается, то весьма смутно). Господи, лишь бы нам обоим не переплатить этой ночью.   "Нельзя." — Остается дрессировать себя, как псину дворовую и лечить себя мыслью, что любое мое действие может аукнуться ей непозволительно дорого. Даже через-чур. Но, может, если его как-то припугнуть....   — И вот чем она тут занимается – одному Богу известно, — а он все не затыкался, наконец снова оборачиваясь в ее сторону. — Вот я и решил, для профилактики, так сказать… — костяшки хрустнули, в демонстративной разминке. Я не хотел смотреть в его сторону. Сидя, словно на раскаленных иглах, я слышал по голосу, насколько сильно он доволен своей работой. Увидь я его лицо сейчас, все бы кончилось фатально, для нее с вероятностью в сто процентов. У него ладонь с ее лицо, одна рука, как ее бедро, а разворот плеч – две ее талии. Идеальный глазомер, полученный еще на далеких занятиях рисованием. А ослепляющая вспышка гнева – заработанная в течении жизни, неизлечимая лихорадка. От одной мысли, от одной картины в воображении, где он одной рукой может просто обхватить ее горло, становится тошно.   В висках громко застучало, а жар прилил к щекам. Все вокруг от напряжения начинало плыть. Оля снова смотрела себе под колени, а я в голове прокручивал движения ее губ, словно ища в них последнюю каплю отрезвительного кислорода. Не получалось, легкие только жгло и щипало, а все внутри завязывалось в тугой узел.   "Розанов, сидеть, мать твою." — Решил ограничить ей посещения церквей. — Дополнил мой "собеседник", все также продолжая разминать запястья, — но она за три дня мне так мозг проела своим скулежом, вот решил выгулять. Тиран я что ли, жену дома держать...   "Сволочь."   — Да, я вижу ее тут каждый день. Приходит-молится-уходит. Ей должно быть, очень дорога эта вера. — Сквозь зубы проговорил я, стараясь сохранять внешнее спокойствие. А внутри все бурлит, плещет и выходит из берегов, вот-вот готовое сотрясти все в районе километра землетрясением в двадцать баллов по шкале Рихтера (из известных девяти с половиной).   — На коленях она стоять любит, — похабно усмехнулся тот, а после расхохотался так, будто сморозил что-то неимоверно смешное и остроумное, параллельно похлопывая меня по плечу. Отвратительный смех, словно рев пожарной сирены, сотрясал стены, громким эхом отзываясь у этого, слишком податливого для Божьего храма, места. Излишне податливого, для таких фраз в ее адрес. "Господи... Нет. Ольга, простите меня, ради всего святого..." — Может и тебе следует встать? — Пальцы впились в ладони. Свой голос я не узнал. Слишком резко. Слишком напористо. Как желчный плевок в его сторону. Давно у меня такого не было, но сейчас, так плевать. Шесть лет самостоятельной реабилитации коту под хвост и пропади они (каждый год трижды) пропадом, я уже забыл, какого это. Костяшки ностальгически заныли. Знакомые методы, вызубренные способы, всегда исправно работающая схема, сейчас все это будет как раз кстати. Долго копил. Шесть лет вынашивал. Довольно терпеть. Накипело. Вспенилось. Изверглось. Наконец, хоть как-то, вышло из берегов. Если этот баран еще хоть что-то отпустит, я его под крестом похороню. Смех тотчас же стих, отдавая последними волнами эха где-то под потолком. И наши взгляды наконец пересеклись. В его мертвенно светлых глазах, словно в моем отражении, заплескалась, забурлилась и, наконец, после недолгого кования, закалилась сталь, отразившаяся сразу и в голосе. Массивная фигура начала угрожающе подниматься. Хруст пальцев. Мой – чтобы размяться после длительного принудительного отгула. Его – явно предупредительный жест. — Повтори-ка, щенок. "Вот