Глава 6. Оцепенение.

И не краснеть удушливой волной,

Слегка соприкоснувшись рукавами.

М. Цветаева

      Когда прозвенел звонок, многие, не шелохнувшись, продолжали переписывать затянутый отрывок в тетради. Надя, чувствуя себя так, словно продиралась сквозь заросли жгучей крапивы, дописывала последнее предложение.       — Вы что о себе думаете? — строго спросила Лилия Павловна, запихивая принадлежности в кожаный пенал на золотистой молнии. — Сдаём работы. У меня после вас ещё один урок, давайте скорее.       Никто из детей не отреагировал. Практически все спешно выводили скачущие по страницам буквы, стараясь успеть как можно больше, потому что текст в упражнении и правда оказался великоват. Только Бабурин на последней парте ковырялся в носу, думая, что никто не замечает, да Смирнова, отложив тетрадь, готовилась к следующему уроку.       Лилия Павловна в привычном для неё жесте поджала и без того тонкие губы, превратив их в узкий розовый шнурок, растянувшийся на лице, и окинула класс недовольным взглядом. Терпение её было на исходе.       Мельком взглянув на застывшее лицо учительницы, неподвижное настолько, что казалось, будто сзади его части скрепили булавками, Надя на последнем издыхании домучила оставшееся слово и поставила жирную точку. Устав так, словно пробежала кросс на физкультуре, она откинула ручку и пригляделась к дрожащим пальцам. Радовало одно: упражнение, наконец, было полностью выполнено.       Потихоньку подтягивались и остальные.       Вскоре, когда Лилия Павловна начала выглядеть так, будто готова была растерзать первого попавшегося ученика, на её стол посыпались тетради. Вагин, нацепив нелепую улыбочку, сдал и Надину тоже.       — Спасибо, — вкрадчиво произнесла она, как только сосед вернулся на законное место и принялся разбирать всю ту разруху, которую успел устроить.       — В должниках не останешься, — дёрнув щекой, он попытался подмигнуть, но Надя к тому моменту уже отвернулась.       Пока Лёша медленно, смакуя каждое движение, перебирал в рюкзаке учебники, весь 11 «В», словно туманное марево, что стелится по земле, вытек на коридор. Моментально в классе сделалось так тихо, как если бы он один пришёл сегодня на уроки. Только снаружи доносились звонкие голоса девчонок и басистые пацанские смешки. Не придав этому значения, Вагин продолжил рыскать по портфелю в поисках нужной тетради и, вытащив её с самого дна, прищёлкнул языком, созерцая сильно замятый угол.       — Бляха-муха, да что ж такое-то? — закусив губу, он отогнул нужную часть обратно и несколько раз продавил её пальцами, словно это могло помочь.       Со стороны раскрытой двери доносился такой визг, словно кто-то гонялся за свиньями. Лёша, ненадолго отложив своё занятие, склонился над партой в попытках разглядеть, что же происходило снаружи, но так и не увидел ничего интересного. Возле подоконника толпились школьники, подпирая стены сутулыми спинами. Младшеклассники после очередной самостоятельной возмущённо галдели, с пеной у рта доказывая друг другу, что в пятом задании ответ «-5», а не «Египет». Иногда по коридору торжественно шествовали учителя, надменно задрав подбородки. В руках они держали классные журналы, и дети провожали точёные фигуры завистливыми взглядами, потому что не могли убрать свои двойки или незаметно раскидать по клеточкам новые оценки.       Вагин, будто в плотном коконе, чувствовал себя отдельно от всей этой неразберихи, но только и мечтал о том, как бы поскорее туда окунуться.       Его родители хорошо зарабатывали, и в Москве Лёше не нужно было так изворачиваться, чтобы завести друзей. В школу он ходил не ради знаний, а как в кружок по интересам, где каждый новый день, в зависимости от настроения, мог выбрать подходящую компанию. У него, конечно, было несколько постоянных ребят, к которым в случае чего можно было вернуться, но вряд ли подобное называется настоящей дружбой: они никогда не держались один за другого и запросто могли бы оборвать все связывающие мосты. Что, собственно, и произошло, когда Вагин уехал.       В посёлке ему очень даже нравилось.       Пока что здесь было интересно, и для него, разбалованного столичного мальчика, нашлось довольно много непонятного и нового. У Лёши появились рутинные дела, последовательное выполнение которых ощущалась, как игра, где нужно собирать достижения и получать за них награду. Появились и люди, чьим вниманием он жаждал завладеть.       Взять хотя бы Маркову.       Первого сентября, когда только вошёл в кабинет, он мог бы проявить настойчивость и заставить Бабурина освободить место. Сказать по правде, последняя парта, скрытая в уютном углу, где за спинами одноклассников трудно было что-то развидеть, была для Вагина гораздо предпочтительнее, нежели та, за которую он всё-таки сел. Но если выбирать между Семёном, который и без того был гадким утёнком, а на его фоне вообще превращался в гоблина, и Надей, которая сидела, отвернувшись, пока весь класс пожирал Лёшу оценивающими взглядами, и молилась, чтобы пронесло, всё казалось очевидным. Он нравился девочкам. Абсолютно всегда нравился. Даже в глазах Смирновой он видел нечто похожее на искры одобрения, хотя она, о чём не трудно догадаться, была в классе главной змеёй, у которой на каждого был готов компромат из сплетен.       Но она снизошла до него. Или, по крайней мере, Вагину так казалось.       Что до Нади, то она в его глазах становилась всё более и более заносчивой, когда без конца задирала нос, уходила от разговоров и отвечала холодно и односложно, хотя с остальными могла поддерживать нормальную беседу. Лёша начинал понимать, почему в целом классе, где все парты были заняты и у всех были друзья, она сидела сама по себе и редко с кем-то говорила. Ребята не выносили этого скрытого высокомерия, но у него-то были свои причины, чтобы потерпеть и попытаться ещё. Пока это приносило Вагину удовольствие, он готов был на всё, лишь бы интерес не угас. Раз Маркова такая надменная и неприступная, то ему в тысячу раз любопытнее, как повернётся ситуация, если она вдруг влюбится? В него. Кому же тогда станется нос воротить да привередничать?       Лёша продолжал самозабвенно тереть угол тетради, думая о всякой всячине, когда дверь в кабинете внезапно захлопнулась.       — Чё, Алёша, не отэтывается?       Словно из ниоткуда возле доски возник Пятифанов. Голос его звучал спокойно, источая уверенность, но волчий взгляд цепко охватывал помещение, фокусируясь на новеньком так пристально, что, казалось, хватит и движения, чтобы Рома набросился.       Вскинув голову, Вагин, изображая искреннее любопытство, округлил глаза и ненадолго замер, подбирая слова. В его голове, мерно постукивая, работала циничная машина, сплетая очередную ложь, и ей не доставало ещё нескольких мгновений, чтобы закончить начатое.       — Где был?       Хулигана вопрос, очевидно, не впечатлил.       — У мамки твоей в гостях, — буркнул он и, прошаркав ближе, запрыгнул на впередистоящую парту, опасно сталкивая чужие вещи на самый край.       Лёша, хоть и был довольно высоким, всё равно уступал Пятифанову на полголовы, однако до настоящего момента не испытывал по этому поводу никаких эмоций. Он всегда считал себя достаточно уважаемым и признанным, чтобы попросту не обращать внимания. Но сейчас, когда Ромка глядел на него с высоты импровизированного пьедестала, к внушительности которого добавлялся его собственный рост, Вагину стало действительно неуютно. У них здесь джунгли, что ли?       