8

— Катенька, — получив в ответ испепеляющий взгляд, Роман исправился, — то есть, Екатерина Валерьевна! А скажите своему скромному слуге: почему в офисе просто-таки прописалось некоторое, знакомое нам обоим лицо? — Александр Юрьевич всё ещё остаётся акционером, — в тон ему отозвалась Пушкарёва и швырнула на стол смятую бумажную салфетку, завершающую композицию на столе: картонные контейнеры, пластиковые приборы, пакетики перца и соли. Бывший вице-президент нагрянул в кабинет начальницы в разгар обеда. — К тому же, он участвует в кураторстве новой коллекции.       Губы, подкрашенные помадой терракотового оттенка, сняли с вилки ломтик огурца. Сегодня Пушкарёва выглядела куда лучше в своём глубоко-изумрудном брючном костюме — уже не такая бледная, зато куда более стервозная. Это Малиновский почувствовал ещё с утра, заслышав стук её каблуков в коридоре. Перед показом и советом директоров госпожа президент аккумулировала силы, скупо раздавая указания и не реагируя на праздную болтовню окружающих.       Особенно Романа Дмитриевича. Его она расценивала как пустое место, смотря сквозь. От прежней Катеньки не осталось ничего — и Романа это нервировало. Если раньше её кнопочки и рычажки казались ему понятными и очевидными, то сейчас по офису вышагивала новая модель усовершенствованной сборки, руководство к которой затерялось при транспортировке. — Раз уж вы здесь… я что-то не вижу отчётности по прессе, вы её видите? — Шумно всосала лимонад через трубочку Пушкарёва, поверх стакана придирчиво разглядывая посетителя. — Нет, потому что её здесь нет, ваши очки вас не обманывают, Екатерина Валерьевна! — Демонстративно, как солдат перед генералом, выпятил грудь маркетолог. Честь отдавать не стал — её у Р.Д. Малиновского отродясь не водилось, ну а Катенька свою давно растеряла в их совместных махинациях и отношениях со Ждановым. — Так принесите, — не поддержала его весёлый тон ио президента, — на почту пришлите, факсом отправьте. Роман Дмитрич, ей-богу, проще поменять вас с Шурой местами — я точно знаю, что она будет работать, а вы с Викторией сможете вместе красить ногти. Мне вызвать Георгия Юрьевича?       Когда-то он сетовал, что, будь Катя красавицей вдобавок к уму, какому-никакому чувству юмора и преданности, обязательно женился бы. Но сидящая перед ним женщина этот миф развенчивала: принарядившись, накрасившись, она стала хуже. Недоступнее, злее, холоднее, появилась в её взгляде какая-то противная эмоция — то ли презрение пополам с усталостью, то ли…       Её больше не хотелось поддразнивать — она не реагировала. И шуток не поддерживала, не смущалась, пряча железную улыбку за стопкой документов. Только ядом сочилась из всех щелей, прямо как Сашенька Воропаев.       Тот на собраниях вёл себя политкорректно, насколько мог, но витало в воздухе Катенькино расположение к предшественнику.       Андрюха, звоня из Риги, мрачно пыхтел в трубку и отбрехивался: «нас больше ничего не связывает», «Катя уже не привлекает меня, слишком поменялась», «Ром, заканчивай, ты можешь о чём-то другом поговорить?», но Роман друга знал, как облупленного: едва ждановская нога ступит на московскую землю, он помчится выяснять отношения с ненаглядной Пушкарёвой. Ибо как она, его игрушка, посмела выбрать себе нового хозяина, да ещё такого?       С тенью Николя они уже боролись, а вот Воропаев… Малиновский умывал руки. За Катенькой, конечно, приглядывал, но не лез, дабы не попасть в жернова её зу́бок. Технически Сашка и правда имел право находиться в офисе для решения своих акционерских вопросов. — Не нужно! — Воздел ладони Роман. — Всё будет через пару часов, медленно отложи́те топор и никто не пострадает!       На что начальница лишь закатила глаза и продолжила лопать своего тунца — розовые кубики рыбы, обваленные в кунжутных семечках, исчезали в лягушачьем рту один за другим, будя аппетит. Сам Малиновский на законный (и снова увеличенный до шестидесяти минут) перерыв не пошёл, перекусив бутербродами в баре и немного скучая по комплексному обеду на производстве. Но предпоказная запара не предполагала долгих отлучек с рабочего места — не когда по коридорам ходит этот железный канцлер. Ей-богу, шило на мыло поменяли с этими кадровыми перестановками!       