Часть 1

Ощущение полёта осталось в одних лишь снах — она уже почти и забыла, как это, когда ветер скользит по чешуе. Однако и в этом было нечто хорошее — шрам у левого крыла давно не тревожил фантомной болью и не самыми приятными воспоминаниями. Да о чём речь? Это всё одни отговорки. Крылья расправить давно пора по-настоящему. Она тихо вздохнула и поднялась с кровати. Босыми ногами по мраморному полу — холод не страшен. Холод самих белых пустынь Антарктиды родной ей. А вот тепло чуждо, — вместо Прометеева пламени в груди одни ледяные ветра — но огонёк зажигалки и тлеющий кончик сигареты и ей со временем удалось приручить, почти как человеку. Жалкое подобие звезды зажглось у неба в тёмный час перед рассветом и растворилось дымом, осыпалось пеплом меж пальцев, пока светало. Одна лишь Полярная продолжала сиять дольше всех, призывая в путь. Едва уловимый запах масляных красок, что въелся в пальцы художника, шлейф лёгкого одеколона, свежесть одежды, но сильнее — запах бессонницы, похожий на застоявшийся кофе без сахара или допиваемый утром открытый с вечера энергетик. — Зачем ты это делаешь? — Что делаю? Девушка спокойно разглядывала новый ожог на тыльной стороне ладони, затем лениво стряхнула пепел с балкона. Вторая сигарета после долгих раздумий в одиночестве. Балкон охватывал угол дома, с одной стороны на него выходила её комната, а с другой — его. На его стороне уже взошло солнце, а ещё там, под балконом устроили гнёзда ласточки — и теперь они громко щебетали и разрезали акварельную полупрозрачность утра. Это утро почему-то пахло смесью беспечности и безнадёжности. Он прошёл в тень, на её сторону, где ласточки почему-то не летали, прислонился спиной к перилам рядом, склонил голову набок. — Ты знаешь. Это же больно. Она холодно усмехнулась. — Арт, ты же знаешь, мне — не больно. И повела плечом, выдохнула, глянула в сторону. Впервые за долгое время укол у лопатки. Парадокс, ведь настоящая боль для неё — воспоминание. Бледный городской пейзаж постепенно стёрся, рассыпался, превратился в ледяную равнину. Бескрайние просторы, где властвует один лишь холод. Рассыпчатый снег скользит по чешуе, когти оставляют полосы по обветренному льду — ощущения кажутся полузабытыми. Будто это всё тоже стало одним из тех снов. А, может, сном всегда и было. Она поневоле начинала сомневаться. Он аккуратно, но крепко взял её за запястье, забрал сигарету и медленно затянулся сам. Отпустил руку, прошёлся по балкону, выдохнув в сторону дым, затушил окурок о перила. Он делал всё нарочно неторопливо — она наблюдала за ним, прищурившись. Запах собственной лёгкой тревоги был колок, запах чужой нотки презрения и того кольче. Она сравнивала Арта со змеёй в такие моменты — медленно обвивает тяжёлыми кольцами, гипнотизируя пристальным взглядом, редко обранивая несколько слов шёпотом. Только он не знает, что связался кое с кем похуже простой змеи. Хотя, иногда казалось, что он догадывается. И в такие моменты Арт тут же вёл себя нарочно беспечно — вот и сейчас будто отвлёкся, но скоро отряхнул ладонь от пепла и снова оказался рядом с ней, сложив руки за спиной с недовольным видом. Она не сдержалась — закатила глаза, что, конечно, не укрылось. — Такие шрамы портят музу. Она хмыкнула, шагнула навстречу, совсем близко — его щёку вместе с шёпотом обдало морозным воздухом. Она медленно вдохнула чужие нотки страха и настороженности, едва сдержала едкую ухмылку — и он боится, хоть и сам то вряд ли понимает. — Мне кажется, творец уже и без этого охладел к ней. А затем прошла мимо — закрыла дверь в свою комнату и задёрнула шторы, выгоняя подбирающийся и на её сторону утренний свет. Он едва вскинул брови, снова будто бы наигранно. Задумчиво обошёл балкон, вернувшись на солнечную сторону, тихо усмехнулся. — Охладел, надо же. А будто было тепло. Арт сел в плетёный стул, закинув ногу на ногу и оправив полы халата, встряхнул головой. Немного подумав, всё же потянулся к редко тревожимым пачке