Глава 7. Знамение.

Что-то цепью за мной волочится,

Скоро громом начнет греметь.

М. Цветаева

      Две недели спустя ранка на губе практически исчезла. Надя сидела в столовой и ковыряла вилкой бледное пюре, не в силах заставить себя проглотить даже самую малость. Нетронутая рыбная котлета с морковью одиноко лежала, ототдвинутая на самый край тарелки, а стакан с приторно-сладким чаем оказался наполовину пуст.       Пару минут назад прозвенел звонок, но школьники продолжали звенеть посудой, бросаться хлебом и орать матом так громко, что даже круглые поварихи высовывались из своего окошка, чтобы сделать им замечание.       Наде было всё равно. Хотя она по-прежнему считала Зою Степановну вкрай освиневшей, настроение у девочки было почти что чудесным. Пару дней назад от Вовы пришло письмо, а вчера вечером, незаметно подобрав за Степановной упавшую монетку, она бегала к местной телефонной будке, чтобы ему позвонить. За пару минут мало чего можно узнать о человеке, которого не видишь месяцами, так что отведённое ей время Надя, словно весенняя птичка, щебетала сама себе в радость. Звать его по имени и знать, что обращалась тогда не в пустоту, к фантазиям, а к человеку на другом конце провода, который слышал её голос и порой глухо угукал в трубку, — вот, что было для неё счастьем. Вова, как всегда, пообещал скоро приехать, и, услышав эти его слова, Надя почти не разозлилась, несмотря даже на то, что он не в первый раз кормил её обещаниями. Она могла быть сколько угодно честна с ним и искренна, но никто не смог бы ответить, насколько правдивыми были при этом все его письма и что действительно подразумевалось под каждым «потихоньку». Без надежды не осталось бы Надежды, так что вера её была слепой, но крепкой.       Окончательно убедившись, что не собирается больше есть, Надя выпустила вилку из пальцев, и та звонко бряцнула по тарелке. Выползти из-за стола получилось с трудом, потому что сзади её крепко подпёр какой-то младшеклассник, но, повозившись, Надя всё же смогла по частям освободиться, одну за другой просунув ноги между деревянными ножками стульев.       Выйдя из столовой, она как-то сразу почувствовала облегчение. Пустой школьный коридор и шум из-за закрытых дверей кабинетов странно сочетались в Надиной голове. Будто так не бывает. Будто за каждым слоем дерева открыт новый мир и выбрать можно любой, а не только тот, в котором ты обречён пахать на заводе и получать зарплату мешками с луком.       Думая обо всём и ни о чём одновременно, Надя дотащила себя до лестницы и ступила на первую ступень, оставляя на окрашенной части след пыльной подошвы. Иногда она мечтала уехать, иногда — остаться. Находясь внутри этих каменных стен Надя чувствовала на плечах груз странной ответственности: за себя, за класс. И не сказать, что ей это нравилось. Каждое утро, не успев проснуться, она уже ждала вечера, когда после ужина засядет на часик, погрузившись в книгу. Но стоило ей вспомнить о том, что вместе с раздражающе долгими школьными днями уходила и жизнь, как сердце сдавливало от тоски по чему-то несбыточному. Закат сменялся ночью, ночь — рассветом. Она становилась всё старше и старше с каждым звонком, с каждой переменой. И школьная жизнь со своими заботами и тревогами была ей привычна, как никак, одиннадцать лет положила на одну и ту же систему. А дальше… Что будет с ней через год? Что станет с жизнью, если следующей осенью Надя здесь уже не появится?       «Когда», — поправила себя девочка, неосознанно мотнув головой. Словно сама мысль о том, чтобы задержаться в посёлке, была ей отвратительна.       