Рома ничего не говорил, изучающе глядя на одноклассника, но в глазах его явно читалась дилемма: дать по соплям сейчас или когда закончатся уроки? Держа руки в карманах, хулиган сильнее округлил и без того крепкую спину, чтобы, подаваясь телом вперёд, ненароком не соскочить с парты. Лёша макушкой ощущал, как сильно давила на него эта животная аура, и почувствовал себя ещё более раздражённым. Неужели Пятифанов правда думает, что достаточно ему сесть напротив, и у всех тут же затрясутся поджилки?       Тишину прорезал звук рвущейся бумаги, и, опустив взгляд, Вагин увидел в руке уголок тетрадной обложки, оторванный ровнёхонько по сгибу. Перестарался.       Обиднее всего было то, что он действительно нервничал. И прекрасно понимал, что если дело когда-нибудь дойдёт до драки, то всё, что ему останется — это, плюясь тошнотворно тёплой кровью, собирать с пола зубы.       — Слушай, ты чё хочешь вообще? — порывисто спросил Лёша, ероша светлые кудри. — Уселся здесь, как барин, хули тебе от меня надо?       Пятифанов в ответ на этот взрыв тихо усмехнулся и, качнув ногами, отвернулся, уставившись в окно. Холодные серые глаза, подёрнутые дымкой меланхолии, следили за воробьями, что стайкой ютились в ветвях ближайшего дерева, и Вагин, невольно проследив за чужим взглядом, моментально вспомнил Надю. Что этих двоих так завлекало в неразумных птицах, которые целыми днями щебетали под окнами, и больных деревьях, поросших пушистыми гнёздами омелы, он и не догадывался.       — Ты что Ивановне про меня напел, Алёшка?       — А, — глаза его нервно забегали, наспех оглядывая окружение, и остановились на другом конце парты, где обнаружили сложенные стопкой дневник, тетрадь и книгу. — Так это Надя начала. Я наоборот её заткнуть хотел, а она упёрлась, говорит: «Нет, не лезь, я сама ей всё расскажу».       Объясняясь, Вагин активно заламывал пальцы, и Рома, посмотрев на него со снисходительной насмешкой во взгляде, легко произнёс:       — Пиздишь.       Если уж на то пошло, то это, конечно, было правдой, но новенький, подумав, что раз уж начал, надо заканчивать, продолжил гнуть своё. Он не знал, о чём конкретно Антонина Ивановна говорила с Пятифановым, но подозревал, что она поняла его правильно, и в воспитательной беседе фамилия «Вагин» точно не должна была прозвучать. Единственное, в чём Лёша был уверен, так это в том, что его родители, хоть и недавно переехали, стали в посёлке не последними людьми, потому что все вопросы, деловые и не очень, всегда решались с помощью звенящей монеты, а в карманах у них было столько же звона, как от церковных колоколов. Простой сельской учительнице не нужны были такие проблемы.       Значит, либо сам Пятифанов видел, как они разговаривали на коридоре, либо кто-то ему об этом рассказал. Вот и всё уравнение.       — Мне тебе клятву на крови давать? — состроив оскорблённый вид, посетовал Вагин. — Чести многовато, не?       Рома коротко пожал плечами, мол, и без этого обойдётся.       — Значит, Надька раскладку дала? — переспросил он, резким, опасным движением проводя костяшкой пальца под носом. — Смотри мне, москвич. Узнаю, что обманываешь — без банана оставлю.       — Ага, — пробубнил Лёша, поняв смысл лишь в общих чертах. — Яблоко возьму.       Ему вдруг подумалось, что выражения, которыми пользовался Пятифанов, понимал только сам Пятифанов и, возможно, его трусливый дружок без передних зубов и со странной привычкой добавлять «На!» в конце предложений.       Стоило ему закрыть рот и умолкнуть, раздумывая над тем, стоит ли сказать Ромке что-то ещё, как в класс вошёл учитель. Это был надутый, словно тыква, маленький человечек, который обладал круглым лицом с крупными чертами и на редкость шустро двигался. Одет он был в светло-серый костюм с отливом, который цветом напоминал серебряную столовую ложку, и голубую рубашку, где из-под натянутых пуговиц под нужным углом показывалась белая майка-алкоголичка. В одной руке мужчина держал кожаный портфель с медной застёжкой, а другой прижимал к груди стопку карт, которые много раз были заклеены скотчем и пожелтели от старости.       — О, голубчики, вот я вас и нашёл, — пробасил он, шевеля седыми усами. — А то уж думал, что мы сегодня без отвечающих останемся.       — Да какие отвечающие, Олег Владимирович? — голос Пятифанова мгновенно переменился, став чуть более высоким и капризным, что вязалось с образом школьника гораздо сильнее, нежели его амплуа гопника. — Третий день в школу ходим, ещё ж не выучили ничё.       — Ах ты, Пятифанов, прохвост! — сгрузив все принесённые вещи на стол, учитель географии устало похлопал себя по животу и добродушно усмехнулся. — Столько лет предмет у него веду, а он до сих пор ничего не выучил. Напросишься у меня!       — А чё я сразу? — возразил Ромка, в картинном удивлении вскидывая тёмные брови. — Вы вон новенького проверьте. В Москве-то школы, поди, ого-го!       Хулиган задорно подмигнул растерянному на вид Лёше и, соскочив с чужой парты, принялся помогать Олегу Владимировичу развешивать карты, крепя их к доске магнитами.       — Ну что ты, Ромыч, в футбол успел погонять? — спросил мужчина, выискивая что-то на дне портфеля. Голос его прозвучал по-сказочному глухо, словно учитель нырнул в недра собственной сумки и кричал оттуда ребятам. — Или всё лето так и долбали с батькой баню эту треклятую?       В маленьких населённых пунктах жизнь устроена так, что все всегда обо всём в курсе. Кто где картошку раньше посадил, кто на гулянку собрался, к кому родственники из города погостить заехали и у кого в доме ремонт намечается. Все здесь были открыты друг для друга, словно на ладони, и Вагин жутко удивлялся, что в школе ещё не обсуждали, в каких вещах его мама копалась в саду или с какими часами отец ходил на работу. Это ведь диковинка, новый повод для сплетен. Рита Алексеевна в дорогом велюровом костюме подвязывает кусты, подбитые дождём, — чем не сенсация?       — А чё б не успеть? — хулиган весело улыбнулся и сразу вдруг сделался приятным на вид человеком, искренность которого казалась куда краше злостных гримас и хищных ухмылок. — Нас с Бяшей где только не мотало.       — Сорванцы! — воскликнул Олег Владимирович и, протерев сверкающую лысину платком, расхохотался. — Весь посёлок слышал, как вы в обнимку с последней дискотеки возвращались. Всех на уши подняли! — успокоившись, добавил: — С другой стороны, молодцы. Нечего по домам затворничать, каникулы на то и даны.       Казалось, мужчина хотел сказать что-то ещё, но дверная ручка скрипнула, опустившись, и в образовавшейся щели показалась смятённая физиономия Будаева. Так, застыв телом снаружи, а головой внутри, он с опаской взглянул на занятых у доски Рому и Олега Владимировича, после чего стрельнул глазами в сторону Лёши, явно чем-то озадаченный.       — Оп, а вот и второй акробат нарисовался! — учитель хлопнул в ладоши и с подлым видом потёр их друг об друга. — Ты заходи, Игорь, мы пока не кусаемся. Ещё три с половиной минуты я тебе, как это говорится, друг, товарищ и брат!       — Олег Владимирович, — жалобно взмолился Бяша, не решаясь полностью втиснуться в кабинет. — А можете меня не вызывать сегодня?       — Ну как же? — широкие брови, поросшие длинными седыми волосками, моментально уползли куда-то в сторону лба. — Кого ж мне ещё спрашивать, если не вас? Вон, дружок твой. Тут и обширный словарный запас, и каллиграфический почерк, и художественная жилка. А какая харизма! На лице написано: будущий географ!       Пятифанов только и успел надуться, чтобы возразить, когда Олег Владимирович, вольным жестом похлопав его по спине, продолжил, щуря лицо так, что на мгновение оно утонуло в мелких морщинах.       — Давай-давай, Игорь, не стесняйся. Проходи, садись, будем из тебя Магеллана лепить.       — Та не, мож не надо? — Бяша попытался отвертеться, повиснув на ручке всем своим весом и вместе с дверью раскачиваясь вперёд и назад. — У меня сегодня спад душевных сил, нельзя к доске ходить.       — А что, оставшееся вытянет? — весело парировал мужчина и, разобравшись с картами, принялся выводить скрипучим мелом сегодняшнюю тему, а заодно и домашнее задание.       — Да кто её знает?       — Ты о чём нам, Бяха, заливаешь? — отряхнув руки, вклинился Ромка и, вяло прошагав к двери, схватил Будаева за плечи, втаскивая внутрь. При этом на его лице засияла явно натянутая улыбка, которая оказалась столь широкой, что настойчиво тянулась к ушам.       Наблюдая за всей этой комедией, Вагин, про которого, казалось, совсем позабыли, насупленно скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. В развернувшейся перед глазами сцене для него нашлось нечто по-настоящему домашнее и тёплое, отчего юноша вновь ощутил в груди болючий укол ядовитой зависти. В чужих взаимоотношениях он сам себе казался чужаком, которого никто не ждал, не звал и не хотел видеть, но в итоге вышло так, что он всё равно сидел на своём месте, а остальным только и оставалось, что прекратить обращать на него внимание. Будто он призрак. Будто нет его ни в классе, ни в школе, ни в посёлке.       А Пятифанов тем временем дождался, пока Олег Владимирович отвернётся, и, склонившись к другу, зашипел ему на ухо:       — Давай, просрёшься и перестанет. Я чё, один тут плясать буду?       Позже раздался звонок, и следующие сорок пять минут учитель географии проводил викторину. Хотя, на самом деле, времени на это осталось куда меньше, ведь первую половину урока Рома, Игорь и Лёша по очереди танцевали между картами, очерчивая указкой границы континентов, выискивая реки и наизусть, не поглядывая, называя столицы. Несмотря на то, что до этого изучал географию лишь по визам в собственных документах, Вагин всё равно умудрился вспомнить то, чего никогда не знал, и выкрутился на твёрдую четвёрку. Будаев с Пятифановым получили каждый по тройке, хотя Олег Владимирович, ударяя себя по лбу, в сердцах воскликнул, что поставил бы им «неуд».       Что ж, по крайней мере, на своё законное место Лёша возвращался в более или менее приподнятом настроении, ведь нашлось на сегодня то, в чём он оказался лучше Ромки на целый балл. Какая-никакая, а всё равно победа.       Может, хоть на это Маркова обратила внимание?

***

      После окончания уроков Надя чувствовала себя выжатой, словно лимон. Голова гудела, как сломанное радио, когда она, стоя у парты, молча сгружала вещи обратно в рюкзак. Класс наполовину опустел, за окном раздавались детские визги, а Вагин сидел рядом и заполнял дневник, переписывая домашнее задание. Как у одноклассницы, у Нади не было весомых причин не давать ему свой, поэтому теперь она просто ждала, напряжённо пристукивая пяткой. Новенький, будто издеваясь, старательно выводил каждую букву, хотя обычно писал так, что даже китайцев с их сложными иероглифами это повергло бы в шок. Чем дольше он писал, тем сильнее Наде хотелось опрокинуть стол, вцепиться в его волосы и наорать так, чтобы в ушах потом до вечера звенело.       «Какой кошмар, Надежда», — сама себе думала она, стараясь концентрироваться на глубоких вдохах и выдохах. — «Что это за мысли? Ты девушка ведь, некрасиво».       — Ты спешишь? — повернув голову, спросил Вагин.       «Очень», — Надя вспомнила Зою Степановну, её жёлтые глаза, наполненные презрением и ненавистью, и тонкую линию рта, постоянно ползущую вниз.       Вздохнула и отрицательно помотала головой.       Это ведь только её проблема, правда?       Она действительно собиралась сказать о том, что, вообще-то, получит по самое не хочу, если вовремя не вернётся домой, но слова, готовые пролиться водой, внезапно превратились в камень. Надя сглотнула их вместе со слюной, и в горле снова стало пусто, словно до этого она вовсе и не хотела открыть рот и произнести пару ласковых.       Всё, на что её хватило, — дождаться, пока Вагин закончит списывать домашнее, и выхватить дневник у него из-под носа. Без слов. Без объяснений.       Сделав это, Надя наскоро впихнула его в рюкзак, ощутив небольшое сопротивление, и догадалась, что, скорее всего, помяла какую-то тетрадь. На короткое мгновение она замерла, точно напуганная крыса, и снова подумала о Зое Степановне, которая, обнаружив изъян, разорвёт тетрадку в клочья и заставит переписывать всё с самого начала. Причём, ей не было важно, каким образом Надя разберётся, что за упражнения начертаны на ошмётках бумаги. Главное, чтобы работа была окончена до следующего дня, потому что куча дел ждала Маркову как в доме, так и во дворе.       Во всех несчастьях она мысленно обвинила Лёшу и, попрощавшись с учительницей, которая заканчивала заполнять журнал, пошла прочь из кабинета.       Всю дорогу домой по её следам, радостно виляя хвостом, семенила собака, которую в посёлке прозвали Жулькой и кормили едва ли не из каждой двери. Было тепло, яркое солнце слепило глаза, а кучерявые облака ни капли не помогали и, казалось, даже не пытались прикрыть собой пылающий диск. Надя жмурилась, почему-то душа себя мыслями, будто в этот момент лицо кривилось до неузнаваемости и выглядело ещё хуже, чем обычно. Солнечную погоду она любила, потому что солнце — это всегда про яркость, вдохновение, настрой и резкий душевный подъём, стремительный, как полёт аэроплана. В России по-настоящему солнечные дни, как думалось Наде, выпадали довольно редко. То в середине дня всё небо облаками затянет, то дождь к вечеру соберётся, то солнце искусственное, будто потолочная лампа, и совсем не согревает горячими касаниями.       Сегодня было хорошо. Так, как надо.       Единственное, что ей не нравилось, так это шагать практически на ощупь, потому что глаза, которые больше напоминали две тонкие скобочки, отказывались выполнять свою задачу. Надя не видела дальше своего носа, а дорога, где не было ни малейшего теневого островка, совсем не облегчала ей жизнь.       «Берёзки, осинки», — тонко порадируя одну из старушек, что ухаживала за саженцами, она мысленно ругалась. — «Что толку от них, если даже от солнца не спрячешься?»       Когда на горизонте замаячил деревянный дом Зои Степановны, Надя обернулась к Жульке и, присев на корточки, протянула руки. Свесив язык, собака выглядела так, словно счастливо улыбалась, а круглые бусинки её тёмных глаз на свету напоминали цвет крепкого чая. Осторожно взяв Жульку за щёки, Надя очертила их круговым движением большого пальца, стараясь удержать её голову и не дать облизать руки.       — Ну всё, всё, — на губах расцвела нежная полуулыбка. Такая чистая и искренняя, что подарить её можно только зверьку, который о большем не станет и мечтать. — Кто хорошая собака? Кто моя собака?       Жулька возбуждённо тяфкнула и, быстро развернувшись, попыталась поймать хвост зубами. Какое-то время она, точно запущенная ребёнком юла, крутилась у Надиных ног, а после, толкнув её колени собственным телом, принялась настойчиво молотить хвостом, напрашиваясь на ласку.       Была бы Надина воля, всех бездомных животных поселила бы у себя вместо Зои Степановны. Целая орава обезьян была ей куда приятнее одной лишь пожилой женщины, и если выбирать между домашним зоопарком и пенсией раз в месяц, то Надя выбрала бы первое. Правда, стоило отдать должное. Если бы выбор перед ней слегка изменили и вместо переменной «звери» поставили бы переменную «обратно в детский дом», то Зоя Степановна определённо могла гордиться победой и принимать поздравления.       — Ладно, Жулечка, — девушка выпрямилась и, заметно погрустнев, потрепала собаку за ухом. — Беги-ка ты отсюда, хорошо? Давай, девочка. Кыш!       