сигарет и зажигалке на столике, неспешно закурил. Узоры ласточкиных полётов в небе, узоры кончиком пальца по пепельнице, узоры дыма, узоры воспоминаний, срок давности которым — год. Уже сглажены новыми впечатлениями, как и берег — волнами. Новая Зеландия. Поиск вдохновения в очередном спонтанном путешествии. О бедро стучит сумка с красками, тонкие холсты в другой руке, кисти торчат из карманов тонких штанов и куртки, а одна придерживает прядь за ухом. Под ногами шепчет песок. Ощущение взгляда. Такого осторожного, пристального. Интересно. Арт делает вид, что не замечает. Непринуждённо осматривается, наблюдает за океаном. Взгляд из-за спины и чуть сбоку не пропадает. Когда вдруг оборачивается, успевает заметить движение за каменным выступом. Блеск глаз цвета молочного янтаря за жемчужными волосами. Длинные мокрые пряди по мраморной коже — на такой сильнее видны случайные царапины. Она не отводит пристальный и будто неживой взгляд от его рук — он поднимает раскрытые ладони, показывая, что не причинит вреда. Английский, итальянский, французский, язык жестов — молчит, сама не пытается ничего ни объяснить, ни показать. Будто ребёнок. Русалочка — так он её прозвал, ведь она, поднявшись на ноги, не смогла пройти и шага. Нёс на руках и всё всматривался в лицо — вот оно, он нашёл идеальный образ для одной незаконченной картины. Её же, кажется, интересовал только блеск колец на его пальцах. Арт посмеивался над этим, но готов был отдать их все за найденное наконец вдохновение. Кольцо за то, чтобы сидела смирно, а он мог делать портретные наброски. Словно угощение дать ребёнку за хорошее поведение — его это даже забавляло. Взгляд только немного настораживал — иногда и правда совсем русалочий, полупрозрачный и рыбье-непроницаемый, а иногда такой внимательный и чересчур осмысленный, как у притаившегося в засаде хищника. Но Арта интересовал не сам взгляд, а то, как передать его на холсте, как положить мазок, чтобы вышел этот самый приглушённый блеск. Уловить эти черты, эти пропорции, изобразить — эксперимент, вызов, игра. Искусство всегда было для него превыше всего. Именно оно определяло его цели, принципы и мораль. Хотя некоторые утверждали, что последняя у него отсутствует. Богатого и юного творца никогда не волновал вопрос «Сколько?» и почти никогда вопрос «Как?». Документы, билеты — не важно как и за сколько, главное поскорее, ведь не терпелось вернуться в Рим, в родную мастерскую и приступить к работе. А вот об одежде для девушки так пока и не позаботился — на ней его брюки и рубашка. Её же вообще ничего кроме драгоценностей будто и не интересует — спокойно идёт за ним, ему даже не нужно утруждать себя объяснениями. Не сказать, что он сильно уж удивлён — скорее доволен этим удобством ситуации. Мастерская — просторная белая комната, заставленная картинами и статуями. Все они не закончены и оттого прекрасны — незавершённость означает жизнь, завершённость есть смерть. Именно потому искусство по сути своей мертво, но это не означает, что оно уродливо — то красота другого рода, ведь тления в этом мире не существует. Он уверенно шагает к северному углу — эскизы скандинавских мотивов. Дева-воительница, её холодный взгляд и черты — их он нашёл в своей новой музе. Это что-то не совсем человеческое, что-то больше, чем человеческое, пугающе-завораживающее — именно то, что было ему нужно. Самое человеческое в ней только странный шрам на лопатке, который ей так не нравится — не потому ли? Ему никогда не хватало только видеть. Он жаждал ощущать, чувствовать, впитывать. Любитель экспериментировать. Пальцы в глине касаются белой чужой кожи. Она смотрит спокойно, даже наклоняет щёку к его ладони. Бери, изучай, пожалуйста. Лепи, высекай заново — по своему образу и подобию. Она — что-то новое и даже им, столь искушённым, ранее не виданное. Существо, не имеющее какой бы то ни было личной жизни, какой бы то ни было жизни до него — разве может быть такой человек на свете, не