По пути в кабинет ей встретилась Антонина Ивановна, окликнувшая гулким голосом с другого конца коридора. Её каблуки забавно шлёпали об пол, когда она прибавила ходу, чтобы полубегом полушагом добраться до Нади поскорее. Девочку это насторожило. Все школьники знали, что учитель никогда не ищет ребёнка, чтобы сказать, какой он молодец. Таким обычно кормили родителей.       — Здравствуйте, — с намёком на вопрос произнесла Надя, когда они с классной оказались друг напротив друга.       — Добрый день, Надюша, — Антонина Ивановна улыбнулась ей так же, как и всем остальным. Похоже, для работы у неё был припасён особый набор выражений лиц, среди которых редко объявлялись новинки. — Ты скажи Лёше, чтобы зашёл потом ко мне в учительскую, а то я его всё никак выловить не могу. Хорошо?       — Ладно, скажу.       Ей было глубоко наплевать, зачем классной понадобился Вагин, но Антонина Ивановна всё равно принялась объяснять:       — Ой, столько ещё документов надо разбирать, ты не представляешь! Так муторно с этими скакунами. Из школы в школу бегают, а мне потом над отчётностью ночами сиди!       Надя угукнула в ответ, потому что, честно сказать, понятия не имела, как реагировать, когда взрослые люди вдруг начинали плакаться ей о чём-либо из жизни. Она не умела общаться с ними так же развязно, как делал это, к примеру, Пятифанов, потому что никогда не чувствовала, что может встать на одну ступень с человеком на тридцать лет старше.       — Ты мне лучше вот что скажи, — продолжала Антонина Ивановна. — Как там его ребята наши восприняли?       — Нормально восприняли, — Надя могла только мысленно разводить руками. Откуда ей было знать, что творится в головах у остальных?       — Так, Надя, — классная скривила рот и махнула перед её лицом оттопыренным указательным пальцем. — Ты развёрнутые ответы давать умеешь? Если нет, то получишь у меня индивидуальное задание: будешь сочинение на десять альбомных листов писать.       — Не надо, умею я… — тихо возразила она и, вздохнув, постаралась припомнить, что, где и от кого слышала про Вагина. Особых результатов это не повлекло, потому что Лёша сам по себе был ей мало интересен, так что Надя выдумала парочку красивых фраз и на блюдечке преподнесла их Антонине Ивановне: — К Лёше хорошо вроде относятся. Он интересный. Про Москву много рассказывает.       Её голос нервно пружинил, потому что в процессе монолога Надя поймала себя на том, что никогда не называла Вагина по имени, и сейчас это откликнулось в ней чем-то инородным, словно волос во рту.       — Можете сами у него спросить, — сконфуженно закончила она. — Он вам то же самое скажет…       Антонина Ивановна ответом осталась явно недовольна, о чём прямо сигнализировали прищуренные провалы глаз и сложенные на груди руки.       — Ясно всё, — отмахнулась женщина, и брови её взметнулись к линии роста волос. — С тобой, Надя, каши не сваришь. Хоть в разведку посылай. Не страшно, если пытать начнут. Ну, ты меня, в общем, поняла. И тетради ваши, на, вот, забери.       Классная сгрудила ей в руки стопку зелёных тетрадей и, попрощавшись, пошла в обратную сторону. Исходя из того, что об оценках она не сказала ни слова, Надя решила, что с самостоятельной всё совсем плохо. Математика не была её сильной стороной, как, впрочем, и большинство школьных предметов, но тянуть учёбу на четвёрки приходилось из-за Зои Степановны, чтобы, не дай Бог, её не опозорить. Надя на эти глупости даже глаза закатывать перестала — молча отправилась в кабинет.

