9

— Мне кажется, или Жданов притащил сюда эту Ткачук, чтобы заставить тебя ревновать? — Коля склонился к уху подруги. Та лишь сверкнула зубами в сторону очередной фотокамеры.       Быть центром внимания непривычно и как будто не очень приятно, несмотря на шикарный образ — безупречная причёска с накладными локонами, гарнитур с топазами в цвет глаз, туфли с ортопедическими стельками, чтобы дохромать до конца вечера, и шедевр из бутика Мирославы, воплощающий в президенте Zimaletto неукротимую волну, перед которой расступаются журналисты и представители бомонда. — В таком случае, у него ничего не получится. — Не теряя улыбки, процедила сквозь зубы она, и подхватила изящным жестом (до́ма долго тренировалась) бокал белого вина с подноса. — Опоздал. — То есть? — Утащив со стола тарталетку с икрой, не отстал Зорькин. — Неужто на моей улице праздник: ты забыла его? — Его забудешь… — Тем более, что на показ господин Жданов явился сияющий, как начищенный самовар, и всем желающим раздавал улыбки и интервью. — Нет, мне просто всё равно. Не трогает, понимаешь? — Кто это вас не трогает, Екатерина Валерьевна?       Подкрался, чёрт. В компании Александра Коля чувствовал себя весьма некомфортно — понимал, что босса такого уровня не завалить, да и отдавалась мужской ревностью история с Викторией, которую в обход великолепного месье Зорьки́на успел оприходовать Великий и Ужасный. И ведь его даже не побили пачкой колготок! — Пойду тёть Лену найду, — буркнул финансовый директор и скрылся в толпе. — Вы меня не трогаете, — шепнула Катя и в тот же момент почувствовала ладонь на своей талии. Щипнув её через ткань, Воропаев руку тут же убрал.       Инфоповод сегодня был совершенно конкретный, и разбавлять краски вечера сплетней о романе госпожи президента и акционера в планы не входило. Успеется ещё, потому что такими темпами они точно на чём-то проколются… — Хотите разнообразить вечер эротическим скандалом? — Ещё немного, и на её плечо точно закапает липкий мёд с его губ. Не-воз-мож-ный. — Катенька, потерпите, мы придём домой… — «Мы»? «Домой»? — Высунулась из-за башни с шампанским Кристина в облаке ядовито-лаймовых искусственных перьев. Её сестра так и не появилась (и благодарить за это могла свою подружку-секретаршу), отчего Пушкарёвой дышалось чуть свободнее, если честно. С другой стороны, Кира была куда предсказуемее Кристины... — Та-а-ак, что это у нас тут такое интересное намечается?       Стартанули они врассыпную неожиданно дружно: Катя — к маме и другу, Александр — к Милко, за которого можно было спрятаться и быстро уболтать, отвесив комплиментов новой коллекции. А потом и про грядущую, французскую вкинуть пару слов, тем более, что с Доминик они уже успели познакомиться. — Permettez-moi de vous présenter: Alexandre Voropaïev, actionnaire de la société Zimaletto. — К своему стыду, Катя французский подзабыла за отсутствием практики, беглость пропала. — Grâce à lui que notre collaboration a pu voir le jour! — Ah oui, monsieur Voropaïev est un ancien président de ZimaLetto, si je ne me trompe pas? — Дюбуа салютовала ему бокалом. — Exactement, — акцент у Александра Юрьевича рокочуще-грубоватый, — mais j'ai cédé mon poste à Catherine, et elle s'en sort à merveille, n'est-ce pas? — Vous êtes resplendissante aujourd'hui, Catherine! — По этой живой, детской искренности, что источала хозяйка ювелирного дома, Пушкарёва успела соскучиться. — Merci. Voici notre designer, Milko Vukanović… — Катюш, ты же вроде другое платье мне показывала? — Мама мягко взяла её за руку, намекая покрутиться и покрасоваться. — В том я бы слилась с портьерами, — только переступив порог зала, Пушкарёва-младшая поняла всю глубину благодарности, с которой следовало расцеловать Воропаева: стены помещения украшали красные и золотые полотна. Это она с Юлианой не согласовывала, зная, что пиарщица организует мероприятие по высшему разряду, да и сейчас придраться было не к чему… Но чёртов «малиновый палас»! — А президент компании должен быть заметным. — Сюда, пожалуйста! — Очередной фотокорреспондент прицелился камерой. Катя выпрямилась рядом с матерью в сдержанном костюме осенних оттенков. Отец приходить отказался, что на протяжении вечера слегка кололо в области грудной клетки. Безусловно, Катя была избавлена от его ворчания и несдержанных комментариев относительно «буржуйских» развлечений, закусок и музыкального сопровождения, но сдержать их могла бы мама с Колей на подхвате. — И сюда!..