имеющий личного? Оказывается, может — вот же она, перед ним. Белый холст, такой же материал для творения, только нового уровня. Материал, каким обладали до него разве что боги, но в священные писания он не верит. А потом, — вдруг — оказывается, она не так проста. В какой-то момент Русалочка заговорила. И вот она разбирается в искусстве, хорошо рассуждает. Умна. У них довольно много общего во взглядах — сначала радует и удивляет, а после становится немного скучно. Она ведь как зеркало. Здесь никакой дискуссии, никакого спора просто не может возникнуть, это немыслимо при одинаковости точек зрения. Понятное дело, что переняла это всё от него, но только как она так быстро успела это понять, перенести на себя? Взгляд пронизывает, но в обратную сторону молочный янтарь совершенно непроницателен. В силу особенности случая «творческий роман» продлился дольше обычного. Одна картина превратилась в серию, на создание идеальной скульптуры ушло около года. Но вот последние черты, последние мазки, отдых — пора бы приступать к чему-то другому. Вероятно, скоро он снова отправится в путешествие, на поиски новой темы. Арт медленно выдохнул дым последней затяжки. Между ними было так мало — размышлений об этом хватило на выкурить сигарету. Но с другими было, что уж скрывать, и того меньше. Привычный полумрак комнаты. Левая рука дрожит. Снова. От плеча до кончиков пальцев. Шрам тот оставлен целую жизнь назад — она точно не знает, как долго она спала после этой раны. Ледяные ветра, холода давно всё залечили. Белую полосу едва видно. Но боль всё ещё живёт. Живое напоминание о том, что забывать нельзя. О собственной сущности. Холод — родная стихия, спасение, естество. Но человеческая рука расколола ледяную скорлупу, ранила у крыла. Воспоминание: ослепительно белый свет, чужая речь, после — крики, в которых испуг и угроза. Среди них, кажется, и собственный, полный боли. Застывшая во льду фигура врага — того, кто ранил. Жгучий холод бушует в глотке. Осознание того, что сделала. Затем — ужас. Но не от содеянного, нет, она ведь только защищалась — от нового осознания. Вокруг такие же, как она. Только уже мёртвые, убитые людьми случайно или нарочно, среди осколков скорлупы, что была домом. Провезло не оказаться последней в их череде, если это можно назвать везением. Побег из места, что некогда служило родным гнездом, крики других людей, под лапами только снег и лёд. В этом снегу провела, может, десятки лет — за это время рана совсем затянулась, драконица подросла и окрепла — она давно, как и те, кто погиб, должна была вылупиться и достигнуть пришедших ей сейчас возраста и сил, только вот магия сохраняла их тихий сон до тех пор, пока не явились люди. Проснувшись вновь, она никак не могла избавиться от одного странного и неприятного чувства. Позже узнала, что люди называют его одиночеством. Люди вскоре забывают ту боль, с которой рождаются, привыкают. Только первые вдохи для них мучительны. Её же левое крыло подводит до сих пор. Для дракона полёт больше, чем воздух, а она старается не летать. Выглядит как человек — свою суть не может позволить показывать пока что даже себе. Потому что небезопасно, а умирать не хочется. Потому что мир изменился, хоть она ещё не совсем понимает, что именно произошло. И в этом мире теперь драконов, видимо, не жалуют. Кажется, это судьба — вечно чувствовать один лишь холод, но он не пугает. Как никак, она именно ледяной дракон. Возможно, теперь единственная из своего рода. И вот это уже пугает. Вечные льды простираются до самого горизонта и ещё дальше. Хотелось бы и оставаться здесь, позволяя ветру заносить снегом и укрывать от взора, разве что, какого-нибудь бога, ведь ни одно живое существо не забрело бы так далеко. Но, кажется, пришла пора просыпаться. А просыпаться не хотелось: снился прекрасный мир. Бесконечные просторы и вольный полёт. Драконий край. Пустующие холмистые равнины, подпирающие тяжёлые облака горы, в недрах которых — сокровища, накопленные за века. Звон и сладкий запах золота. В туманные долины доносится далёкий шум моря — это нужно пролететь на север, если хочется порезвиться над самыми волнами. Обледеневшая оболочка словно нехотя раскололась, осыпалась. Юная драконица медленно вытянула шею, расправила крылья, стряхивая иней и мелкий снег. Левое крыло дрогнуло — драконица тихо зарычала. Осмотрелась, медленно вдохнула морозный воздух, прикрывая глаза от ветра. Поначалу нерешительны были взмахи крыльями, но после она всё же поднялась в воздух. Даже жаль, что не с кем разделить радость и испуг первого полёта. Место бывшего гнезда. Ощущение заброшенности. Следов давнего разорения людьми не осталось, осадком только запах смерти. Она легла, укрыв себя крыльями, опустив морду на лапы. Даже скорлупы нет — куда пропало всё это? След никого из своих, пусть самый слабый и давний, она учуять не могла. Много человеческого запаха. И ещё один, практически неощутимый — древнее волшебство, то самое, что удерживало драконов спящими до поры до времени за скорлупой, как подсказывало знание, струящееся с рождения по крови вместе со снами о Драконьем крае. Только вот что странно — неужели волшебство это не могло послужить и защитой? Отчего так вышло, что такие неслабые существа, как драконы, превратились в столь лёгкую добычу? Но это — где-то на задворках сознания; драконица ещё не обыкла предаваться размышлениям, ей нужно действовать. Юную драконицу мучил голод, но утолить его удалось только у берега. Неаккуратность первой охоты в следах крови по льду, — с морды её смывает ледяная вода — в слишком громком хрусте костей в зубах и сытом рычании. Она лениво взмахнула крыльями и перелетела на большой айсберг, отплывший не так далеко от земли. По пути она далеко стороной облетала места, откуда доносился человеческий запах. Там, за большой водой, несомненно их будет ещё больше — людей. А может, и не только люди ждут там. Что-то другое тянуло туда. Что-то будто родное среди чужого, хоть и находящееся очень, очень далеко — почти неуловимое ощущение. Путь предстоит долгим. Драконица обернулась, с лёгкой тоской оглядывая ледяные просторы. В таком месте она бы жила, но покоя не давали мысли о других драконах. Мысли о том крае, что она видела во снах. Она обязана найти его, найти свой дом. И ещё было какое-то странное, жгучее, неутолённое желание… что-то более приземлённое и подобное даже не голоду — жажде. Жажда золота, как оказалось. Драконица пряталась среди прибрежных скал какого-то крупного острова, когда впервые после пробуждения почувствовала запах человека совсем близко. Вечно скрываться она всё равно не сможет. И лучше уж ей появиться перед новым знакомым в человеческом облике, а не в, возможно, пугающем виде дракона, которого привлёк запах золота. Она не знала, как обычно ведут себя люди, но это и не так важно — теперь ей нужно было подстроиться под этого конкретного человека. Она чем-то заинтересовала его — ей же на руку. Ей измениться не так трудно, потому что и нечего особо менять. У неё собственных воспоминаний, собственной жизни всего-ничего — нужно лишь спрятать всё это в укромном уголке сознания и оказаться совсем уж чистым холстом для него. Это как писать картину, на оборотной стороне которой — совершенно другого жанра эскиз, о котором и сам художник забыл. Арт оказался довольно своеобразным человеком, только вот он так и не понял кое-что. Не он начал изменять её — это были её выбор, её желание, хоть и несколько корыстные, но осознанные. Но она не видела в этом ничего плохого — потому что и он бы не увидел. Потому что и он был корыстен. У каждого свои цели и средства — по его философии первые всегда оправдывали вторые, а значит, теперь и по её тоже. В первую же ночь под одной крышей она дождалась, когда он уснёт, перестала притворяться спящей, села рядом. До сих пор одно из самых ярких воспоминаний — из тех, что её собственные — черты этого человека, подобного одной из