***

      На доске каллиграфическим почерком значилось шестнадцатое число, детей в классе заметно поубавилось, а все присутствующие вели себя гораздо спокойнее. За две недели ребята привыкли друг к другу заново, притёрлись, приелись, и ничего уже не вызывало в них столь бурной реакции, как в первые учебные дни.       Даже Вагин, казалось, остыл. До звания товарища ему было как пешком до Воронежа, потому что Надя, хоть убейте, не могла привить себе качеств, которыми не обладала. Последнее, что ей оставалось, — это собрать волю в кулак и найти последние крохи терпения.       — Так, поставим тебе корабль здесь, здесь и во-от тут, — высунув кончик языка, Лёша усердно ворочал клетчатый листок, вырванный из тетради по математике, и старательно заштриховывал квадраты.       Какое-то время Надя молча смотрела на его пальцы, сжимающие карандаш, и не могла определиться с ответом. Этот человек порой говорил и делал такие глупости, что у неё нервно дёргалось веко, и Надя начинала всерьёз переживать, как бы это не переросло в серьёзную проблему.       — И что это будет? — нехотя отозвалась она, используя собственную руку в качестве подушки. — Ты же знаешь, куда бить. Так нечестно.       — Надежда Батьковна, не заумствуйте, — фыркнул Вагин, не отрываясь от выведенных на бумаге художеств. — У меня ж память как у рыбки, спорнём?       «Зато я всё помню».       Покачав головой, она со вздохом отвернулась к окну и уставилась на скол в подоконнике, откуда давным-давно облезла белая краска. Тяжело было перестроить саму себя, перекроить на другой лад и сердцем поверить, что ничего дурного Лёша больше не выкинет. Каждый новый день Надя исправно встречала с ощущением подвоха, затесавшимся меж рёбер.       Её и без того никудышные успехи в учёбе в последнее время совсем пали духом. Четверть только началась, а Надя уже успела схватить красавицу-двойку. Повезло хоть, что Зоя Степановна до сих пор не дорвалась до дневника и не знала, что творилось на его страницах. Наде начинало казаться, что против неё вдруг ополчился целый состав учителей, которых хлебом не корми дай только обратить внимание, какая она стала рассеянная и невнимательная. Взять хотя бы прошлую пятницу, когда на биологии гризли сначала отчитывала её целых пятнадцать минут, а потом вызвала к доске и мучила там ещё две вечности. А всё из-за дурацких задач, в решении которых от Нади совершенно не было толку. Единственное, на что хватало её «фееричных» способностей, — правильно прочитать условие и, возможно, с минимальными ошибками перенести его в тетрадь. Нет, ну правда, какие ещё задачи в биологии?!       Надя этот злосчастный урок вспоминала до сих пор и, сказать честно, держалась на волоске от того, чтобы не прогулять следующий.       Жизнь, как она теперь окончательно убедилась, была штукой непонятной, трудной и, самое главное, непредсказуемой.       — Ну всё, давай, — Лёша в привычной ему манере пихнул соседку локтем. — Ты первая ходишь.       Продолжая лежать на парте, Надя подпёрла щёку рукой и подтянула к себе лист с двумя нарисованными квадратами. Ей не понадобилось много времени, чтобы дать этим художествам оценку, и в конечном итоге вердикт вышел следующим: даже ребёнок сделал бы лучше.       Пусть сегодня её настроение и было отменным, в последнее время Надя чувствовала себя выжатой. Странная атмосфера, что с недавних пор царила в доме, давила на неё тяжёлым, крепким монументом. В школе всё тоже сыпалось сквозь пальцы. Тихая гавань, где отродясь не бывало штормов, грозила ей скорыми трещинами.       — Ты не можешь нарисовать четыре ровные линии? — спросила она Вагина, отбрасывая от себя тетрадный лист, словно проверяющий, отбраковавший очередную стопку документов.       — Нормальные они, — тот задумчиво крутанул бумагу в руках и, отмахнувшись, с безразличием дёрнул плечом.       — Я тогда биолог.       — Много ты понимаешь, — Лёша раздражённо цыкнул, но всё равно схватился за карандаш и жирными линиями обвёл квадраты ещё раз, до скрежета вдавливая грифель в бумагу.       