Даже девчонки-секретарши притихли и на перекуры бегали редко и по одиночке после очень спокойного внушения со стороны Екатерины Валерьевны. Роман так и не выпытал у Шурочки подробности, но из конференц-зала та вернулась притихшая и грустная, а остаток дня проработала молча и без отрыва пятой точки от офисного стула.       Федька был более многословен, однако го́лоса так же не повышал, склонившись над грудой писем: — Роман Дмитрич, Катя просто… ну, поменялась сильно. Девочки не привыкли, что к ним так относятся, даже Павел Олегович сквозь пальцы смотрел на их дисциплину. — Точнее, на её отсутствие, — прислонился к красной стойке маркетолог. В холле было прохладно и тихо — Милко уехал репетировать на площадку, бармен полировал стаканы, Женсовет сидел на своих местах, только Амура отлучилась припудрить носик.       Коротков у неё на подхвате грустно вздохнул: — Понятное дело, что иначе Катьке не выжить — уважать не будут свои же! Просто девчонки надеялись, что после Александра Юрича «оттепель» настанет, а тут… вот, всё равно гайки закручивают. Сказала: всем к девяти как штык, количество перекуров сократить — нечего, мол, вредным привычкам потакать. В конце рабочего дня с каждого спрашивать будет — чем занимался, что наработал. Так-то оно, может, и хорошо, Роман Дмитрич, особенно тем, кто добросовестно работает…       Он расправил плечи, очевидно, намекая на себя любимого. — Но нам Пушкаризде нравилась больше личным помощником Андрея Палыча. А сейчас… чужая она какая-то, понимаете? Даже лишний раз не заговорит без необходимости, зато — Марья Алексевна шепнули — с Воропаевым по телефону чирикает. По делу вроде, но тем не менее. Не нравится мне это… — Мне тоже, — побарабанил Малиновский по стойке. Пахло жареным. И приторными духа́ми Амуры. — А ведь вы меня не убедили. — Сунув руки в карманы, он ухмыльнулся сверху-вниз. Пушкарёва пожала плечами, доедая последние салатные листики. Коза драная. — Во-первых, не ставила перед собой такой задачи, а во-вторых — насчёт чего? — Насчёт Сашеньки. Кристина вот тоже акционер, но появляется только на советах. — Малиновский кивнул в сторону окна, словно за ним именно в этот момент пролетала старшая из Воропаевых. Он бы не удивился, займись эта чокнутая промышленным альпинизмом. — Хотя она за тридцать сребреников Zimaletto не продавала… — Это сделали вы с Андреем Павловичем, — покивала Пушкарёва, копошась вилкой в коробочке. — …что? Господин Жданов своей рукой подписал документ о залоге имущества компании, я на мушке его не держала. Вы «продали» Zimaletto мне, против моей кандидатуры в качестве исполняющей обязанности президента не возразили, так что будьте добры оставить свои вопросы и допросы для кого-нибудь другого. У меня нет ни времени, ни желания их выслушивать.       Ей, вставшей и направившейся к мусорному ведру, Малиновский преградил путь. — Екатерина Валерьевна, на вас так отсутствие Жданова влияет? Так не волнуйтесь, скоро воссоединитесь! — Он улыбнулся. — Если, конечно, к тому времени ваша постель будет свободна. Коленька, Сашенька, тот тип, с которым мы вас видели «У Севы»…       Резкий взмах, изумрудно-зелёная вспышка — и по лицу медленно потёк соус, а половинка помидора черри кокетливо упала в «декольте» расстёгнутой на пару пуговиц пёстрой рубашки. — Маша, вызови в мой кабинет уборщицу, пожалуйста, — не сводя взгляда с него, ткнула в кнопку селектора Катенька. — И вы, Роман Дмитрич, можете… убираться. — Спасибо, — процедил Рома, снимая коробочку с головы, — за то, что следите за красотой моей шевелюры. Слышал, майонезные маски очень эффективны.       В приёмной Маша при виде него охнула и кинулась с пачкой салфеток, но Малиновский лишь отмахнулся.       Знал, конечно, что Пушкарёва — хитро сделанная сучка, ещё в июле разглядел за круглыми очками и дедовскими пиджаками намёк на это, но сам себе не поверил сперва, дал время присмотреться. И не ошибся, причём, характер Катенька показала довольно скоро: когда с невинной, почти детской улыбкой цинично подбирала рингтоны для любовниц Андрюхи. Выгораживала шефа перед Кирой, оттесняла от него Викторию, шпионку-неудачницу, с восторгом в рот заглядывала, разве что ноги не целовала.       