Прогонять её было почти физически больно, но поступить по-другому Надя пока ещё не могла. Зоя Степановна, как и положено любой противной старухе, ненавидела вокруг себя всех, будь то люди или животные. И когда она принималась верещать, завидев на заборе кота и, еле переставляя ноги, бежала к нему с резиновым тапком в руке, Наде становилось до того за неё стыдно, что она не могла даже смотреть и всегда пряталась за дверью. Надеялась, что, может, кто-то другой котика защитит? Или он сам сообразит поскорее удрать и больше не возвращаться?       Практически до самой калитки Надя шла спиной вперёд, с сожалением глядя на сидевшую посреди дороги Жульку.       Не понимала она, как можно быть настолько чёрствой, чтобы, заглянув в эти просящие глаза, ответить им ударом. И даже мысли не могла допустить, что когда-то поймёт.       Зоя Степановна просто отвратительная, вот и всё. Ничто не способно изменить её сволочную натуру: ни наличие высшего образования, ни Надины внезапные приступы сочувствия, ни трудная жизнь или одинокая старость.       Со значительно упавшим настроением Надя вошла во двор и медленно побрела по тропинке. Последнее, чего ей сейчас хотелось, так это вернуться домой. Она, вероятно, была бы не против отсидеть за партой ещё несколько уроков, пусть даже в компании Вагина, пусть с изрытым тревогой сердцем. Пусть как угодно, но не здесь, не в темноте заветренных углов, запахе жира с немытой чугунной сковородки и прохудившихся половиц, проседаюших при ходьбе. Пусть хоть раз рядом с Вовой. Под защитой, в безопасности.       Хватаясь за дверную ручку, Надя уже прокручивала в голове сюжет очередного письма, которому, возможно, не суждено было увидеть свет. О некоторых вещах говорить нужно вслух, а у неё с этим, как выяснилось, огромные проблемы, так что либо на бумаге, либо вообще никак.       «Буду носить с собой табличку «отвали». Для Вагина заморочусь», — угрюмо подумала Надя и протиснулась в коридор.       На крючках как всегда висели куртки, половина из которых не имела никакого предназначения, а в углу стояла банкетка, слева от которой нашлась разбросанная в хаотичном порядке обувь. Зоя Степановна не так часто покидала дом, зато босоножек, туфель и сапогов было у неё столько, что хоть сейчас можно на подиум. Надя быстро разбулась, в бессильной злости швырнула рюкзак на пол и опустилась следом. Цепкие пальцы мгновенно принялись хватать обувь за задники и ровно выставлять по парам, во время чего лицо её брезгливо морщилось. Надя не пыталась этого скрыть. Сегодня она так сильно устала и так вымоталась от бесконечных переживаний, что попросту не могла держать себя в руках. Хотелось выплеснуть куда-то весь скопившийся негатив. А главное, ей было без разницы, как это сделать.       «Даже Жульке эти тапки вряд ли придутся по вкусу» — фыркнула Надя. — «Губа не дура, чего попало в рот не кладёт».       — Зоя Степановна, это я!       Поднявшись с пола, она прошла вглубь дома по скрипучему полу и старым коврам. Заглянула на кухню, где в раковине ждало несколько тарелок и кружек, а на деревянной доске лежали нож и хлебные крошки. Устало вздохнув, Надя стряхнула их в мусорное ведро, потому что глаза мозолило так, что пальцы выкручивало в обратную сторону, и отправилась в свою комнату, чтобы переодеться и разобрать рюкзак. По пути она прислушалась к звукам из зала, ухом прислонившись к двери, но, ничего не распознав, продолжила путь. Может, хозяйка легла спать? Или разгадывает судоку из последнего выпуска любимого журнала. Причин, по которым она могла бы не ответить на приветствие было куда больше, чем казалось на первый взгляд. Надю, впрочем, ни капли это не заботило. Она не первый день жила с Зоей Степановной в одном доме и прекрасно знала, какой скверный у неё характер и как сильно успех нового дня зависел от её настроения. Было бы куда удивительнее, услышь Надя скупое «здравствуй», брошенное ей из комнаты, точно скачущей у ног собаке.       В этом доме для Нади существовал свод чётких правил, одним из которых категорически запрещалось входить в помещение, где чаще всего обитала Зоя Степановна. По счастливому стечению обстоятельств, это был именно зал, где стоял громоздкий сервант со старой посудой, коробка-телевизор и комод, под завязку набитый всякой ерундой. Наверное, даже раскладной диван был для Зои Степановны не столь важен, как всё вышеперечисленное. Она так тряслась над этими вещами, боясь, что Надя украдёт что-то, если дать ей больше свободы, что первое время даже шла на десятки ухищрений, вроде монеты на дверной ручке, чтобы успеть вовремя среагировать.       Надя же, как пожимала плечами раньше, так пожала и сейчас.       Глупо, конечно. Какой интерес могла представлять для неё пыльная посуда, с которой нельзя было есть? Или старые вещи, пропахшие древностью, затхлостью и вековыми обоями?       Однако смириться с тем, что Зоя Степановна видела в ней либо воровку, либо прислугу, оказалось проще простого. В детском доме Наде изредка встречались дети, которых, наигравшись в счастливую семью, быстренько возвращали обратно. Глядя в эти опустошённые глаза, где читалась утрата последнего шанса, она давно для себя решила, что постарается быть послушной и стерпит всё, что угодно, лишь бы иметь возможность называть чью-то жилплощадь домом. Нельзя — значит нельзя.       Хочешь звать Надеждой — пожалуйста, несмотря даже на то, что именно от этой формы гадко становилось не только на душе, но и в теле будто бы тоже.       Хочешь книги запретить? Да сколько угодно, в конце концов в школе была библиотека.       Запомнить несколько монолитных положений — это как наизусть шпарить Конституцию. Тяжело и бесполезно, но иногда, очень редко, всё же может подсобить и вернуть под ноги обвалившуюся землю.       Итак, Надя вошла в свою комнату, прикрыла двери и сбросила рюкзак на пол. Потянулась, слегка струсив, когда позвонки повставали на место со звучными щелчками, окрашивая тишину. Переоделась в домашнюю одежду, повесив расправленную форму на спинку стула, и открыла окно. По счастливой случайности Надина комната как раз выходила на солнечную сторону, так что яркий свет заливал стены, обклеенные светлыми обоями, и выбеливал кружащуюся в воздухе пыль.       Едва успев спокойно выдохнуть, Надя тут же села за домашнюю работу, развалив на столе все тетради и книги, что были внутри портфеля. С огромным трудом заставила себя перечитать пройденный на географии параграф, потому что написан он был крайне заумно, а обилие терминов попросту не умещалось в голове. А не умещалось потому, что всё в её сознании сбоило, разрываясь от мыслей. Ни разу в жизни Надя не сталкивалась с такой проблемой, когда из-за собственных идей и представлений не могла сосредоточиться на учёбе. А теперь, пожалуйста, ей приходилось читать каждое предложение по несколько раз, чтобы понять, о чём там говорилось.       Разбирая экономику и уровень ВВП в разных странах, она постоянно отвлекалась, из раза в раз прокручивая в сознании сегодняшний день. Это была до странного абсурдная жизненная ситуация, в которой такому человеку как Надя попросту не суждено было оказаться. Ну разве с её стеснением и боязнью реально застрять между двух огней, учитывая то, что внутрь этого пожара её буквально втянул Вагин? Наде было наплевать, с кем он ссорился и чем вообще занимался, но Лёша поступил хитро, точно лис из детских сказок, и намеренно пристроился рядом с ней, когда жаловался Антонине Ивановне. Чтобы все это видели. Чтобы думали, будто они заодно.       Надя отодвинула от себя учебник и порывисто растёрла щёки руками. Бледная кожа моментально пошла пунцовыми пятнами.       И что ей теперь делать?       