Удивительно, каким послушным он становился, когда действительно чего-то хотел. Надя за две с лишним недели научилась почти что дразнить его, намеренно провоцируя, чтобы перемену Вагин проводил наедине с собой и не мешал ей думать. С его появлением она чувствовала огромный недостаток времени, которое, казалось, бежало вперёд так быстро, что невозможно было ухватиться даже за краешек. Лёша с его назойливостью и полным отсутствием понимания мешал ей со спокойным наслаждением ворочать в голове одну ситуацию за другой, и от этого Надя чувствовала себя глупой, неподготовленной и растерянной.       — По-моему, ничего не изменилось, — с сомнением поджав губы, оповестила она, оценив исправленный рисунок.       — Да что ж ты будешь делать…       Предвкушая ещё пару мгновений тишины, пока Вагин будет занят творческим процессом, Надя слегка потянулась, неловко расправляя плечи, и поторопилась снова склониться над партой. Кто же мог знать, что в следующий момент Лёша разорвёт испорченный лист, скомкает его части в подобие чего-то целого и запустит в сторону урны?       — Не попал, — зевая, отметила она, проследив траекторию движения.       — Позорно? — Вагин вырвал из тетради очередной лист и достал из Надиного пенала линейку. — Ща новый будет, погодь.       Её от этого передёрнуло, словно дворовую кошку, уставшую от детских ласк.       Слабой рукой застегнув молнию обратно, девочка отодвинула пенал на самый край парты и осторожно напомнила:       — К Антонине Ивановне сходи.       Лёша её, ожидаемо, проигнорировал. И в груди из-за этого засело крохотное стёклышко, царапавшее сердце тревогой. Хотя ничего ещё не успело случиться, но Надя уже накрутила себя до небывалых оборотов. Она представила Антонину Ивановну, положившуюся на неё в таком простом деле, и её обезличенную фигуру, пышущую разочарованием и злостью. Вдруг документы нужны срочно? Вдруг из-за этого Антонину Ивановну лишат каких-нибудь выплат?       «Ладно, это уже вообще за гранью фантастики», — опомнилась Надя, осознав, что уже и не помнила, когда в последний раз видела деньги, а не смятые бумажки, спрятанные в банках с крупами.       — Слышь, Надь, — вдруг обратился к ней Вагин. — Я чё спросить-то хотел… Как в этой глуши с транспортом? Отсюда выехать реально вообще?       Прошло две недели, а он пошевелился насчёт этого только сейчас. Надя осоловело моргнула, задумавшись, и промямлила, прерываясь через каждые два слова:       — Ну, туго, конечно… Из посёлка…ничего общественного не ходит… Нужно в город ехать, часа полтора отсюда… А там уже на поезд садиться. На автобус, вроде, тоже можно…       Об этом Надя была осведомлена, потому что минимум два раза в год Зоя Степановна снаряжала свои клунки и уезжала к подруге. Воспитаннице она не доверяла, так что всегда просила соседку приглядывать за хозяйством. А заодно и за Надей, чтоб её «липкие ручонки» не дай Бог не тронули сервиз, закатки, фоторамки и всё в таком духе.       — М-да, красками не блещет, — Лёша с прискорбием прищёлкнул языком, и девочка попыталась предположить, почему он так разочаровался. К счастью, долго ломать голову ей не пришлось: — Я думал домой на выходных сгонять. В Москву типа…       Скосив глаза в его сторону, Надя убедилась, что Вагин погрустнел. Кого бы он там из себя ни строил, но ей хватило одного неосторожного слова, чтобы понять, как сильно Лёша тосковал по прежней жизни. Надю это не удивляло. Она не почувствовала к однокласснику ни жалости, ни злого ехидства. Нескончаемая тайга, простиравшаяся за окнами на многие километры, высасывала жизнь, но и одаривала человека странным, недвижимым спокойствием. Только тот, кто на протяжении всей жизни изо дня в день видел одни и те же дома и тропинки, овладевал этой внутренней паузой и застывал во времени, словно вечнозелёные сосны с поразительно ровными стволами. Наде до этого было далеко, почти непостижимо. Но в некоторых стариках она порой замечала дуновения чужой, незнакомой эпохи, внутри которой те родились и в ней же застряли.       — Я у тётки должен был остаться, — буркнул Вагин. — Там херня приключилась, ну и умерла она короче в августе. Меня поэтому классуха ваша шманает. Я ж документы в последнюю неделю перебросил. Так не делают обычно, просто бате моему навстречу пошли.       Надя понятия не имела, что в её лице было такого особенного, раз Лёшу каждый раз прорывало на откровения. Он ей совершенно не нравился. Более того, Надя считала его лицемерным обманщиком и порой презирала. Её раздражала чрезмерная активность, болтливость и тотальная слепота к каменным стенам, которые она возвела вокруг своего хрупкого тельца. Если бы Наде нужно было собрать все плюсы и минусы этого человека, в первой колонке оказались бы, может, одни только забавные кудряшки. И, тем не менее, она могла понять чувство, когда у жизни на тебя свои планы, часто не имеющие ничего общего с личными ожиданиями.       — Это…грустно, — ляпнула Надя, упрямо глядя поверх стола. — Мне жаль.       — А мне нет.       На секунду ей показалось, что Лёша разозлился, но следующую фразу он произнёс своим обычным, полурасслабленным тоном:       — Мне всего год здесь потерпеть. Потом могу в любой город поехать. Могу даже на универ начхать, если захочется. А так пришлось бы поступать обязательно. У нас образование хуйня полная, никуда оно тебя, кроме как в колхоз, не приведёт.       «Оказывается и в бараньей голове проскальзывают человеческие мысли», — Надя втянула носом воздух, но ничего не ответила. Что ей было сказать, когда Лёша всего лишь озвучил то, что было в голове у каждого?       Где искать, когда точно уверен, что здесь этого никогда не будет?       Спустя ещё пару минут в кабинет вбежала учительница со скошенными на бок очками и растрёпанным пучком. Урок она начала практически на ходу, так что Вагин, если и хотел, ничего уже добавить не смог. А Наде вдруг страшно приспичило обернуться, чтобы найти глазами Рому, Бяшу и Антона, но все три места пустовали, брошенные в одиночестве среди полного кабинета школьников.

***

      Когда уроки закончились, Надя вывалилась из здания школы, путаясь в своих же ногах. На улице было по-прежнему солнечно, но дул прохладный ветер. Надя не помнила, какой осень была в городе, но, глядя на её костры в посёлке, понимала, почему тот же Пушкин был так влюблён в эту пору года. Она и сама была бы не прочь посвятить одинокому клёну парочку четверостиший, если бы только умела выплёскивать мысли куда-то помимо головы. И неотправленных писем.       Бредя по тонкой тропинке, с обеих сторон заросшей густой травой, Надя думала о Викторе Григорьевиче и его покинутом на отшибе доме. Чувство жгучего одиночества накатывало на неё при одном лишь воспоминании о скрипучих деревянных полах, маленькой кухне и десятках фотографий, где осталась целая жизнь. Наде стало интересно, как часто ветеран войны, переживший жестокие сражения, сидел в кресле и думал о родителях, о счастливом беззаботном детстве, об оставившей его жене. Зоя Степановна как-то обмолвилась, что та давным-давно умерла, то ли на немцев в молодости нарвавшись, то ли от болезни какой.       Девочка боялась даже представить, какого это, — потерять всё, оставшись у разбитого корыта, и получить за все лишения одну несчастную медаль.       Она, кстати, так и не нашла времени навестить Виктора Григорьевича, хотя частенько об этом подумывала. Просто сейчас, когда эмоции давно отступили, это казалось ей странноватым порывом, легко объясняющимся обычной жалостью. Надя почему-то думала, что будет неправильно вот так с бухты-барахты завалиться к нему на порог, сказать «здравствуйте, а я в подушку из-за вас реву» и напроситься в гости.       Прокручивая в голове все за и против, Надя добралась до развилки. Одна из тропинок уходила глубже в лес и вела к болотам. Ею обычно пользовались грибники и те, кто ходил за клюквой. Дети, да и в принципе все, кто не умел ориентироваться на местности, обходили стежку стороной, так что она была засыпана листьями и поросла пучками травы с зелёными колосьями. Поглядев туда, где сгущались деревья, переплетаясь могучими кронами, Надя смутно разглядела чью-то фигуру и, совершенно этому не удивившись, потопала в свою сторону.       