Малиновский в том августе ушёл в законный отпуск, а спустя две недели в офисе его встретил друг в компании секретарши, чьё имя наконец выучил и неустанно повторял: «Катя, принесите», «Катя, унесите», «Катя помогите», «Катя, решите», «Катя, Катя, Катя»…       Тогда Рома думал, что втереться в доверие и выслужиться до ждановской непоколебимой надежды на неё — пушкарёвский потолок. Недооценил масштабы её сучной сущности, ибо чуть погодя зазвучало имя загадочного господина Зорькина… — Ой, Роман Дмитрич, что это с вами?! — Вскочила со своего места Шурочка. Нечасто она видела своего непосредственного начальника таким мокрым и всколоченным — мыть голову пришлось в раковине в уборной и там же застирывать пятно на рубашке. Сушилка для рук стабильно не работала, в женский туалет маркетолог не рискнул соваться, а бежать за феном в модельную гримёрку было далеко, да и работа простаивала. — Жарко у нас в офисе! Решил освежиться, — зачесав влажную чёлку назад, улыбнулся через силу он. Задела стерва таким простым, варварским жестом неожиданно глубоко. К ждановским «заткнись, Малина!», «отвали, Ромыч!», «сейчас получишь!» Роман привык, а чтобы вот так — мордой в помои… — Нам Vogue ответил? — Н-на столе у вас, — боднула головой в сторону кабинета Кривенцова, хлопая глазами. — Может, водички принести? — Нет, спасибо, я уже напился! — Ещё шире давя улыбку, Малиновский подмигнул секретарше и только после того, как дверь закрылась за его спиной, расслабил лицо, всё ещё пахнущее специями и маслом.       Он ожидал от Катеньки какой-нибудь мелочной мести или даже публичной порки, но всё, что она делала с момента вступления на должность — руководила, не выходя за рамки приличий и трудового законодательства. На этаж Малиновского вернула, хотя могла оставить в компании швей и крыс, требовала с него, как в своё время требовал Павел Олегович, ни больше, ни меньше.       Только вот старшего Жданова Роман уважал куда больше, чем Пушкарёву: работая под её началом, так и тянуло предоставить отчёт с опозданием, отвлечь её от распития утреннего кофе, влезть с шуточками на совещании, откомплиментить на грани и наблюдать, как Екатерина Валерьевна морщится и передёргивает плечами. Что угодно, лишь бы она начала напоминать старую себя.       За унижение — 1:1, Катенька.

***

— Хотел бы я при этом присутствовать! — Хохотнул Воропаев, когда Катя ему поведала о случившемся, пригласив к себе после обеда — сбежала домой на правах начальницы, поручив Марии встречать звонки расплывчатым «Екатерина Валерьевна в данный момент занята, что ей передать?» и с особенно недовольным лицом принять отчёт Малиновского.       Когда раздражение от визита маркетолога спа́ло, госпожу президента неминуемо накрыл стыд. Всё-таки самоуверенной, натуральной стервой нужно родиться, а стать Пушкарёва смогла лишь средней паршивости актрисой с графиком «с девяти до шести». Потому как Воропаев раскусил её ещё тогда, в «Бон Аппетите», после нескольких стаканов виски-колы и вовсе никаких иллюзий не осталось: Катя — местами наивная, зачастую нервозная, самая обычная женщина, которой хочется выглядеть успешной и красивой, на ручки и в отпуск. — Вас возбуждает не только своё унижение, но и чужое? — Она украла с доски кусочек морковки, за что получила по рукам. Воропаев к своим обязанностям относился серьёзно даже в мелочах — кулинарных заготовках, уборке, сексе (всем бы такую «мелочь»!), странно даже, как президентство-то провалил? — Конечно! А вас конкретно оскорбило?..       Катя стащила ещё немного моркови, чтобы схлопотать теперь по заднице — легонько так, почти любя, что внутри отозвалось возбуждением вопреки возмущению: кто тут из них в бытовом рабстве?! Почему ей хочется снова ощутить резкое, грубое прикосновение мужской ладони, так, чтобы на коже расцвёл алый отпечаток, а под тканью домашних шорт намокло, свело желанием до болезненного напряжения? И как попросить его об этом? — …что он мерит меня по себе. — Воропаев никогда не закончит с готовкой, а продукты окажутся на полу, сметённые с кухонной тумбы, если Катя сейчас продолжит его дразнить, так что, обняв себя за плечи, она отошла к окну. — Из всех перечисленных им мужчин я спала только с вами. И это всё ещё не его дело!       