Делирий в рыжих тонах

«И увидел Бог, что это хорошо.» Книга в массивном кожаном переплёте захлопнулась на моих коленях. "Ну и бред…" — пронеслось в моей голове. Я, где-то в возрасте семнадцати лет пытался читать Ветхий Завет. Это, весьма сомнительное по смысловой и интеллектуальной нагрузке, чтиво тогда вообще не произвело на меня никакого впечатления. Я не был как-то ужасно разочарован или приятно поражен (скорее, потому что вообще ничего от этих сомнительных догм не ожидал). Но спустя почти шесть лет, я вдруг допустил мысль, что мог что-то упустить, скользя совершенно скептически настроенным взглядом по тонким страницам (в свои семнадцать лет мне было весьма присуще очень долго судить по обложке, касаемо людей, и весьма нехотя переваривать то, с чем в корни не согласен). Только вот, вся бредовость написанного теперь действовала в разы сильнее, чем шесть лет назад. Тогда это хотя бы забавляло. Тогда я совсем не был близок к подобным людям (которые, по чьей-то злой шутке, якобы были созданы по образу и подобию Бога), окружающим меня изо дня в день. Тогда я не видел ее. Та, которая бы жизнь на плаху положила ради Бога (в этом я вообще ни на секунду не сомневался). Сейчас даже трудно отследить, то ли я в семнадцать был слишком ограниченным в своем окружении, то ли в свои двадцать три слишком наивным, раз уж дал этой писанине второй шанс. *** — Так помолитесь за меня, Оля. — Совершенно внезапно сорвалось с моих губ в приглушенном, совсем интимно-томном шепоте, будто я сказал что-то несуразное или даже неприличное. Произношение ее имени вслух приятно отдало на кончике языка, вызвав мгновенную реакцию организма. Такое простое имя, всего три буквы, но как же они сладко растягивались на губах. Мгновенная реакция также последовала с ее стороны. Темные глаза в момент презрительно ударили по мне, словно хлыстом рассекая воздух. И сама она вся неестественно выпрямилась, словно хрупкий позвоночник вмиг приобрел вид туго натянутой (вот-вот готовой с противным визгом лопнуть) струны. — Не зови меня так. — Утробно, как-то могильно холодно протянула та, буквально меча искрами из горящих гуталином глаз. *** Алый закат уже убывал, вместе с заходящим за горизонт солнцем. Последние лучи скользили по деревянным половицам, свет постепенно покидал эту богодельню. Сегодня здесь было особенно мрачно, несмотря на идиллию солнечных Питерских дней. Взгляд скучающе окидывал опустевшее помещение. "Раба Божия", шаркая ногами и вздымая клоки пыли, деликатно задувала чужие, ещё не догоревшие, свечи, погружая чистилище в ещё больший полумрак. Сегодня она не пришла. И вчера. И позавчера тоже. С того момента, как она молча встала и (оскорбленно?) ушла, громко отстукивая каблуком по половицам, Ольга так и не явилась. Не мог же я одним своим словом так внезапно отбить у нее все желание сюда приходить? Все здесь теперь выглядело странным. Будто бы неотъемлемый элемент механизма просто взял и испарился, изменив весь, всегда исправно работающий, строй. Вот и сегодня. Всё казалось пустым и чужеродным без её присутствия. Резало глаз и отдавало аскоминой непринятия всего происходящего. Это приобретало оттенок сюрреализма и вычурно гротескной миниатюры. Помещения выглядели как убого сделанные (нарисованные на коленке) декорации, словно перед убогим школьным концертом. Да и "артисты" этого Богом забытого театра не поражали живостью игры. Пусто. Убого. Мертво. Хотелось просто скрыться отсюда: не слышать, не видеть, а желательно, вообще не знать. Три дня прошли словно в пустом бреду. Все мои, выстроенные за долгое время посещения её церкви, незыблемые законы "мироздания" рушились один за другим. Они и так со стороны походили на хрупкий карточный домик (даже не сказать, что держались на Божьем слове, ибо даже это в сравнении казалось куда крепче). А сейчас, все это гасло, тлело, ломалось и тухло, отдавая по ушам давно знакомым (казалось, ранее забытым) треском битого стекла. Мерзость. Весь этот накатывающий сюрр я стремился унять давно известным мне методом. Работой. Почти без сна, с малым количеством еды и еще меньшими минутами отдыха. Просто провалиться в небытие, с головой ныряя в работу, уже даже не задумываясь о ее бессмысленности. Честно, думать не хотелось вообще. Внутри волнами раскачивались давно прибитые к самому дну океана буйки — намертво закрепившиеся, мои собственные (очень далекие от догм в Библии) истины. А в частности: не сожалеть, не нуждаться ни в ком, оставаться холодным (трезво оценивающим ситуацию) и принадлежать только самому себе. Сожалел ли я о