— Прошу, уделите минутку!..

— Екатерина Валерьевна, изданию «Hello!» требуется ваш комментарий!..

— Читатели «Marie Claire» жаждут узнать…

— Говорят, в прошлом сезоне сотрудничество Эвелины Хромченко и Zimaletto оказалось под ударом…

— …Юлия Савичева, Дима Билан…

— Как вы прокомментируете слухи о кризисе?..

— «Cosmopolitan», корреспондент Дарья, колонка «Мода столицы». Скажите, Екатерина Валерьевна, чьего авторства наряд сегодня на вас?..

— Почти три месяца назад в модном доме Zimaletto сменилось руководство — компанию возглавила Пушкарёва Екатерина Валерьевна, двадцать четыре года, — пробормотал в диктофон журналист от «Forbes» и ткнул устройством в Катю, — нашему изданию интересно узнать историю вашего успеха…

— А этого твоего Саши тут нет? — Снова деликатно взяла её под локоток мать, когда журналистская братия сжалилась над Катей и вернулась к поеданию закусок.       Зорькин закашлялся, подавившись канапешкой с ананасом, руками замахал, к воде потянулся, но то был отвлекающий манёвр — работу шестерёнок в его голове подруга чуяла интуитивно. И вопросы у финансового директора наклёвывались очень неудобные для неё: себе Катя запретила стыдиться того факта, что спит с мужчиной за деньги, но Коля вряд ли поймёт. А скормить ему ванильную версию событий о внезапно возникшей симпатии к Воропаеву не получится — не поверит, потому как ранее ничего хорошего о нём друг от Пушкарёвой не слышал.       Но это будет проблема завтрашней Кати.       А нынешняя двигалась на автомате, не позволяя себе отвлекаться на сторонние размышления. Подъём на сцену, улыбка направо, улыбка налево, уверенный взгляд прямо — в объектив камеры. Микрофон во вспотевшей ладони, кашель, спрятанный в кулак, и речь, которую она зубрила перед зеркалом накануне. Как стишок у доски, как ответ на экзамене, как любой совет директоров — с тем февральским ничего не сравнится, так что открытие показа для Екатерины Валерьевны теперь ничуть не страшно. Волнительно немного, но ровно на столько, чтобы один раз запнуться — пусть публика оценит охватившие президента радостные эмоции, — и снова скромно улыбнуться в камеру перед тем, как шмыгнуть за кулису.       Вьетнамские флешбэки о первом опыте на подиуме Пушкарёву накрыли уже в зрительном зале, в кресле по соседству с Юлианой. Подогнанное под индивидуальные мерки платье не давило на живот и подмышки, но заставляло держать спину прямо за счёт вшитого гибкого корсета, поэтому не было ни единой возможности пополам сложиться от испанского стыда за саму себя и засунуть голову между коленок. — Юлиан, прости, но какого чёрта? — Сначала Кате показалось, что глаза обманывают её — от нервов, но увы. — С чего ты решила, что это будет отличная идея? — Катюш, я… — Запнулась Виноградова о её колючий, не обещающий ничего хорошего взгляд. Владелец ресторана «Мармеладофф» сидел по ту сторону подиума в третьем ряду и восхищённо озирал моделей. — Мне показалось, что вы с Мишей расстались на неправильной ноте и… — А он тебя посвятил в подробности нашего расставания? — От риторичности вопроса замутило. Почему все считают себя достойными участниками Катиной личной жизни? — Пожаловался, что плохая Пушкарёва не дала ему?       