По радио на ночь передавали дожди, так что Зоя Степановна с утра возилась в огороде, выкапывая канавки, чтобы грядки не размыло. Надя должна была помочь ей, как только вернётся, но не особо с этим спешила. После школы ей, как и любому другому ребёнку, хотелось отдохнуть и хотя-бы час поплевать в потолок, лёжа на кровати. Хотя Надя и не могла себе этого позволить, никто не запрещал ей медленно идти и останавливаться у каждой клумбы, чтобы потрогать оставшиеся на тонких стеблях лепестки.       Под завязку наполнив карманы зрелыми каштанами с гладкими коричневыми боками и раскрошив между пальцами десятки сухих травинок, девочка всё же подобралась к дому. Калитка тихо скрипнула, поддавшись её напору, и с этим звуком приятное дуновение свободы покинуло Надю до следующего утра.       На соседнем заборе, лениво следя за птицами, лежала кошка, которую Надя мысленно звала Скорлупкой. Старая яблоня во дворе гнулась под собственным весом. За день, пока она была в школе, никаких изменений не произошло. Как и за недели, и за месяцы тоже.       Была всего середина дня, и девочку в доме ждала ненавистная тарелка с супом и кусок чёрствого хлеба, который жалко было выбрасывать. Зоя Степановна смотрела телевизор. Надя отчётливо слышала рёв какой-то программы, пока шла по коридору, но так и не смогла понять, что именно играло. Войдя в комнату, чтобы оставить рюкзак, она окинула взглядом кровать, под которой запрятала подаренную Виктором Григорьевичем книгу. Не желая даже представлять, какой скандал мог из-за этого возникнуть, Надя приняла единственное казавшееся верным решение: скрыть, не ставить в известность. Обмануть, но защитить свою тайну.       Она быстро переоделась, аккуратно сложив школьную форму, влила в себя суп, не почувствовав вкуса, и, напялив галоши, отправилась в огород.       В горле клокотало каждый раз, когда она зачем-то начинала представлять Пятифанова с заложенной за ухо сигаретой, который стоял здесь пару недель назад. Наверное, его покрытые мозолями руки скрывались бы в карманах олимпийки. А брови острыми клинками сходились бы над переносицей. Рома, если подумать, вообще часто ходил хмурым. Хотя не то чтобы Надя следила. Просто это само собой бросалось в глаза, когда она изредка встречала его одного, без Бяши или Антона.       Срывая веточки укропа, чтобы позже засушить их и зимой добавлять в еду, Надя, сама того не ожидая, приуныла. Да, она начала чаще общаться с Антоном, время от времени обсуждая на переменках фильмы. Он, как и обещал тогда на плитах, принёс ей диск. А потом ещё несколько. Спросил, где умудрилась упасть, что аж губа лопнула. И в целом оказался ровно таким, каким Надя его и представляла: спокойным, начитанным, неконфликтным мальчиком, который интересовался рисованием, биологией и фильмом «Терминатор». Бяша и Рома тоже не превзошли ожиданий. Ни один из них так ни разу с ней и не поздоровался.       Надя приняла это как данность.       «Я совсем не красавица», — думала она, осторожно ступая среди грядок. — «Не отличница даже. Я — мост. Способ. Разок пройдёшь, и дай Бог, чтоб не повторилось».       Сухая оценка, правдивая или нет, но так свойственная её воспалённой фантазии. Какой бы крупной и спелой ни казалась налитая соком слива, свисающая с ветки, внутри она всё равно окажется червивой.       Десять минут спустя в коридорном окне наметилась тучная фигура Зои Степановны, собиравшейся выйти на улицу. День не был резиновым, а за Надиными плечами оставалась гора домашнего задания, которое непременно нужно выполнить. Степановна живо обулась и, переваливаясь с ноги на ногу, направилась за сарай. Там стоял старый велосипед со сдутыми шинами, лежал футбольный мяч, который, наверное, застал Андропова, и под навесом стопкой были сложены дрова. Зоя Степановна, отмахиваясь от паутины, полезла за ржавым ведром, а Надя тем временем таскала лейку, обливая землю водой.       Это, если не поняли, звалось у них «вместе».