Солнце припекало уже не так сильно, скользя сквозь занавесочное кружево и отражаясь причудливыми узорами на стенах кухни. За окном по небольшой зелёной улочке сновали машины, где-то в офисе шушукались в её отсутствие девочки, а Малиновский печатал отчёт в компании полуголой красотки с плаката. — Хотя я, наверное, перегнула палку? — Не перегнули бы, даже если бы выкинули Малиновского из окна! — Хмыкнул Александр, скидывая овощи с доски в кастрюлю. — Широкой вы души человек, Екатерина Валерьевна, если до сих пор его не уволили. Неужто жалеете?       Жалость к Роману Пушкарёва точно не испытывала — ни сострадательную, ни снисходительно-высокомерную. Жалости он не заслуживал просто потому, что жертвой не был.       Малиновский мог унизить её перед советом акционеров, выставив махинаторшей и ждановской подстилкой. Да, подставился бы и сам, как подельник, но в конечном итоге выкрутился бы, в силу натуры. Мог сдать Кире на растерзание — Воропаевой потребовались бы серьёзные доказательства, ибо поверить в такое практически невозможно — её любимый Андрюша с кем?! — но очень удачно вещдоков остался целый пакет. Мог, в конце концов, настропалить Жданова бросить Катю и свести их отношения к необходимому рабочему минимуму.       Оскорбления внешности за глаза она бы ему простила — не впервой, ещё со школы как Пушкарёву только не обзывали. В конце концов, Роман Катю мог хоть расстрелять в её отсутствие, чем и занимался, пока она из кожи вон лезла, выбивая скидки из поставщиков, выпрашивая у банкиров отсрочки по платежам и сводя цифры.       Однако, Малиновский решил пройтись по Катиной женской несостоятельности, и это ранило сильнее любых сравнений с животными, очкасто-зубастых пантомим и прозвищ.       К тому же, он оставил письменное подкрепление своего ценного мнения, с которым ознакомились и Кира, и Маргарита Рудольфовна — мало Кате было презрительных взглядов, теперь на неё поглядывали с брезгливостью, потому что обеим она наступила на больную мозоль.       «Любовница» — могли бы, влепили бы на лоб тавро, чтоб другим неповадно было. По крайней мере, следящих за внешностью моделей это точно отпугнуло бы, а Пушкарёва хуже не стала бы — некуда ей, обезьянке с железной пастью… — …а? — Кажется, Александр что-то спросил, колдуя над плитой. — Лапшу в суп добавлять или только картошку? — Повторил он практически по слогам, растрёпанный и в дурацком фартуке (мама выбрала, естественно, на свой вкус — в аляпистый цветочек) — изображение абсурдистское донельзя. Воропаев жмурится от солнечных лучей, в цвет морковки светлеет и сыпется веснушками. Катя не сможет загородить ему солнце, даже если встанет на цыпочки. — Только картошку.       Странно, но раньше у неё никогда не спрашивали, любит ли она вообще супы с лапшой.       Пока на плите закипает бульон, Катя не представляет Андрея, прилетающего к ней по звонку, снимающего её трусы с сушилки, проверяющего остатки молока и хлеба в холодильнике. И уж тем более Жданов не вяжется с восторженными взглядами и стояком на её косички и старенький пиджачок, с трепетными прикосновениями к её коже. Последним он вообще брезговал, вырываясь из Катиных объятий, снимая её ладони со своих плеч, потому что вдруг разглядел в публике кафе кого-то из своих знакомых.       Пушкарёва понятия не имеет — есть ли у Воропаева друзья (а если есть, почему же в момент нужды не попросил помощи у них?), Зорькин что-то подозревает, но пока молчит... Сводить их на своей территории она не решалась, да и сто́ит ли? Александр здесь гость до выхода из личного финансового кризиса, как только необходимость в деньгах отпадёт, он тут же сложит полномочия домработника и любовника. Странно, но эта перспектива девушку не сильно волновала, хотя аллергическая реакция должна была выработаться на комбинацию «секс + деньги».       