Кажется, именно так сформулировал Воропаев, и спустя некоторое время Кате пришлось признать: прав, сволочь. — Я тебя очень ценю, но больше так не делай, пожалуйста. — Девушка отвернулась к подиуму, где сновали радужные форели Милко. Главное, чтобы девочки из Женсовета не подкачали — всё же ставка на них была сделана солидная. Первая Катина идея на посту, радикальная и новаторская в этом царстве сорок второго размера. — Если коллекция прОвалится… пинай сЕбя! — Выпятил грудь Вуканович. — «Пеняй на себя», — Пушкарёва была как всегда безжалостна в отношении его уровня владения великим и могучим. Обстановка за кулисами накалялась, секретарши накручивали друг друга и обмахивались глянцевыми журналами, потея в своих костюмах. — Так, девочки! Собрались, выпрямили спины и пошли на подиум, как будто выяснили новенькую сочную сплетню.       Женсовет переглянулся и захихикал. Катя приобняла Машу и Амуру: — Улыбаемся и смотрим на публику так, словно знаем все их грязные секреты.       Ей самой линейки plus-size и petite казались очевидной концепцией — сколько среднестатистических женщин, не обладающих модельными ростом и весом, Пушкарёва повидала за годы поездок на общественном транспорте! Да что уж, и на всевозможных вечеринках и презентациях, куда её таскал Жданов, именитые дамы — жёны спонсоров и потенциальные клиентки Zimaletto — обладали толстыми кошельками и не менее толстыми задницами, которые нужно было одеть во что-то приличное, соответствующее их статусу, а не в китайскую синтетику с Черкизовского. — …а вы, однако, извращенка. — Снова найдя её в толпе по окончании показа и озираясь — нет ли поблизости Кристины, сообщил Кате на ухо Воропаев, когда она наконец приняла всевозможные поздравления. — Пригласить бывшего ухажёра — это power move, Екатерина Валерьевна! — Миша пришёл с Юлианой как «плюс один», — душу гаденько грело лишь то, что его несколько раз приняли за официанта — всё же наряд кулинар подобрал не слишком удачный: классические брюки, рубашка с жилетом и галстуком-бабочкой напрашивались дополнить их аксессуаром — подносом с напитками.       Александр подал креманку с ягодным щербетом. Несмотря на отлаженную систему кондиционирования, жарко становилось — то ли от стресса, то ли от платья. А, может, от мягкого кошачьего шёпота: — Всё ещё хотите с ней дружить? — Она полезная. — Ледяной десерт освежает рецепторы — терпкая клюква, мята, сладкое манго. Ложечку Катя предлагает своему спутнику и карие глаза напротив темнеют. Этот жест ощущается интимнее секса — для них обоих. Посреди зала, на глазах у вездесущей публики, так неприлично и томительно, и хорошо, что платье длинное — не видно её сведённых бёдер. Слой макияжа скрывает вспыхнувшее лицо, за длинными локонами, рассыпавшимися по плечам, не видно мурашек. — Надо же, — сладкую капельку с уголка его рта хочется убрать самой, но Воропаев слизывает кончиком языка прежде, чем она потянется. Прежде, чем всё же выдаст их — банкетные столы привлекали всё больше оголодавших до хлеба после зрелищ гостей. — Вы наконец поняли, что значит быть главной. Что значит ваша должность и положение, поскольку той секретарши на полставки из каморки больше нет. Убили её? — Нет, она прижилась как донорская почка. — Игристое щекочет язык пузырьками, а воропаевский смех щекочет Катину шею. — Мы не разные люди, она часть меня, и было бы глупо забыть всё, что та Катя для меня сделала.       Пусть даже порой это были фантастические глупости, концентрированное позорище, сдобренное стыдом и замшелыми родительскими установками. От прошлого не сбежать, так что рациональнее было интегрировать его в настоящее и будущее, подшить к делу, внести в базу данных и на основе неё прогнозировать дальнейшие решения.       Например, конкретно это: — Миш, я рада, что у тебя всё получается с рестораном, всё-таки мы все немало сил в него вложили… И спасибо за столь щедрое предложение, но нет. Даже когда закончится мой контракт с Zimaletto, в Питер я с тобой не поеду.       