Задумчиво прикусив нижнюю губу, Надя сходила на кухню, стараясь не создавать лишнего шума, и налила в кружку холодной воды. В горле было сухо, а сама она чувствовала себя так, словно готова прямо здесь опуститься на пол и, забившись под стол, разрыдаться, лишь бы всё это прекратилось.       Дома по-прежнему было поразительно тихо.       «Ну и где она?»       В такой тишине Наде невольно начало казаться, будто Зоя Степановна испытывает её непонятным способом и пытается что-то вынюхать. Даже дыхание казалось невозможно громким и, возвращая кружку на место, девушка замедлилась, чтобы ненароком не бряцнуть ею по столу.       В любых мало-мальски напряжённых ситуациях Надя изначально настраивала себя на плохой исход, потому что так смириться с ним было капельку проще. Внутри дома просто расползалась тягучая тишина, а она уже придумала себе финал, где Зоя Степановна возвращается спустя час вместе с человеком из опеки, говорит, что Маркова Надежда — неуправляемый подросток, и отказывается от неё со всеми концами. Думать об этом оказалось не так уж и больно. Надя не боялась остаться без Зои Степановны, покинуть школу и уехать из посёлка. Она не хотела обратно. Не хотела возвращаться туда, где годы подряд приходилось прятать хлеб по карманам и, словно на иголках, ходить и ждать, пока на неё в очередной раз накинется другой ребёнок, чтобы отобрать одноногую куклу.       Замерев посреди крохотной кухни, Надя, неосознанно потянувшись к волосам, вспомнила свои последние часы в Москве. Кажется, зима была в самом разгаре, под окнами лежали покрытые мёрзлой коркой сугробы, ступени посыпали песком и солью, а небо, затянутое серыми облаками, отражало общую блёклость пейзажа. Местные ребята прознали тогда, что вечером директор собирался везти Маркову на вокзал, где её должна была встретить дальняя родственница, и весь день вели себя так покладисто, что даже самые строгие воспитатели немного расслабились. Дети послушно ели безвкусную жидкую манку, ничего не разбрасывали, на улице не пытались забросать друг друга снегом и не истерили, бросаясь с кулаками, когда кто-то ещё брал понравившуюся им игрушку. Надя с детства была забитым ребёнком, и над ней часто издевались как дети, так и нянечки с воспитателями. Вместо имени к ней обычно обращались «чучело» и так любили тягать за волосы, что со временем они сделались жиденькими и потеряли густоту. В Москве Надя каждый день выглядела одинаково жалко, чем раздражала абсолютно всех обитателей детского дома, и большую часть времени молчала, причём так упорно, что некоторые всерьёз думали, будто она немая. У неё в то время были красные круги под глазами, униженный, виноватый вид, тонкие ручки, покрытые синяками и разбитые острые коленки. Надя напоминала бумажную фигурку, которую легко повалить толчком, и во всех отношениях была слабой, потому что постоянно болела. В последний свой день она сидела на заправленной кровати, обнимая коричневого медведя, сшитого из неровных кусков ткани, и смотрела, как в окне кружатся снежинки. Через час нужно было ехать на вокзал, и все её скудные пожитки давно собрали, утрамбовав в дорожную сумку. Надя послушно ждала, надеясь, что Вова заедет, чтобы попрощаться, потому что щемящее чувство в груди докучало ей с самого утра и назойливо шептало, что это их последний шанс. Впереди была только неизвестность, и расстояние пугало Надю до дрожи в кончиках пальцев.       Вова к ней так и не пришёл, зато спустя несколько минут в комнату ворвалась толпа ребят постарше. Две девочки держали одеяло. Память вытолкала этот момент из Надиной памяти и вместо полноценной ситуации превратила его в несколько смазанных кадров. Сначала перед ней стояли дети с озлобленными лицами и застывшими взглядами, как у солдат, которые возвращались с боя. Было много мозолистых рук и крючковатых пальцев, а потом стало жарко, темно и больно. «Если скажешь воспетке, я тебя на другом конце страны найду». «Значит, у чучела будет дом, а мы так здесь и останемся?» «Слышал, у неё мать шалава, так что понятно, куда забирают». Всё это длилось ровно три фразы, произнесённые злыми, шипящими голосами. Затем в комнате воцарилась тишина, и Надя затёкшими руками стянула с себя толстое одеяло. Синяков на теле не осталось.       Не осталось вообще ничего, кроме наэлектризованных рыжих волос.       В оцепенении она стояла посреди кухни, вспоминая жуткие моменты своего прошлого, и отчаянно боролась с накатившей тошнотой и резкой головной болью. Надя не знала, куда деться от этой мерзостной ловушки, ведь любой намёк на неприятное чувство в животе вызывал в ней панический страх перед рвотой и болью в желудке. Глаза заслезились, и девушка снова схватила кружку, наполнив её водой и опрокинув в себя одним судорожным движением. Подавилась. Закашлялась. Стало только хуже, и ком в горле, вместо того, чтобы полностью исчезнуть, поднялся чуть выше. Надя схватилась за шею, тяжело дыша, и опустилась на пол, стараясь успокоиться.       «Не нужно себя накручивать».       «Зоя Степановна… Она просто ушла в магазин и скоро вернётся».       «Да, она вернётся. На меня же приходит пособие… Ей нужны эти деньги, она за ними вернётся».       Надя зажмурилась, и в черноте под веками заплясали круги и разноцветные полосы. На ум почему-то пришёл Вова, и она принялась вспоминать его растрёпанные рыжие волосы и точно такие же голубые глаза, как у неё самой. У него всегда была добрая улыбка и честный, открытый взгляд. Он был сильным, защищал её, когда мог это сделать, и постоянно звал Надюшей, что ощущалось как летний вечер, как поход на речку и плескания в прохладной воде, как розовый закат и весёлые птичьи трели. Надя давно его не видела. Только иногда слышала огрубелый голос в телефонной трубке, который по-прежнему обращался к ней нежным, знакомым прозвищем. Что, если Вова изменился? Что, если тоже начал думать о ней, как и все те дети?       «Вова знает, что я ни в чём не виновата».       «Он со мной, даже когда не рядом. И мы встретимся обязательно, просто нужно подождать».       «Ему не должно быть за меня стыдно».       Надя сидела на полу, держа в руках холодную кружку, где по-прежнему плескались остатки воды, которую она больше не хотела пить. Было холодно и неудобно, словно мягкая ткань домашней одежды превратилась в колючую шерсть, что раздражала кожу.       За последнее время это был первый настоящий ужас, который объял её с головы до ног так крепко, что перехватывало дыхание.       И теперь он нехотя пятился назад, словно струхнув перед Вовой, чей светлый образ медленно, но верно отвоёвывал Надино внимание и перетягивал на себя.       Когда она снова смогла встать и в очередной раз вымыть за собой кружку, день постепенно клонился к вечеру, а на настенных часах, если Надя правильно разглядела, была половина пятого. Солнечные лучи по-прежнему бились в окна, дырявя лёгкие занавески, и заливали кухню, отчего она казалась более уютной, чем была на самом деле. Зоя Степановна к этому моменту так и не объявилась, поэтому, пораскинув мозгами, Надя всё же приняла тот факт, что её, по всей видимости, не было дома. Иначе, заслышав шум с кухни, эта скандальная особа не упустила бы шанса прийти и подлить в огонь несколько литров самого жирного масла, что есть.       Дрожь в пальцах никуда не делась, но Надя постаралась с нею совладать и вышла на улицу, чтобы прибрать во дворе и не получить от Зои Степановны лишних замечаний. Сегодняшний вечер ей хотелось прожить в спокойной обстановке и, закрывшись с этой женщиной по разным помещениям, сделать вид, что они никогда не были знакомы. По крайней мере, пока следующее утро не застучит в двери лёгким порывом свежего ветра.       