Вероятно, спасало крошечное, но важное различие: Воропаев насчёт своих мотивов был искренен с первого дня знакомства.       И сейчас, перемыв гору посуды (ибо за несколько дней до показа Пушкарёва вообще перестала обращать внимание на домашние дела) и заварив для неё чашечку кофе, присел на подлокотник дивана с серьёзной миной: — Каково ваше следующее указание, моя госпожа? — Прекратить меня так называть — Катя улыбнулась в чашку, чувствуя, как дурацкое смущение тычет под рёбра. Согнуться заставляет, ноги поджать — как совсем не пристало президенту Zimaletto.       Растянутая футболка и джинсовые шорты на мужчине выглядят непривычно — Александр Юрьевич Воропаев у большинства людей ассоциируется с костюмами, галстуками, идеальной укладкой, золотыми запонками и сигарами.       Александр, которого она знает, ассоциируется с гортанными стонами, пьяными без капли спиртного взглядами и пот-реб-ность-ю, что выражается крепкой хваткой рук на её талии, ковровыми ожогами на его коленях и запахом секса, пропитывающим спальню. Сейчас от Воропаева пахнет каким-то необъяснимым теплом — оно смешивается с ароматом кофе, его лосьоном после бритья и Катиным цитрусовым не-парфюмом — так, вкусно пахнущей водичкой, потому что слишком жарко для серьёзных, взрослых ароматов. И от этого тепла внутри ворочается нечто непривычное. Приятное, но непонятное — Пушкарёва до сих пор не испытывала подобного чувства… до́ма, что ли?       Воропаев встраивается в обстановку съёмной квартиры с такой лёгкостью, что страшно становится. С воплем «горшочек, не вари!» хочется выгнать его за дверь, чтобы всё вернулось как было, потому как новизна и неизвестность заставляют вспоминать: ты живёшь, Екатерина Валерьевна. Прямо сейчас ты меняешься, отряхиваясь от шелухи, растёшь, посекундно стареешь, и привычную обстановку, как песочный замок, смывает волной.       В её почти-собственной квартире сидит мужчина, которого она сама пригласила. Он занимается бытом и сексом, он интересуется её планами и, твою-то мать, хочет! быть! с ней!.. и театрально оскорбляется, когда выясняется, что новую серию той исторической мылодрамы она посмотрела без него. — Ковёр пойдём выбивать? — Кивнул Александр на свёрток, занимающий всё кресло. Пушкарёва с недоумением уставилась туда. — Какой ковёр?.. Это моё платье для показа. — С Юлианой потратили четыре часа в поисках и примерках, чтобы в итоге остановиться на малиновом платье в пол, с золотой вышивкой. Оно слегка царапало кожу, жало в подмышках и открывало на обозрение то, что Катя привыкла скрывать, но возможность наконец закончить шоппинг перевесила неудобство. В шкафу ждали своего часа такие же не особо удобные туфли, обещающие хозяйке кровавые мозоли, зато сочетающиеся по цвету с нарядом. Правда, из-под длинного подола их видно не будет — и это наиболее ярко иллюстрировало бессмысленность Катиных модных трепыханий. — А мне показалось — точь-в-точь палас в моей прихожей! — Невинно свёл брови Воропаев, на что она не купилась ни разу. — Только в блёстках… Вы же не пойдёте в этом? — А что, собственно, не так? — Если Александр одним взглядом мог определить недостатки платья, что ж провалился на своём посту главы модной компании? — Екатерина Валерьевна, с таким же успехом можете завернуться в штору или простыню. Я-то против не буду, мне вы и так хороши, — «за такие-то бабки», подумалось Екатерине Валерьевне, — но светская публика, боюсь, не поймёт.       В прошлый раз, когда он обрушился на неё со своей критикой по поводу внешнего вида, Катя полчаса прорыдала в каморке, размазывая по лицу фиолетовые тени и розовую помаду. От той восторженной дурынды уже мало что осталось — чем только бедняжку не травили: инструкциями, злыми акционерами, требующими назад свою фирму, египетской жарой, московскими холодами, неоплачиваемым ремонтом помещений, завышенными ожиданиями и парикмахерскими ножницами… — Хотелось бы увидеть костюм, в котором пойдёте вы. — Скрестила руки на груди девушка. — Разве меня там ждут? — Удивление в его голосе искреннее, несмотря на выданное ранее приглашение. — Конечно, вы же акционер. Ваши сёстры тоже приглашены, правда, я не уверена, что они успеют — за Кирины билеты отвечает Вика, а Кристина, кажется, не отвечает даже за себя… Простите. — Нет, вы правы, — отмахнулся любящий брат. — Но неужели мне будет позволено ступить на территорию компании без вашего чуткого надзора? Вдруг мне захочется, к примеру, сорвать показ, а вы будете слишком заняты собиранием сливок?       