сейчас наглядно и повторю." Рывок с места, да с такой силой, что лавка проехалась по полу с оглушающим скрипом. Внезапный толчок в грудь, дабы эта туша повалилась на пол. А дальше, только (мой?) ликующий, близкий к маниакальному надрыву, смех. *** "— Ярик, остановись!" — Надрывала она голос, в попытках докричаться до меня, но всё это было бессмысленно. " — Розанов, что ты творишь, ты же убьешь его!" — Кричала мне Левкеева, зажавшись в угол спальни, прикрывая дрожащими руками лицо. " — Оставь уже его! Аня, что ты стоишь?! Вика, держи крепче, мать твою!" — Оттаскивал меня брат, а сестры хватали за сбитые в кровавое месиво руки. Забавно, что я вспомнил всех их только сейчас. Имена. Голоса. Выражения лиц. Меня всегда кто-то мог остановить. А сейчас... *** Его тело лежит прямо под моими ногами. Он что-то жалко скулит, параллельно бранясь и проклиная меня. Мое дыхание сбилось. Казалось, будто я в какой-то момент набрал воздуха в легкие и нырнул прямо под воду. На самое дно. И вынырнул только сейчас. Плечо отдавало ярко-болезненной вспышкой в ответ на любое движение – я слышал характерный звук выбитого сустава и даже не удивился мысли, что для меня – это что-то вполне обыденное. Руки в крови. То ли в моей, то ли в его – уже не понять. У нас на двоих: сбитые в кровь губы и руки, алеющие синяки на лицах, текущая из носа кровь, которая пачкает его белую (уже без пары пуговиц) рубашку и капает на мою черную водолазку. Только у него вдобавок, кажется, пара сломанных ребер и ушибленная рука, которую он прижимает к груди, а второй, пытается отползти, хватаясь за половицы. Моя нога сдавливает его бедро, пресекая эти слабые попытки бегства. Я еще не закончил. Мне мало. И все внутри сразу же вскипело заново, с той же силой. Это уже было невыносимо. И стоило мне снова замахнуться, совершенно игнорируя сверлящую боль в плече, как крики Ольги (которые, по ощущениям, до этого доносились где-то извне) стали весьма досягаемы. — Не трожь! — Послышалось у меня прямо над ухом. Ее голос сотряс стены, а сама она, схватив меня за руку и развернув к себе, дала оглушительную пощечину. Её выкрик заглушил звон в ушах. В висках с новой силой застучал пульс, а от внезапного удара, в глазах вспыхнула яркая вспышка, мгновенно отдавая болью в ухе. В горле колом встал ком, сопровождаемый сжатыми в болезненном спазме зубами. Я склонился, потирая ушибленное место. Если бы не её голос, через эту пелену всепоглощающей ярости, я бы уже не очнулся. Хотя, кому я вру. Она кричала все это время. Взывала, чтобы я остановился. Кажется, даже пару раз пыталась оттащить, но все без толку. Это уже точка невозврата. Это край. Ниже падать мне уже некуда. Я хотел поднять на нее взгляд. Увидеть хоть что-то в этих глазах. Не знаю, на что я в тот момент рассчитывал. Но подняв взгляд к месту, где она только что стояла, я наткнулся только на пустоту. Ольга уже подбитой птицей метнулась к лежащей на полу туше. Слезно шепча слова извинения, всезабвенно хватая его то за руку, то за лицо. Она гладила его, марая руки в еще не запекшейся крови. То истерично начинала молиться, то склоняла голову перед ним, бормоча что-то уже совсем нечленораздельное. Ее руки, усеянные синяками и ушибами, которые оставил ей именно он, сейчас ласковым холодным компрессом ложились на его сбитые в кровь губы. Прижимая его голову к груди и оглядываясь на меня, она пыталась полностью закрыть его своим маленьким, хрупким тельцем. А в глазах у нее ураган, какая-то совершенно рвущая, расспаивающая буря. Но два уголька также скоро потухают под скапливающимися в уголках глаз обилием слез. И плачет она