Подошедший поздравить с дебютным показом Борщов поник. — У нас с тобой получалось работать — и очень даже хорошо. Кать, что поменялось? — Примерно всё? — Они не виделись почти три месяца, чёрт возьми, неужели он думал, что свою жизнь Катя поставила на «стоп» и села у окошка в ожидании принца в белом фартуке?       Совсем другой принц, куда более решительный, сексуальный и учитывающий её желания и интересы, тем временем пролез на вакантное местечко на её кухне, в спальне… в сердце. Навязчивых родителей у него не было, глазами он не хлопал в ожидании спасительницы, которая и мысли должна прочитать, и инвестора найти, и табуретку починить. Даже факт материальной помощи уже не так сильно смущал: в конце концов, сколько пар так живут — когда один зарабатывает, а второй следит за домом? Александр Юрьевич получал «зарплату мужа» и не жаловался, только завязывал цветочный фартук и резал для добытчицы бутерброды. — Ты уверена, что тебе здесь хорошо? — Миша оглядел зал в багрово-золотых тонах, ленты, шарики, живые цветы, конфетти на полу, танцующую под «Лондон — Париж» публику. — Мне казалось, подобное не для тебя? В Питере будет спокойнее, там всё медленнее, как ты любишь. — Тебе показалось. — Отставив креманку, Пушкарёва поправила причёску. — Бывает, все мы ошибаемся. Прощай, Миш, удачи в северной столице!       И ей удача нужна была, чтобы ускользнуть с вечеринки незамеченной, но увы. Сегодня всё внимание было сосредоточено на ней, как на загадочном новом президенте модного дома. Как на молодой, красивой и свободной женщине - мужские заинтересованные и женские оценивающие взгляды Катя ловила весь вечер.       На выходе из зала её накрыло тенью господина Жданова-младшего. Слишком хорошо Катя его знала, чтобы надеяться, что тот молча всё поймёт и отстанет - нет, сложный, эмоциональный разговор им ещё предстоит. По-другому с Андреем никогда не получалось. — Кат-… Простите, Екатерина Валерьевна! — Его взгляд солнечным зайчиком скакнул по её волосам, плечам, груди. Отметился на украшениях, на руках. — Не удалось вас поймать сегодня днём в офисе, здесь прятались? — Готовилась, — поправила его девушка. — Вы же знаете, как это волнительно, а у меня ещё и ассоциации не самые приятные с показами.       Не придушили Катю тогда, год назад, лишь потому, что приглашённый модный критик воспринял её вылазку на подиум как часть шоу. — Но вы справились, поздравляю. — Вкрадчивых интонаций и огоньков в глазах у Андрея было не отнять. Под корсетом цвета морской волны что-то ёкнуло на мгновение и затихло. — И я тоже, как видите, командировка вышла плодотворной! — Э-э, рада за вас… — Всё инстинктивное, первобытное в Пушкарёвой подсказывало бежать. Найти глупейшую отмазку и свалить. — Ещё какие-нибудь новости?       Кажется, не такой реакции он ожидал, но Кате было слишком лениво и устало. Ноги предвкушали массаж, голова — помывку, глаза и уши — темноту и тишину. — Отчёт по моей поездке будет у вас на столе через два дня. — Сдержанно кивнул Андрей, поняв, кто Катя не клюнула. — С Наденьк… с госпожой Ткачук мы уже о многом договорились, думаю, неплохо сработаемся.       