Он склонился к ней, уперевшись одной рукой в спинку дивана, а второй поправил тонкую лямку Катиной маечки. От касания горячих подушечек пальцев по позвоночнику прошла лёгкая, сладкая дрожь, а бёдра захотелось свести. Вот, что воздержание (вынужденное, ибо к сексу в эти дни Пушкарёва не была готова морально и вряд ли когда-нибудь будет) делает, нуждающегося и извивающегося под ней мужчины было мало, преступно мало! — Всё просто: если вы испортите мне вечер, я попрошу у папы армейский ремень и выпорю вас. Без прелюдий и послесловий.       Словивший её на слове Воропаев демонстративно чмокнул хозяйскую ручку и, вдруг на секунду уставившись в пустоту, словно что-то вспомнил, захлопал по карманам шорт. — Что-то случилось? Вам нужно уйти? — Катя напряглась. Привыкла к тому, что он в её полном распоряжении и появляется по первому зову как демон на перекрёстке. Но своя жизнь у него идёт, попыток найти пристойную работу Александр не оставлял — это Катя точно знала, пусть он и не спешил делиться подробностями. — Нам нужно будет уйти, но вам понравится, обещаю… Мирослава Львовна, добрый день, — улыбнувшись в трубку, растёкся сиропом Александр, не переставая наглаживать Катино плечо с лямочкой. — …и я… Да, обязательно… Не найдётся ли у вас минутка, чтобы помочь моей… подруге?

***

      Мирослава оказалась довольно молодой девушкой — не старше Кати точно! — встретившей их в дверях вычурного бутика на одной из улочек Патриарших. Костюм спокойного мятного цвета облегал её стройную фигуру, а каблуки даже на вид дорогих туфель добавляли недостающие сантиметры росту. Лисьи янтарные глаза моментально просканировали воропаевскую подругу — та на автомате сжалась, поддаваясь привычке. Или, вероятно, это отозвалась прошлая «травма» — но винить тогда стоило не консультанта в магазине, а Катино собственное дурновкусие.       Если честно, со временем и наукой Юлианы лучше не стало: девушка всё ещё понятия не имела, по каким принципам нужно сочетать те или иные предметы гардероба. Правила стиля были эфемерны, субъективны и менялись с пугающей скоростью — только Пушкарёва выучила, что сумочка должна сочетаться цветом с обувью, как тут же выяснилось, что это в новом сезоне моветон! — Это, это, это. — Ткнула Мирослава в несколько вешалок, подозвав работницу зала. — И новые поступления со склада принеси. — Мы же их ещё не… — Принеси. — Голос у хозяйки бутика вечерних платьев был звонкий и командовала она только в путь, Кате бы так, а то до сих пор на совещаниях хрипела и долбила ручкой по столу. — Сашенька, чай или кофе?..       «Этим, этим и этим» оказались платья разных цветов и фасонов. Первые два они (Мирослава и Александр) забраковали из-за длины — слишком короткое и слишком длинное, над третьим долго думали — идёт ли Кате пастельно-персиковый или всё-таки добавляет болезненной бледности? От предложения пожариться в солярии она отказалась, а потому пришлось переключиться на те самые новые поставки, пока не доступные другим покупателям. — Что за повод, если не секрет? — Поправив на гостье бретельку платья-футляра цвета лаванды, уточнила владелица бутика. — Показ новой коллекции Zimaletto. — О, вы приглашены… — Конечно, что за показ без президента компании? — Вкинул хрустящий печеньками Воропаев с диванчика, который облюбовал, прямо напротив кабинки. Мирослава удивлённо вскинула брови. — Вы? — Она оценивающе оглядела Катю с ног до головы, с трудом сопоставляя разношенные босоножки и короткие, торчащие хвостики мелированных волос с должностью главы модного дома. — Тогда снимайте! Слишком просто для президента.       Забрав ворох вещей, девушка сунула за шторку спрятавшейся виновнице торжества одну единственную вешалку.       