чем-то? Меня скорее брала досада. Я не достоин называть ее по имени? Она не видит во мне человека? Челюсть с характерным скрипом зубов сжималась. Работай и не думай. Рисуй. Отмеряй. Шлифуй. А злость внутри все кипела. Бурлила. Извергалась. Карандаш, которым я записывал замеры одной из икон, треснул напополам у меня в руках, больно впиваясь в ладони. Какая-то выжившая из ума женщина смеет мне указывать, как ее называть? Вернее нет... Она приказывает мне не называть ее по имени? Не слишком ли много ты на себя берешь, красавица? Стул подо мной скрипнул по половицам, отодвинувшись от стола. Надо выдохнуть. Если со всеми вышеперечисленными пунктами было понятно (первопричина их волнения в моем мозгу), то последнее... В голову навязчиво лезли мысли о четком нарушении собственной принадлежности себе, хотя, это звучало как абсолютный абсурд. Я никогда и ни перед кем не пресмыкался. Начинать в двадцать три, в стенах убогой церкви не планировал. Никогда... И ни с кем. В памяти что-то навязчиво так и норовило всплыть, явно в четком противоречии. Но внутри все было покрыто спутанной дымкой, а на губах только лишь отдавало карамелью. Словно навязчивое ощущение дежавю, но с точностью, да наоборот. Это точно когда-то происходило, но что именно, я упрямо вспомнить не мог. Сигарета медленно дотлевала в моих руках. Бред. Во мне говорит усталость, надо бы начинать спать и... — Ты же в церкви... Здесь вроде нельзя курить... — Донеслось до меня откуда-то сзади. Тихий, запинающийся женский голос, а вместе с ним и какая-то неказисто низкая фигурка возникла в дверном проеме моей спальни и по совместительству мастерской. Брови сами собой поползли вверх, а взгляд насмешливо вцепился в девочку-подростка. Мол: и что ты мне сделаешь? — То есть... Я... Ну... Если ты, — здесь она окончательно запнулась, стыдливо опуская лицо, на котором щеки начинали приобретать оттенок красных яблок, что, по правде, придавало ее округлому лицу еще больше нелепости, — если вы хотите, то продолжайте. Это я так, мысли в слух, — раскрасневшаяся девочка подняла на меня взгляд (а глазки то красивые, песочно-янтарные и блестящие) и снова наткнувшись на мои насмешливо-прикрытые глаза, опять опустила лицо в пол, — вы не подумайте, я не осуждаю. И что за феерический бред она несла? — Мое место работы — мои правила, — девочка снова странно поежилась, не встретив на моем лице и намека на ответную улыбку, — сувенирная лавка на заднем дворе, купи себе свечку и ступай с Богом. Я даже опустил вопросы о том, что она вообще у меня забыла. А девочка все не уходила и не уходила, переминаясь с ноги на ногу у меня в дверях. Лет шестнадцать на вид, не больше. Обычная, с немного пухлым лицом, полностью усеянном неказистыми веснушками, которые словно яркие песчинки или разбросанные в рассыпную капли смолы, особенно плотным слоем покрывали область у носа и щёк. Непослушные блондинистые волосы, на вид сухие как солома (и цветом подстать) убраны в тугой хвост — какая очаровательная деревенская простота, но меня такое не прельщает. — Я вас вижу здесь почти каждый день, — зачем-то сообщила та, — не думала, что здесь можно жить. — Соседей не ищу, здесь и без того тесно. — И снова ее лицо залилось ярко-сафлоровой краской. — Кем вы работаете? Этот пустой диалог начинал раздражать. И только мне хотелось ответить что-то из разряда: "Дворником" и послать ее восвояси, как она внезапно выдала: — Мне так нравится ваш цвет волос. Вы очень похожи на мою преподавательницу в художке. Правда, она уже не преподает... — Последнее заставило меня наконец поднять на нее взгляд вплотную, — она очень красивая и рисует прекрасно. А вы будто ее точная копия, только очень угрюмый. И даже сейчас вы смотрите также, как она. Знаете, я долго смотрела на вас и не могла понять, родственник вы ей или нет. А глаза... Дальше я не слушал. Внутри все до рези сжалось в один большой ком, а накатывающая злость начала желчью разъедать изнутри. Все, что я смог выдавить, это сухое: — Пошла вон. *** Я не верил в совпадения. Мне даже не хотелось разбираться, о том ли человеке я подумал, хотя, тут промаха быть просто не могло. Много ли в городе преподавателей в художественных студиях, с теми же чертами лица, что и у меня. (Генофонд сыграл наизлейшую шутку, сделав именно меня точной копией внешности своей безбашенной мамаши). Скажи она еще хоть слово, я бы себя на месте не удержал – и плевать, что она девочка-подросток, которая даже не знала цену своих слов для меня. Незнание для меня не билет, освобождающий от ответственности. Всё ещё помню