И Пушкарёва отлично знала ту плоскость, в которой Жданов будет обрабатывать Надежду. Бизнеследи произвела исключительно приятное первое впечатление на Катю за их короткое знакомство, возможно, стоило предупредить её о природе намечающегося тесного сотрудничества. — Супер! — Скинув туфли, девушка вдела уставшие стопы в разношенные балетки. Лучше ей станет только после ванны и терапии поцелуями. И начнёт Воропаев именно с ног. — Тогда до понедельника, Андрей Палыч. — Кать, подожди! — Он прихватил её за локоть. — Я хотел… — В понедельник я послушаю о ваших хотелках, — выдернула руку она, совершенно не соскучившись по этой ждановской милой привычке, — на сегодня всё, Андрей Палыч.       Окончательное «всё» у них навсегда, даже если внутри ещё колет и саботирует дурацкое чувство ностальгии и сожаления о такой неудачной первой любви. Но их Катя проглотит, как противный, но полезный рыбий жир — после ложки этой гадости мама всегда давала ей конфетку.       Правда, теперь у Пушкарёвой-младшей в меню другие десерты, клюквенно-медовые. — …боже, у меня нет сил даже голову помыть, — рухнув на сидение автомобиля, она запустила пальцы в залаченную шевелюру. Пара накладных прядей отвалились прямо на пол салона, и энергии их убрать у неё также не было. Возможно, стоило всё же вернуться в роскошный номер, где она провела полдня, готовясь к показу, но домой хотелось безумно, чтобы у всяких экс-президентов не возникло соблазна вломиться к ней посреди ночи, чтобы повыяснять отношения.       Воропаев выкрутил руль: — Я к вашим услугам, Екатерина Валерьевна.       …в ванне, заполненной горячей водой, Катя сидит, поджав колени к груди и старается слишком громко не стонать от того, как приятно чужие руки массируют кожу головы, взбивая пышную пену, чешут, поливают водой макушку, снова разделяют спутанные прядки с помощью кондиционера. — Боже, я заплачу́ в двойном размере, только не прекращайте!       То, что Александру очень идёт стоять на коленях, она давно выяснила. Как и размазывать по ней гель для душа, с нажимом проходиться пальцами по уставшим плечам, прощупывать позвонки, следить за температурой воды. Демонстративно сверкать глазами, когда она в качестве шалости откидывает голову и оставляет мокрое пятно на его домашней футболке.       Он заворачивает Пушкарёву в пушистые полотенца — в отражении запотевшего от пара зеркала она похожа на здоровую хинкалину. На ужин у неё, однако, стакан кефира и ватрушка, сточенные в полумраке кухни, пока Воропаев вывешивает платье проветриваться на балконе.       После тяжёлого вечера курить он отказывается, хотя Катя разрешает, несмотря на своё условие. Привычно прибирается на кухне, выставляет мусорный пакет в прихожую, чтобы по дороге захватить. Время настолько позднее, что Пушкарёва готова нарушить и другое правило. — Уложите меня спать, — Катя шлёпает босыми ногами в спальню, не оборачиваясь. Ожидая, что мужчина пойдёт следом — и он идёт, по пути выключая свет в гостиной и прихватывая с журнального столика книжку. — Сказку на ночь почитать?       Когда он укладывается рядом и вчитывается в строки пера Брэдбери, она плывёт. Это как обнимать огромного кота — Воропаев негромко озвучивает реплики персонажей и авторский текст, сливающиеся в сплошное бархатное «мур-мур-мур». Накинутое одеяло Катя отпихнула в ноги — жарко, мужское тело греет. Его рука рассеянно водит по её плечу, по влажным волосам… — «А бывают дни, продолжил он, обращённые в слух, когда улавливаешь любой шум и шорох во Вселенной. Бывают дни, пригодные для дегустации, и дни, благоприятные для осязания. А некоторые — для всех органов чувств сразу. А сегодняшний день, добавил он, благоухает, как большой безымянный сад, выросший ночью за горами и наполнивший землю тёплой свежестью. В воздухе пахло дождём, но не было туч. В роще мог бы раздаться чей-то смешок, но царило молчание…»