Катя шумно выдохнула, осматривая себя в зеркале. Магия, не иначе, и Мирослава эта ведьма — за пятнадцать минут вычислила, что нужно президенту: шёлк насыщенного цвета морской волны, слегка холодящий кожу и струящийся по фигуре, визуально удлиняющий ноги, создающий выгодное обрамление для ключиц, декольте — без пошлости! — и бёдер…       И тот факт, что Александр жевать перестал, когда Пушкарёва отдёрнула шторку, послужил ещё одним голосом «за» обновку. Он справился с собой быстро, но тем не менее от Кати не укрылось восхищение в его взгляде — мимолётное, но волнительное, оно приятно пощекотало в районе солнечного сплетения.       Оставалось только подобрать аксессуары и нарастить пряди в салоне, ибо короткие кудряшки и рваная чёлка совсем не вязались с элегантным платьем. До́ма Катя регулярно вымазывала банки и тюбики с масками для волос, даже поглядывала в сторону лекарственных средств. Опыт отращивания неудачной стрижки уже был: в четвёртом классе Борька из параллельного прилепил ей жвачку прямо на затылок и размазал, отчего пришлось стричься под пажа. На улице Пушкарёва тогда появлялась исключительно в шапке (что выглядело ещё хуже — в апреле месяце-то!), в зеркало старалась не смотреть — мало ей было унижений за очки, за кривые зубы, за фееричного в своей непробиваемости папу, регулярно позорящего дочь перед сверстниками. Мама искренне пыталась помочь, втирая в Катину голову отвар из крапивы, уксус и яйца, но грустная генетическая данность не давала ни единого шанса отрастить шикарную шевелюру — только к октябрю Катя вышла из дома с более-менее приличной карешкой. И стричься зареклась.       Спустя четырнадцать лет история повторилась, спасибо Юлиане. Пушкарёва честно пыталась полюбить себя с новой причёской, но увы — и отражение её по утрам не радовало, и девочки из Женсовета при виде неё неловко улыбались, и Александр высказался как всегда прямо.       После показа, когда суета уляжется и нервы перестанут напоминать оголённые провода, нужно будет разобрать гардероб. И голову — с причёской ничего не поделаешь, только ждать, а вот мысли Катя рассортирует — и, что-то ей подсказывало, от многих придётся избавиться.       С одеждой, конечно, будет проще — Пушкарёва уже уяснила, что душа лежит к простой, монохромной цветовой гамме, чистым оттенкам без принтов. К свободным, стандартно скроенным вещам без излишеств в виде поясков, рюшек, воланов, складок, разрезов и нашивок — парочку предметов гардероба она оставит для особых случаев, но восемьдесят процентов тряпок отправится в секонд-хенд, искать лучших хозяев, чем уставшая от навязанных стандартов Катя.       Снова придётся доплатить Воропаеву за услуги стилиста — вкус у него был, а притворяться с ним не получалось: мужчина видел насквозь Катины попытки быть кем-то, кроме само́й себя. И это… льстило, раз выше всего он оценивал ту Пушкарёву Е.В., что не любит готовить, ходит в стоптанных сандалиях, нуждается в нём и сама готова поучаствовать в его судьбе — парадоксально, несмотря на прошлое.       Виноградова же виделась Кате мудрой и доброй наставницей с самой первой встречи, когда пиарщица впорхнула в тёмную, тесную каморку, стукнула рукояткой зонта по выключателю (а стоило бы Жданову по голове) и пообещала самый чёрный, грязный пиар Zimaletto, если тотчас Пушкарёвой не будет предоставлено нормальное рабочее место. Нужно было соглашаться — тут же, подхватив сумку и ворох рабочих заметок, сверкать пятками в сторону кабинета финансового директора. После Ярослава Борисовича он стоял в некотором пыльном запустении, но то было дело поправимым, а вот Катино севшее на ещё одну диоптрию зрение и стойкое отторжение к любым телячьим нежностям…       От изделий из шоколада до сих пор подташнивало, как и от репертуара Ирины Дубцовой. Любовь к Андрею Пушкарёва старательно вытравляла на горячих песках Шарм-эль-Шейха, за стойкой бара с батареей коктейлей, на улицах слякотной мартовской Москвы, на кухне ресторана, оказывая посильную помощь Мише. Но могло ли быть иначе, были ли другие способы справиться с болезненными чувствами к Жданову? И нужно ли было вообще справляться, мужественно превозмогать, драть глотку и представлять бывшего начальника в белых одеждах, если толку из этого не вышло: излечиться от Андрея она смогла, позволив себе чёрный цвет, разврат в строго отведённые для этого часы и немного мизантропии?       