больно, совсем бесшумно, лишь изредка рвано вбирая воздух в легкие. Капли слез катятся по ее щекам и капают на пол, на лоб мужа, плечи которого она сжимает в руках. Люди так плакать не умеют. Тихо, затравленно, без надрывных всхлипов и дергающихся плеч, просто роняя крупные градины слез. Оттого это и выглядит жутко. Оттого это и впечатывается в память сильнее, чем любые рвущие истерики с криками и громкими всхлипами. Он ей: ругательства и угрозы о том, что сам ее за обе руки распнет. Она ему: молитвы и слова извинения, омывая параллельно его лицо слезами. Ольга, на коленях рядом с ним, полностью усеянная множеством чернеющих следов на теле от его рук. Прижимает к груди, целует в макушку и пытается полностью закрыть, параллельно умоляя Бога: — Господи, прости его, ибо не ведает, что творит... — снова этот преподобный шепот, невзирая на приказы мужа заткнуться. А молится она именно за него. "За что она, черт подери, извиняется? Почему она... защищает его?" *** — Михаил Сергеевич, простите его ради Бога, — оправдывался "падре", красноречиво толкая меня в локоть, мол: " — Скажи уже хоть что-нибудь, да разойдемся по хорошему", — сами понимаете, молодой, глупый, спесивый не на шутку... — но встретившись с потемневшим взглядом из-под подбитой брови и видя, насколько Михаил Сергеевич сейчас не в настроении, тот очень быстро осекся, — но это, само собой не повод! И вообще, Розанов, поимейте совесть, вы в доме Божьем! — Я на это лишь повел ушибленным плечом. Болело адски, жгло невероятно, даже в бездействии. — Накажем, Михаил Сергеевич, по всей строгости накажем! — И тут он чутка сбавил тон, — только, давайте мы сами эту проблему как-нибудь решим, без лишних разбирательств. "Конечно без лишних. Придет этот идиот заявление писать и побои снимать, а жену возьмут, в качестве единственного свидетеля. А у жены вся шея синяя и руки. И как же так, у него свежие, сочащиеся раны, а ее синякам четвертый день идет, уже желтизной отдают. По пальчикам посчитают: что-то очень сильно не сходится, Михаил Cергеевич, вообще не сходится. А тут камера в углу (дай Бог пишет нормально) – вот вопросы то пойдут." Мишенька лишь что-то тихо про себя фыркнул, развернулся и хроменько зашагал к машине, в которую сама Оля решила вернуться, как нагрянули работники церкви. — Ой, Господи Боже... — лишь тяжело вздохнул священник, поворачиваясь ко мне, — Ярослав Евгеньевич, это уже ни в какие ворота. Юсупов Михаил Сергеевич – порядочный человек, церкви нашей, можно сказать, за спасибо помогает. Высокое место занимает, между прочим! И жена его – Дюнаева Ольга Юрьевна, ее молитвами это место живет, прекрасная женщина. А ты... Эх... Хороший ты парень, толковый, мало таких в наше время, даже наказывать жалко, — драматично закончил тот. "На костре сожжете?" — Прекрасная женщина, безусловно, даже придушить не жалко, после воскресной молитвы. — Хмыкнул я в ответ. — Если бьет, значит повод есть. А ты не вмешивайся, куда не просят. Этим все и сказано. На нужды храма переводит, значит и повод для побоев есть существенный – порядочность через край хлещет. И после этого повисло молчание, будто сам священник о чем-то глубоко задумался. — Я отработаю, — наконец выдавил я. Все-таки, на место "брани" было жутко смотреть, на половицах стыла кровь, а подсвечники вокруг опрокинуты, некоторые сломаны. Деньгами мне в любом случае не отдать, а вылетать отсюда (не во всех церквях мне позволят жить) за устроенную анафему не хотелось. — Тут икон столько не найдется, голубчик, чтоб ты отработал. Пол протри, бардак за собой убери и смой все это с лица. И людям в таком виде не попадайся.