этот отвратительный порыв, который разрывал меня между двумя действиями: начать метаться по комнатке и рвать на себе волосы (лишь бы не слышать всего, что она городит), либо в ту же секунду просто удушить её там, на её проклятом месте в моей прихожей. В кожу пальцев въедались вкрапления тёмно-каштановой краски, которую я с иступленным усердием наносил себе на волосы. Взял самую тёмную, самую ядрёную, лишь бы перекрыть этот охровый цвет на волосах. В зеркале, буквально на глазах, с каждой секундой пропадал этот раздражающе пестрящий рыжий. Ни волоска я не хотел оставлять на голове, который хоть как-то намекал на наше родство. Я не похож. Я не похож. Я не должен быть похож. Светлана – это самый главный образ моего антипода. Как самая моя яркая инверсия. Всю жизнь мне хотелось скрыться от этих сравнений. А все вокруг въедливо продолжали гудеть со всех сторон: " — Весь в мать" " — Прям вылитая Светлана на вид" И плевать из каких побуждений они это говорили. Пакость. С четырнадцати лет я выковывал из себя то, что шло абсолютно вразрез поведению моей матери – мне было дурно даже думать о том, что я могу стать кем-то похожим на неё. Безответственная. Ветреная. Грош цена каждому её слову – терпеть не могу пустословие. Её красота – её картины, пропади они пропадом и выгори дотла каждая, ибо даже они не смогут скрыть всё пустое, гнилое и инфантильное в ней. " — А глаза у вас... Прям в душу смотрят. Такие же серые, почти как сталь." Выцарапать бы их. Выжечь к чертовой... (ноги медленно становились ватными, я явно переборщил с количеством выкуренных сигарет. У меня получилось только медленно сползти по стенке на пол) К чертовой матери! Темный на моих волосах смотрелся откровенно непривычно. Он подчеркивал мраморную бледность кожи, темным пятном выделял синяка, залегающие под глазами. Блеклые веснушки вовсе стали незаметны, а серые глаза под навесом темных прядей выглядели как два горящих омута. Вспышка. Пульсация в висках. Туманное марево перед глазами, а внутри концентрат ненависти, помноженный на сплав из безысходности и ощущения абсолютной ничтожности. Треск бьющегося зеркала, которое тысячами осколков падало в раковину. И из каждого осколка на меня смотрело нечто, с горящими глазами. Темное пятно. Вдоль пальцев ярко-багровыми пятнами побежали капли крови. Они гулко капали на пол в давящей, так внезапно повиснувшей, тишине. И даже сейчас, в остатках зеркальных обломках, на меня все также безумно смотрела она. *** На следующий день я снова наткнулся на эту маленькую катастрофу. Увидев меня, она глупо захлопала глазами, буквально подвиснув на месте. "Что, больше не нравится?" — Едко подумалось мне. Теперь мне казалось, что на меня смотрят все. Словно еще секунда и меня окружат со всех сторон в замкнутый круг. Бред сумасшедшего. Мне надо было просто отдохнуть. Гул вокруг не утихал. Приглушенный свет давил на глаза. Церковный хор не умолкал. А большие янтарные глаза изумленно провожали меня в след. *** Уже глубокая ночь. У алтаря горело всего несколько свечей, которые совсем не освещали. Меня мучила бессонница уже четвертую ночь подряд. А за бессонницей всегда приходили и различные мысли, до которых днем не было времени. Так я, вырисовывая незамысловатый женский силуэт на листе бумаги, впервые начал задаваться весьма резонными вопросами на счет этой самой Ольги: кто она? Почему так часто сюда приходит? Сколько ей лет и есть ли у нее семья? О каком трауре говорили те женщины в нашу первую встречу? На вид было очень трудно определить возраст — тому виной была почти патологическая худоба. Кожа белая, без какого-либо возрастного изъяна, но что-то очень громко отдавало в ней статностью, которая редко бывает присуще кому-то моложе двадцати пяти. Она каждый день проводила в церкви — не работает? По ней совсем не скажешь, что она бедная прихожанка, которая молит Бога о куске хлеба. В памяти всплывали последние фрагменты нашего диалога. У этой женщины весьма фанатичная (больная) философия и скорбный взгляд на религию. Не оставалось и сомнения в том, что она полностью уверена, о чем говорила. Может я сошел с ума и не было никакой Ольги, что внезапно испарилась. Такое ощущение, что кроме меня никто не заметил ее пропажи. В маленькие окошки внезапно ударил яркий свет фар, а следом послышался звук остановившейся машины. *** У входа послышались голоса. Один мне знакомый — одного из священнослужителей, а второй очень грубый, низкий. Единственное, что до меня донеслось, это смятенный голос попа: — Ох, конечно-конечно. На пороге появились два силуэта.