его же скульптур, при лунном свете. Тени от мягких прядей на лбу, тени от длинных ресниц, тени под глазами — он редко был склонен к романтизации чего-либо, но этими своими запавшими от бессонных ночей приглушённо-зелёными — цвета воды в заросшем пруду в укромном углу сада — глазами любовался. Но это она вычитала позже. Знание того, как делать подобные вещи, — вычитывать — будто бы всегда было с ней — как и те сны. Как и умение обращаться человеком. Ничего такого — всего лишь залезть в его голову и порыться там. Нужно же драконице, не так давно появившейся на свет, получить хоть какие-то знания об этом самом свете, о том мире, где она появилась. В первый раз немного перестаралась — впитала в себя абсолютно всё, не только знание языков, истории, географии и прочего полезного для жизни, но и все его воспоминания, всю его жизнь. Взгляды, интересы, привычки, манера общения, жесты — впитала настолько глубоко, в самую суть, что сначала даже и не поняла, даже предположить не могла, как долго и в каких неожиданных мелочах ей будет всё это откликаться. Конечно, она не сразу открыла Арту, что не является более безмолвной Русалочкой. Продолжала наблюдать, продумывать, о чём следует говорить, о чём нет. Отчасти эти предосторожности были не напрасны, но он в первые дни был так ослеплён, что, наверное, и не обратил бы внимание на небольшую неосторожность с её стороны. Непроницательный молочный янтарь — непроницательный потому, что ей нельзя показывать, что она знает ещё больше, чем он думает. Она знает, от какого имени это сокращение «Арт» и почему он не хочет, чтобы его называли полным именем. Он считает себя не человеком, иногда даже не творцом и не деятелем искусства, а им самим, искусством, чистой квинтэссенцией. И творения свои подписывает так. А на его родном языке этот псевдоним получает звучное окончание «э», для имён необычное Итальянский, к его удовольствию и удивлению, она выучила довольно быстро — конечно, она ведь узнала его тогда же, в ту ночь, когда, как он сам наутро неосторожно признался, ему снились удивительно яркие сны-воспоминания — прости, милый, что заставила вспомнить даже то, что ты хотел бы забыть. Теперь тайны твои будут храниться у ещё одного существа в голове, но ты об этом никогда не узнаешь. Интересно, проживёт ли это твоё творение дольше других? Она знает, сколько до неё у него было таких же, как она. Ничего личного, ничего больше, только творец и муза, только свидания в мастерской у мольберта, поцелуи лишь для того, чтобы после верно вылепить эти губы из глины, касания для того, чтобы верно вырезать из мрамора изгибы. Он даже не помнил их имена — только те, что давал сам. Как раз из-за таких отношений и находились те, кто называл Арта аморальным. В ответ он лишь напоминал, что верное значение слова «аморальный» — это находящийся вне морали, а не имеющий морали или имеющий «неправильную» — существование каковой он отрицал — и напоминал, что все музы были на подобное согласны, заранее зная о скором исходе. Кого же тогда обвинять в отсутствии морали? Да, вероятно, и муз обвинять не стоит — возможно, им просто льстила возможность быть запечатлёнными в искусстве рукой такого известного и талантливого человека, как он. Возможно, кого-то привлекали деньги. Возможно, кто-то из них был подобен ему. Такие же одинокие и странные девушки, которые хотели как-то разнообразить свою жизнь, стать временными богинями для кого-то. Он ведь одинок в компании своих творений. Множество знакомств, связей разного рода, но все на расстоянии вытянутой руки, буквально или нет. Арт сам это и сделал: он наслаждается своим одиночеством, немного драматизирует, немного романтизирует — в глубине души и мучается, ведь чего-то да не хватает, ведь тоже человек, как бы порой не хотелось это признавать. Но настоящий творец не должен жить счастливо, как он считает — счастье и спокойствие претят ему так же, как и слишком бурные движения страстей, за которыми он