Следующий час Надя провела, с головой окунувшись в свои рутинные обязанности. Она мела дорожку, собирала листья и яблоки, просматривала за птицами и проверяла подвязанный в сарае чеснок. Череда привычных действий заставила её почувствовать себя капельку лучше. Она согрелась и смогла, наконец, нормально двигать одервенелыми пальцами, которые какое-то время назад казались столь обессиленными, что с трудом удерживали кружку.       Надя как раз собиралась полить растения, наполнив лейку водой из бочки, когда услышыла, как позади дома скрипнула калитка. Наверняка это была Зоя Степановна, потому что никого другого девушка не ждала, так что она продолжила тащить тяжёлую лейку к ближайшей зелёной грядке.       — О, здоров.       Раздавшийся за спиной голос почему-то оказался не женским, а его звучание вновь заставило Надю ощутить дрожащее копошение чего-то тревожного в груди.       Она резко развернулась, словно её вдруг уличили за чем-то нехорошим, и едва не выронила лейку.       — Привет, — сдавленно пискнула и тут же продолжила тараторить: — Зои Степановны нет дома. Я не знаю, куда она пошла. И когда вернётся, тоже не знаю.       «Нужно что-то передать?» — мозг лихорадочно прокручивал варианты. — «Или отдать? Мне вообще нужно об этом спрашивать?»       Надя была бы рада решить, что Пятифанов, который стоял на их участке, заткнув за ухо сигарету, на самом деле привиделся ей в остаточном порыве паники, но увы…       — Да хуй с ней, чё ты нервничаешь? — сказал он и, шмыгнув носом, подошёл ближе. Кивнул на лейку, на ручке которой Надя так сильно сжимала пальцы, что те побелели. — Помочь?       — Спасибо. Я…сама потом сделаю.       Ей нужно было чем-то занять руки, потому что единственное, что пришло в голову насчёт странного визита, так это ситуация с Вагиным, произошедшая утром. Наверняка Рома узнал, кто именно пожаловался на него Антонине Ивановне и почему практически целый урок он провёл в её кабинете. И, конечно, до него донесли и тот факт, что Надя в этот печально известный момент стояла рядом, а если не попыталась возразить, значит, принимала участие.       Ей хотелось оправдаться, чтобы хоть как-то облегчить себе жизнь. Она ведь действительно не была ни в чём виновата, да и её, к слову, пока ещё никто не обвинял. Рома насчёт этой ерунды даже не заикнулся, хотя, если она правильно понимала его характер, не стал бы ходить вокруг да около и выжидать удачной минуты. Но Надя уже чувствовала себя так, словно сидела на острых гвоздях и должна была хоть что-то сказать, дабы защитить собственное имя.       Но она не могла! Она не могла выдавить из себя ни звука, молча глядя на Пятифанова с таким видом, словно ждала от него броска.       «Смирись, Надежда, ты так навсегда и останешься немым чучелом с тремя волосинками».       — Я чё пришёл-то, — пожав плечами в ответ на отказ от помощи, начал Рома. — Мы с пацанами на плиты собираемся. Будем решать, чего с москвичом делать. Хошь с нами пойти?       Помимо способностей в спорте, у Пятифанова была ещё одна: загонять Надю в тупик одним лишь предложением. Это казалось ей странным, потому что все три года, что провела в посёлке, они вдвоём старательно друг друга избегали, никогда не глядя в глаза и даже не стоя в одной очереди. Надя боялась нарваться на неприятности, а Рома, очевидно, не считал нужным связываться с занудой. Да и в очередях он, кстати, никогда не был ею замечен. Проще ведь отжать что-то у младшеклассников или тайком стащить с прилавка, пока буфетчица отвлеклась, чем тратить целую перемену на бессмысленное ожидание.       — А я вам зачем? — сипло спросила Надя, прочищая горло.       Она не горела желанием идти куда-либо в компании мальчиков, но не имела в себе достаточно смелости, чтобы ответить такому, как Ромка, «нет». Переживала, что это повлечёт за собой цепочку последствий, с которыми она не сможет справиться.       — Тебя ж он тоже морозит, — усмехнувшись, ответил Пятифанов. — И не мэкай мне, я видел.       «Он понимает», — первым ударило в голову.       «Он наблюдал за мной», — вторым.       Надю окатило волной стыда, и она отвела взгляд, уставившись на траву, что колыхалась под ногами. Уши слегка заалели. На уроках Надя не кусала карандаши и ручки, не грызла ногти и не проводила в носу раскопки, так что стесняться ей, в общем-то, было нечего. Она подавала признаки жизни только в моменты, когда Лёша дёргал её по различным пустякам, а в остальное время либо смотрела в окно, пропуская речи учителей мимо ушей, либо делала конспекты.       Под вечер ветер стал немного прохладнее, где-то вдали надрывалась собака, громко облаивая кого-то неизвестного, а в листьях раскидистой яблони сидели воробьи, топорща короткие пёрышки. Надя не знала, что ей ответить, и молча ждала, пока Роме это наскучит и он, плюнув, развернётся и уйдёт. Но, упрямо глядя под ноги, она всё ещё видела его кроссовки, уверенно вдавливающие землю.       — Ну так чё? — качнувшись, нетерпеливо напомнил Пятифанов.       — Меня…вряд ли пустят, — помявшись, пробубнила Надя. — Ещё работы много, и Зоя Степановна…       — Да забей ты на неё, — прервал Ромка, звучно фыркнув. — Погнали с нами, сама сделай, не развалится.       Девушка осталась стоять, разрываемая сомнениями. Она понимала, что лучше бы хулигану поскорее отсюда убраться, потому что Зоя Степановна страх, как сильно его не любила, и кто знает, что она сделает, если застанет его на своей территории? Но в то же время у Нади не получалось сказать об этом вслух, пускай она и открывала рот, чтобы попытаться. Из горла каждый раз выходил один лишь хрип, который в общей кокофонии звуков казался не громче ветра.       «Мне нужно поскорее его спровадить. Это будет правильно», — думала Надя, цепляя взглядом муравья, который упорно пробирался между спутавшимися травинками. — «Она же мне весь мозг выест, если узнает».       Но для принятия верного решения оказалось слишком поздно.       — На кого это ей надо «забить», Пятифанов?       За спиной раздался скрипящий старческий голос, и Надя, моментально на него среагировав, вскинула голову.       На чистой тропинке, которую она совсем недавно подмела, возвышалась грузная фигура Зои Степановны, которая держала в обеих руках по сумке и отчего-то напоминала слона, стоящего на задних ногах.       Надины губы едва шевельнулись в тихом приветствии, словно Зоя Степановна была экзекутором, и одного её слова было бы достаточно, чтобы рыженькая голова покатилась по городской площади.       — Здрасте, Зой Степанна, — Ромка, тоже оглянувшись, быстро спрятал торчавшую с видного места сигарету и широко улыбнулся, демонстрируя хищные клыки, которыми мог бы разорвать ей шею. — Да это Надька за погоду переживает. Отпустите её со мной на пару часиков? До темноты обещаю вернуть.       У Нади в груди, стоило ей услышать эти слова, будто оборвался последний трос, и груз, который на нём держался, полетел вниз, прихлопнув сердце. Она заметила, каким презрительным взглядом одарила её Зоя Степановна, и попыталась мотнуть головой, отказываясь от чужого предложения. Она видела, как женщина гневно раздула ноздри и выпятила грудь, словно вот-вот собиралась обрушить на них с Ромкой шквал оскорблений и ругани. Видела, как её обвисшие щёки дёрнулись от резкого выдоха, а толстые пальцы сильнее сжали ручки клетчатой сумки. Злые глаза впились в Надино испуганное лицо, как если бы мечтали раздавить его, словно ягоду.       Картинка её мира задрожала, и Надя готова была разбить себе голову о ближайший камень, лишь бы всё это закончилось.       Но спустя долгие минуты молчания Зоя Степановна неожиданно выдала сквозь стиснутые зубы:       — Пусть валит.       И скрылась в доме.