***

      Ночью девочке крайне скверно спалось: она часто просыпалась, подолгу ворочалась и никак не могла удобно уложить одеяло. Поэтому её не удивило, что на утро голова ощущалась одновременно пустой, словно в ней гулял один лишь ветер, и тяжёлой, будто кто-то устроил там свал металлолома. А самое интересное заключалось в том, что обратно в беспокойный сон Надю совсем не тянуло. Сил её хватало только на то, чтобы осоловело глядеть на узорчатые обои. А заранее оформившееся предчувствие, что в школе она обязательно отхватит за рассеянность, ни капли не пугало. Наверное, кстати, впервые. Впервые ей было настолько плохо, что это перестало как-либо ощущаться.       И даже когда в комнату внезапно ворвалась Зоя Степановна, с хлопком распахнув двери, Надя попросту забыла напрячься, чисто на инстинктах крепче сжав в кулаке одеяло, и только. Сегодня в её сознании явно произошла утечка, так что привычная логическая цепочка под шумок ускользнула вместе со всем остальным. Будь Надя в более здравом расположении духа, обязательно отметила бы, что Зоя Степановна стояла перед ней, замотанная в платок и одетая в лёгкую куртку, а в обтянутой морщинистой кожей ладони держала свою чёрную сумку и большую клетчатую торбу, явно под завязку набитую вещами.       — Проснулась? — спросила женщина, словно после её шумного появления реально было продолжить спать. — Чего сидишь тогда без дела? Вставай, умывайся и иди завтракать. Я тебе на два дня блинов вчера напекла, на обед в холодильнике суп остался. На ужин сваришь себе картошки и, если котлеты есть не захочешь, то колбасы поджарь.       Ничего из сказанного сонная Надя не смогла толком осмыслить и глупо кивала головой, подкрепляя этим движением каждое чужое словечко.       Застывшая в дверях Зоя Степановна скользнула по девочке быстрым, словно испуганным, взглядом. Её губы, подведённые броской ярко-розовой помадой (и откуда у стариков страсть к такому паскудному оттенку?) несмело шевелились, будто женщина хотела добавить что-то ещё, но никак не могла обличить мысли в звуки. На эти её трепыхания Надя тоже не обратила внимания. Она привыкла в разговорах с Зоей Степановной во всём выражать согласие, а потом уже разбираться с тем, на что, собственно, умудрилась подписаться. Необязательно было слушать, чтобы потом по ходу действия обо всём догадаться: пустая кастрюля на плите — залей водой, потом помой; ведро в коридоре — вымой полы да про пыль не забудь, сарай открытый — разберись с какой-то ерундой в огороде, сорняки вырви, или ещё чего…       Как бы там ни было, этим утром Зоя Степановна отчего-то молча проглотила её рассеянность и, задев сумкой дверь, вылетела из комнаты, точно нахождение внутри было для неё пыткой.       «Я что, так сильно её сегодня раздражаю?» — Надя шумно выдохнула и откинула с ног одеяло. — «С ума все посходили. Я ещё ничего не сделала, а она уже не может смотреть в мою сторону».       Голую кожу сразу полоснуло прохладой, так что она поспешила добраться до ванной, чтобы побыстрее покончить с утренней рутиной и, наконец, согреться.       