наблюдает, которые он изображает, даже в которые сам погружается порой, но унести окончательно себя этому потоку он не позволит никогда так же, как не позволит заесть обыденщине. Можно сказать, он искусственно создаёт себе одиночество — может быть, и так но, с другой стороны, он настолько уже отстранился от всего приятного простым людям, всего вносящего свет в их жизни, что вряд ли эти простые вещи могли бы одиночество его окончательно развеять. Потому и отношений близких не складывалось у него ни с кем, а если и начинало что-то намечаться, то со временем оказывалось только в тягость. Замкнутый круг, который он не спешил — если бы мог — разрывать. Так или иначе, он делал музам довольно большую услугу — даровал бессмертную жизнь в нетленном мире искусства. Они делали не меньше — давали ему возможность и самому погрузиться в этот самый мир. Честно, взаимно, услуга за услугу. К большему в этих отношениях он и не стремился. Русалочка не стремилась тоже — она ведь разделяла его взгляды и не имела иных. Со временем, конечно, ей открылись другие философии, другие принципы и моральные кодексы — времени познавать мир можно было сколько угодно, возможностей — тоже, ведь Арт для своих муз становился очень щедр. Особенно, для неё. Он бы это отрицал, но она-то знала его с другими и да, ей казалось, что с ней он был капельку особеннее, несколько откровеннее и заботливее. Вероятно, чувствовал ответственность за ту, которую сочинил. И эти новые оттенки привлекали и в то же время порой раздражали его. А ей многое не нужно было, она довольствовалась книгами, проглатывала их одну за другой, неустанно впитывала то, что не читал он — те книги она уже знала от него. Но первое впечатление оказалось самым сильным. Сколько картин на одном холсте не напишешь, самая первая никуда не исчезнет. Наоборот, краска проявится, когда придёт время холсту покрыться кракелюрами. К сожалению или счастью, её жизнь к одному лишь искусству не сводится. Надела маску человека чтобы приспособиться к миру, по неосторожности слишком увязла во всём человеческом. Но у неё есть свой путь. И пора бы ледяной драконице об этом вспомнить. Драконица рассматривала саму себя, запечатлённую на холсте. Точнее, свой человеческий облик — она не воспринимала эту девушку именно как себя, смотрела на неё будто бы со стороны, отрешённо. Картины стояли в тени, у дальней стены. Закончены — значит, мертвы. Что Арту хорошо удалось передать, так это холод, сквозящий во взгляде и даже в чертах лица. Это и есть самое точное, что он мог кистью сказать о ней, именно о ней такой, какая она есть, без его влияния или чего бы то ни было ещё. Даже немного… приятно? Она склонила голову набок и слабо улыбнулась. Как всё же жаль оставлять этого милого юношу в неведении, но он и так плохо спит. Запах сомнений, кожи, сгрызенной с пальцев в волнении, сигарет и небрежных выводов, скрытой боязни перемен и ответственности, беззвучно кричащих сомнений снова. — Русалочка? Арт зашёл в мастерскую с напускной непринуждённостью. Её улыбка стала по-грустному мягче, пока она наблюдала за ним. — Приношу извинения за утреннее, — бросил небрежно, неопределённо повёл рукой. — Всё в порядке, Арт. Она снова посмотрела на картину. Он хмыкнул и прошёл ближе к ней, с тихой нежностью поправил жемчужные пряди, огладил по плечу. — Раз так, начну с сути. Скажи, ты когда-нибудь думала о другой жизни? Не со мной. Девушка запрокинула голову и уложила затылок на его плечо, заглянула в глаза: — Пора бы, да? — Я не гоню, но вряд ли тебе будет приятно видеть кого-то другого на своём месте. Девушка возражать не стала. Иногда ей казалось, что Арт — одно из её золотых сокровищ, которое она бы ни за что не отдала, даже смотреть на которое никому бы не позволила. Но всё это ощущалось очень смутно — приглушённый разумом и обстоятельствами инстинкт, жгучий холод, скристаллизовавшийся в кусочек льда где-то около сердца, ведь ему не позволяли разрастаться, покрывать