Её мысли за столиком на летней террасе кафе Воропаев практически читает: — Вам нужно меньше слушать Юлиану. — В смысле? — Катя оторвалась от своего Апероля.       Александр великодушно пояснил, подбираясь вилкой к её тарелке с салатом: — То, с какой радостью вы потратились на новое платье, хотя и старое было ничего так… — Вы же сами сказали, что оно похоже на ковёр! — И от своих слов не отказываюсь. Но кто я такой, чтобы указывать вам, что надевать? — Зато не чурается объедать Катю, выжимая из их соглашения максимум (и из неё — все соки). — Раньше вы не стеснялись указывать! — Боже, один раз было, — поморщился Александр как от зубной боли. — И то, могли бы меня тогда послать… Но почему-то прислушались. — Потому что вы были правы, — больше кальмару в своей тарелке, чем акционеру, призналась Катя, — и я это понимала. Андрей тоже тогда сказал, что в прежнем виде я нравлюсь ему больше, он уже успел ко мне привыкнуть. — Каков герой! — Схватился за грудь он. — Нашёл в себе мужество и привык к якобы любимой женщине. Вас ничего не смутило?.. Впрочем, вас многое в Андрюше не смущало, о чём это я.       Всё-таки придётся его выпороть — когда чехол с платьем окажется на перекладине в шкафу, а запись к парикмахеру будет сделана, Катя всё же возьмётся за ремень, пусть и не армейский. Перегнёт этого гада через колени и всыплет по первое и второе число, не забывая оглаживать пострадавшие участки кожи и делать вид, что совсем не замечает, как он пытается потереться о её ногу, унять возбуждение… — А если Юлиане так понравился тот розовый палас, пусть заберёт себе. — Вернулся к своей кесадилье с курицей Воропаев. — Придётся ушивать, у нас с ней разные фигуры. — На пляже у Пушкарёвой была возможность рассмотреть тонкую, угловатую Виноградову со всех сторон и посетовать на собственные широкие бёдра и не влезающую в большинство топиков, купальников и лифов грудь. — Так говорите, будто это проблема, — фыркнул Александр, снимая кончиком языка сметану с пальцев. — Всё с вашей фигурой прекрасно. — Э-э, спасибо, — чёртова привычка краснеть от малейшего проявления внимания и простейших комплиментов никуда не делась. Лжи в воропаевском голосе не чувствовалось, хотя казалось бы — сам бог велел умасливать работодательницу лестью, чтобы зарплату повысила или отгул дала. Впрочем, работёнка у Александра Юрьевича и так складывалась непыльная, за исключением моментов, когда эту самую пыль нужно было вычищать из углов пушкарёвской квартиры. — Подружке подари́те, — предложил он иной вариант, — Марии, например? Тропинкина, конечно, обрадуется, однако противная Внутренняя Жаба задушила Катю мгновенно: не жирный подарочек ли выйдет? Подруг она рада была угощать обедами, закупать качественный кофе для бара и приёмных, делиться мамиными сдобными гостинцами… Но платье ценой в среднюю по Москве зарплату? — Так себе идея, судя по вашему лицу, — хохотнул Воропаев и украл из Катиной тарелки кубик зажаренного баклажана. — Жениху машину купили, а подруге шмотку зажлобили? — Машина — собственность фирмы, — отбрила его Пушкарёва и ещё одно наглое посягательство вилкой на свой салат отбила. — К тому же, я вообще думала её продать.       Но Зорькин плакал в тарелку с мамиными тефтельками, и рука у Кати не поднялась.       Зато «коврик» она сдаст в магазин со спокойной душой, невзирая на возможное недовольство Юлианы, поскольку благодарность за помощь и поддержку, а также вовремя предоставленное рабочее место, не должны быть сдерживающим фактором на пути к настоящей себе.       Пушкарёва в зеркале отражалась разной — бодрой и уставшей, весёлой и грустной, разбитой и собранной, но явно не малиновой в позолоте. Да и светить бюстом приятнее было в спальне перед мужчиной с очень красивыми руками (нужно будет купить сметаны) и наглой улыбкой, а не на подиуме под софитами и объективами камер.