***

      На прощание она получила только короткое обещание, что они ещё поговорят, брошенное ненавидящим тоном, и теперь, переодевшись, брела по лесной тропе бок о бок с Пятифановым.       — Видишь вот, а ты стремалась, — первое, что он сказал ей с тех пор, как они покинули двор и сошли с наиболее используемых дорог.       — Она убьёт меня, — безрадостно ответила Надя, не зная, кого и в какой степени ей стоило опасаться больше всего. — Ты разве не видел, как она смотрела?       Лес вокруг погряз в тягучей тишине, хотя обычно внутри него кипела жизнь, когда по деревьям скакали белки, среди упавшей хвои копошились насекомые и меж ветвями сосен летали птицы. Надя нашла это вполне неплохим местом, если вдруг её собирались забить здесь до смерти.       — Да харэ уже, ничё тебе не будет.       Девушке его голос показался раздражённым, и она послушно замолкла, не желая лишний раз лезть на рожон.       Всю дорогу Ромка дымил той самой сигаретой, которую спрятал подальше от пристального внимания Зои Степановны, и рассказывал, что Бяша и Антон уже должны ждать их на месте. Надю это немного успокоило. Во-первых, потому что она, наконец, узнала, с какими «пацанами» Пятифанов собирался на плиты. Во-вторых, присутствие там Антона придало ей немного уверенности. По крайней мере, Надя искренне верила в его доброе сердце и чувство справедливости и надеялась, что в присутствии Петрова никто не закопает её под ближайшей елью.       «Плитами» у них в посёлке называлась высушенная солнцем поляна недалеко от речки, где, казалось, с самого зарождения времён лежали, наваленные друг на друга, тяжёлые бетонные пласты, столбы, из которых торчала арматура, и крошка цемента, которой будто приправили блюдо. Все жители об этом знали, но детей туда пускали с огромной неохотой, потому что однажды один мальчик проткнул себе ногу, упав на железный штырь, и долгое время провёл в городской больнице, потому что местная медицина не могла ему помочь и грозила ампутацией. В итоге мальчик сделался мужчиной, ногу давно вылечил, а сам уехал из посёлка и обзавёлся собственной семьёй, но его история, застряв во времени, по-прежнему жила среди обломков этой старой стройки.       Когда Рома привёл её к друзьям, под верхушками деревьев были уже потёмки. Пахло огнём, и Надя увидела дымящийся костёр, рядом с которым на коленях сидел Бяша и, почёсывая щёки, ворошил обугленные ветки длинной палкой. Антон сидел на серой плите, разукрашенной яркими граффити, и расслабленно болтал ногами. Оба они тихонько о чём-то говорили.       — Ну чё вы? — вместо того, чтобы поздороваться, произнёс Ромка и, хлопнув Бяшу по спине, уселся с ним рядом.       Едва он отошёл от неё, как Надя тут же почувствовала себя брошенной, одинокой и совершенно не к месту. Пускай Пятифанов и не был ей другом, пускай и не обязан был следить за её благополучием, но это он позвал Надю с собой, он выступил инициатором назревающей ссоры с Зоей Степановной и он мог хотя бы осветить тот факт, что они пришли сюда вдвоём.       Но хулиган увлёкся беседой с Бяшей, и только Антон мягко улыбнулся ей, дружелюбно сказав «привет».       Надя неловко застыла на месте, понятия не имея, где спрятать руки, так что в итоге сцепила их за спиной и принялась взволнованно покачиваться на пятках.       — Как дела? — спросил её Петров, щурясь при взгляде на жёлто-рыжие языки пламени.       — Хорошо, — ответила ему Надя, осторожно оглядываясь по сторонам, словно это было запрещено. — А твои?       — Тоже. Как русский сегодня написала?       Таким образом между ними завязался напринуждённый диалог, по ходу которого Антон помог ей забраться на плиту рядом с собой, и Надя сидела, точно так же покачивая ногами. Антон был титанически спокоен, когда говорил об успехах в рисовании и о любимых книгах, так что девушке не приходилось долго думать и сомневаться. Сначала она попробовала поделиться с ним впечатлением о недавно прочитанной классике и для самой себя обнаружила приятное волнение в груди, когда поняла, что Петров внимательно слушал и, как оказалось, тоже её читал.       — Мне только концовка не очень понравилась, — сказал он, подоткнув очки ближе к переносице. — А фильм смотрела?       — Не-а. Диска нет.       — Хочешь, могу одолжить? Я всё равно несколько раз уже видел.       Надя замялась.       — Как-то неудобно, — пожав плечами, пролепетала она.       — Да ничего, — Антон снова улыбнулся. — Давай я его завтра в школу возьму, а ты заберёшь?       Теперь ей показалось, что отказываться было бы совсем не вежливо.       — Посмотрю и сразу отдам.       — Не спеши, — успокоил Петров, время от времени поглядывая на мальчишек. — Мне он всё равно пока не нужен. Там папа ещё пару фильмов записал. «Бешеные псы» здоровский, мы с ребятами несколько раз у меня смотрели.       Надя поблагодарила, и они ненадолго замолчали, потеряв связывающую нить, а после Антон снова взял на себя ответственность и спросил:       — Как тебе с новеньким сидеть?       Рома и Бяша заинтересованно обернулись. Под их взглядами девушке сделалось неуютно, и вместо полноценного ответа, который собиралась дать Петрову, она снова принялась мямлить.       — Ну…не прям «вау», конечно…       Она заламывала пальцы, с опущенной головой наблюдая за тем, как кожа на них краснела и натягивалась. Вообще-то, разве они не пришли сюда, чтобы обсуждать Вагина? Тогда почему разговор о нём внезапно нарушил хрупкое спокойствие, которое едва успело установиться в чужой для Нади компании.       — О, слышь! — воскликнул вдруг Бяша, чем перепугал, по ощущениям, абсолютно каждого. — А чё он классухе про Ромыча пиздел?       Надя прекратила дёргаться и встретилась с Ромой глазами. Костёр отбрасывал на его лицо волнистые тени, но взгляд был твёрдым, а сам Пятифанов походил на застывшую скалу, которой трижды наплевать на все гадости, что говорят о ней чужие люди. Он дёрнул подбородком, будто подначивая, и Надя сдалась, решив, что хуже от этого не будет.       — Он сказал, что это ты с ним тогда поругался, — тихо поделилась она, прикусывая щёку. — Не прямым текстом, понятное дело, но такими очевидными намёками, что Антонина Ивановна сама додумала.       — Педик, на! — злостно выкрикнул Бяша, и Наде подумалось, что он мог бы наброситься на Вагина прямо сейчас, если бы тот оказался рядом.       — Я с ним базарил сегодня, когда вернулся, — Ромка дёрнул щекой и подкинул в костёр ещё деревяшек. Чтобы мошки не летели — это Наде Антон объяснил.       — Что нового узнал? — спросил Петров, которого вся эта ситуация волновала не так сильно, как остальных. Вообще, если подумать, касалась она только Пятифанова, Нади и самого Вагина, а все остальные так, слушатели да очевидцы.       — Язык у него длинный, вот чё, — хулиган нахмурился, вспоминая. — Я у него в лоб спросил, с хуя ли так-то, а он мне про Надьку варганить начал. Типа это она настучала, а еблоид этот наоборот героя подрубить хотел, но чё-т не вышло.       Надино лицо застыло в каменной маске и по ощущениям сделалось бледнее снега. Каким образом Вагин вообще додумался всё так вывернуть? Побоялся сам отвечать за свои слова? Решил за что-то ей отомстить?       — Да ну? — Антон удивлённо вскинул брови, а потом рассмеялся, откинувшись на руки. — Дурак он, значит, неразумный. Если бы дольше с нами учился, то узнал бы, что Надя наедине с учителями вообще не говорит, не то, что жалуется.       — Так-то по факту, на, — согласился Бяша.       Вдвоём с Петровым они залились звучным хохотом, пока Ромка снова заглянул в Надины светлые глаза, трепещущие перед его грозным видом, и в очередной раз подмигнул ей, показывая хитрый блеск серой радужки.       — А я о чём? — подхватил он, лукаво ухмыляясь. — И мысли не возникло.       В общем веселье, когда никто на неё не смотрел, Надя позволила себе единожды ему улыбнуться.       «Я всю себя извела этими переживаниями. А он на меня даже не думал», — легко, словно бриз, неслось по венам и артериям прямо к колотящемуся сердцу.       Она чувствовала себя практически освобождённой и, наблюдая за чужим счастьем, ласкала пальцами поросшие мягким, пушистым мхом глубокие трещины в бетоне.       А потом, когда пришла пора расходиться, она от самого Пятифанова узнала, что на самом деле Антонина Ивановна не морозила его в кабинете целый урок. Её занудные наставления заняли минут пять от силы, а после Ромка просто не захотел возвращаться обратно в класс, чтобы не схлопотать очередную двойку за самостоятельную работу и в принципе ею не заниматься. Весь урок русского, что Надя корила себя за бездействие, он отсиживался в туалете, размеренно скуривая одну сигарету за другой.       Тропинка в лесу была слишком узкой, чтобы по ней без труда прошли четверо, поэтому на протяжении всего пути они то и дело толкались, а мальчики в шутку отвешивали друг другу тумаки, потому что не могли определиться, кто из них будет месить бездорожье на самой обочине.       Несколько раз Бяша толкал Рому так сильно, что, впечатываясь в Надино острое плечо, он, словно фигурки домино, сталкивал с дороги и её, и Антона.       И у Нади каждый раз перехватывало дыхание, когда Пятифанов налетал на неё крепкой спиной и, сразу же бросая небрежные слова извинений, принимался ворчать на Игоря.       — Бля, Бяша, баран! Хорош уже, а?       Прощание их было лёгким и воздушным, словно крылья первой ласточки и полёт в синеве небес.       Надю довели до самой калитки. Одинокий дом Зои Степановны стоял на участке, подозрительно разглядывая её рыжим глазом-окном, где за занавесками в комнате горел тёплый свет. Распрощались. С Антоном и Бяшей стукнулись сжатыми кулаками, улыбаясь друг другу и заканчивая всё то, что было сегодня. С Ромой опять серьёзно и по-взрослому пожали друг другу руки и, касаясь его шершавой от мозолей ладони, Надя услышала вкрадчивый шёпот:       — На Зойку свою хуй забей, лады?       Она вопросительно взглянула в ответ, но на словах всё было так просто, что по итогу не удержалась от несмелого кивка.       Напоследок помахав всем маленькой ладошкой, Надя скрылась в темноте двора, утопая в ней с ног до макушки. Вскоре светлое пятнышко её худого силуэта исчезло, и мальчишки ушли, продолжая негромко переговариваться.       Забыли даже, что с Вагиным так ничего и не решили.

***

      — Ах ты, шалава малолетняя!       Зоя Степановна поджидала её на кухне, перекинув через плечо вонючее старое полотенце.       — Гулянок мне твоих, гадина, не хватало! — взревела она, ударяя клеёнку на столе раскрытой ладонью.       Надя вся сжалась, даже не пытаясь противостоять жёстким словам, которые бились в её тело, словно град. Ей не хотелось оправдываться. Впервые в жизни в душе теплилось приятное волнение, которое напоминало ей послевкусие от сладкой ягоды, растаявшей во рту. Впервые она провела вечер в кругу сверстников, которые если и смеялись, то не над ней, а вместе. И Надя была бы лгуньей, сказав, что ей не пришлось это по вкусу.       — А коли принесёшь ты мне в подоле, что я буду делать? Что обо мне подумают?! Отвечай, скотина такая! Прошмандовка!       Зоя Степановна истерила, топая тяжёлыми ногами. Полотенце соскользнуло с плеча и упало на пол.       Надя проводила его глазами, молясь, чтобы всё это поскорее кончилось.       — Тварь! Шалава! Прямо как мать твоя! Яблоко от яблони! Тоже по мужикам захотелось? И долго же ты, Надежда, ноги там раздвигала. Хоть на что-то, значит, годишься.       В глазах у Нади плескался океан, а теперь он стремился поскорее покинуть впадины и вытечь на лицо солёными слезами.       Зоя Степановна, не сдерживая своего гнева, стремительно приблизилась и, обдав девушку зловонным дыханием, подняла руку и отвесила ей сильную пощёчину. Надина голова порывисто дёрнулась. На щеке заалел горящий след от чужой ладони, а звук эхом звучал в ушах.       Женщина больно толкнула её в грудь, и Надя, оступившись, едва не упала.       Но объятая яростью старуха размахивалась снова и снова.       — Так и убила бы, — приговаривала она, брызгая слюной. — А я всегда говорила, что тебя нужно в утиль пустить. Тварина. Я тебя по всем врачам протащу, чтоб знали, какая грязь с честными людьми в одном посёлке живёт.       Надя облизнула припухшие губы и вместе со жгучей болью ощутила на языке привкус металла. По подбородку текла тонкая алая струйка и через шею капала на воротник.       Зоя Степановна искромсала её в мясо и лишь спустя двадцать минут остановилась, брезгливо вытерев руки. Последним, что Надя услышала, задыхаясь от рыданий, был хлопок двери.