прозрачными иглами всё вокруг. Не выпускали наружу, потому ядовитый иней медленно въедался изнутри и лишь изредка проскальзывал в холоде натянутой улыбки, в приглушённом блеске хищного взгляда. Мгновение, казалось, замёрзло и тянулось маленькую вечность. Ей привиделись черты этого человека в окружении льда. Она ведь уже делала так. Даровала быструю смерть и вечную жизнь в ледяной оболочке. Чем-то похоже на концепцию искусства, которая так нравилось Арту. Вероятно, и это ему бы понравилось… Морозный воздух коснулся шеи Арта — драконица шумно вздохнула, и всё же сдержала холод внутри. — Я тебя укушу. — О, прошу, не надо, — он слегка наигранно рассмеялся. — Прошлый след всё ещё не сошёл. Она довольно улыбнулась, показывая, как ему снова казалось, чуть заострённые зубы. — Об этом я и говорю, — он кратко коснулся губами её виска, приобнял, аккуратно возвращая к нужной ему теме. — Ну так что, думала? Я никогда не просил тебя открывать прошлое, но… что скажешь о будущем? Любое твое желание я помогу воплотить в жизнь. Деньги, ты знаешь, не проблема… — А если бы я сказала, что вижу будущее с тобой? Снова этот взгляд — проницающий, но непроницательный в обратную сторону. Очень внимательный и неподвижный. — Ха… — обронил неловко, но после добавил холода, — я думал, мы оба считаем подобное глупостями. Он аккуратно отстранился. Запах нерешительности давал надежду, но она не стала пытаться. — Да, конечно, Арт, — отвела взгляд, спокойно пожала плечами, а после протянула, когда он выдохнул успокоенно: — Если честно… я хотела бы отправиться в путешествие. — Путешествие? — он вскинул бровь и прислонился спиной к краю стола, скрестил руки на груди. — Это интересно. Куда же? — Точно пока не знаю. Но, думаю, это далеко. — Вот как… Что ты делаешь? Девушка провела по очертаниям глиняного бюста — это была её работа. Арт любезно предоставил ребёнку возможность поиграть, представить себя творцом. Немного направлял, помогал, но только если она сама просила. В этой первой и последней робкой попытке можно было узнать лицо самого хозяина мастерской — рядом с его творениями она выглядела смехотворно, попытка эта. Никакого мастерства, но явная прилежность ученика, который с чувством стремился вывести каждую черту. — Почему ты хранишь это? Арт прошёл ближе, переведя взгляд с недоумённого лица девушки на бюст, пожал плечами. — Да так… Сам не знаю. Она медленно усмехнулась и взяла бюст, всё ещё осматривая: — Сантименты? — Нет. И снова ты об этом, — он отвернулся было с лёгкой досадой, сквозь которую... Тут раздался удар о стену. Бюст разлетелся осколками и пылью. Девушка резко выдохнула и отряхнула руки, глянула на Арта. — Кажется, теперь красивее, — улыбнулась шире и указала на хаос глиняных обломков, ставший в жёстком луче света из окна подобием экспозиции. Арт лишь удивлённо вскинул бровь, осматривая её. — Да ну? — Хочу поцелуй. — Да ну-у, — на этот раз не сдержал искреннюю усмешку и развёл руки, подпуская ближе к себе. Она прильнула порывисто — ладонями по щекам, после обвив руками шею — целовала жадно, кусала губы, чтобы она ушла, а они ещё у него болели, чтобы, может, уже с другой целовался, а вспоминал ещё немного её. Царапнула по плечу через одежду, на что он обнял крепче за талию, прижал к себе. Задел локтем банку с кистями — та покатилась к краю стола, рассыпая кисти на пол. Сквозь бьющий запах масляных красок тихо слышались искренность порыва и сожаление. Серость послевкусия друг друга и дыма двух сигарет. Пустота предрешённости. Разговоры на перроне, когда всё уже сказали, а поезд задерживается и никак не пребудет, хотя должен был уже отбыть. — Ты ведь тоже собираешься. В путешествие. Куда на этот раз? — Ещё не решил. Думаю, брошу кубик, а то идей никаких. — Знаешь, а вот она и есть — хорошая идея. Чтобы обоих избавить от нелепых прощаний, она поцеловала спящего художника в лоб и ушла ранним утром, в тот самый час, когда снова из звёзд уже светила только Полярная.