Проходя по длинному коридору, устланному узорчатым ковром, Надя снова наткнулась на Зою Степановну, которая, сидя на банкетке, напяливала «выходные» туфли с тонкими шнурками, кряхтя и справляясь с одышкой. Женщиной она была габаритной, так что любые вещи, находящиеся ниже её колена, оставались в блаженной недосягаемости, потому как Зоя Степановна со своей больной спиной и сальными боками испытывала огромные трудности, если приходилось нагибаться.       Надя не должна была, но совершенно случайно вспомнила, как года полтора назад случайно застала в укромном уголке школьного коридора Пятифанова, который угрожал мальчишке с загипсованной по щиколотку ногой, что сам его нагнёт, если тот сейчас же не поднимет что-то с пола. Тогда она предпочла сделать вид, что ничего такого не пронюхала, потому как в сторону хулигана боялась даже дыхнуть, но теперь, украдкой наблюдая за Зоей Степановной, захотела вдруг усмехнуться. Зло, издевательски. А ещё подскочить и отпихнуть вторую её туфлю на другой конец коридора, чтоб помучилась изрядно, пока будет вставать и ковылять вдоль стены с намерением вернуть.       — Что стоишь, глазами лупаешь? — бросила Зоя Степановна, промакнув лоб ворсистым краем платка.       Надя пожала плечами, справляясь с пискливым шумом в ушах, и собралась было пойти на кухню, как вдруг её осенило:       — А вы куда?       Зоя Степановна влажно причмокнула губами, и если бы девочка стояла ближе, то заметила бы, как помада скаталась в уголках её рта.       — Сашка в городе проездом.       И этим всё было сказано.       Огромная сумка больше не вызывала у Нади вопросов.       «Ясно теперь, чего она такая добренькая».       — А Вова?       Рукой опираясь на стену, Зоя Степановна поднялась с банкетки и поправила одежду. Заново завязывая платок, наощупь разместив его на седой голове, она сначала помолчала, а после махнула рукой.       — Ты б о батьке лучше справлялась. Кто его знает, Вову твоего?       Надя понятливо промычала в ответ. Брат, конечно, сказал бы ей, соберись он приехать.       — Ладно, пошла я, — обронила Зоя Степановна. — Уроки чтоб не прогуливала, поняла меня? Я с Нинкой договорилась уже, спуску она не даст.       «Даст, даст. Ещё как даст», — передразнила Надя. — «Нина Ивановна не как некоторые. Она меня ещё и пирогом накормит, вот так-то».       Распрощавшись со Степановной, девочка быстро оделась и снарядила рюкзак, который сегодня оказался в разы тяжелее. В школу идти не хотелось, но Надя прекрасно знала, что всё её прогулы в любом случае дойдут до кого надо, а там уж ей не сдобровать. По дороге невольно задумалась об отце. Вспомнила его лицо, смотревшее с пожелтевших альбомных фотографий. Бритую голову, большие глаза и крупный нос с горбинкой, потому что ломал часто. Таким он был в молодости и, может, на свадьбе. Надя не могла быть точно уверена, потому как от любых снимков, где была её мама, Зоя Степановна безжалостно избавилась. Всё у неё Сашка да Сашка на уме.       Вову она, вообще-то, тоже любила до безумия. Обижалась, что не приезжал никогда; ворчала, потому что с Надькой с детства неразлучны; писала ему часто и на звонки не скупилась.       Вова с возрастом принципиальным стал жутко. Часто трубки бросал, едва скрипучий старческий голос заслышав, на письма не отвечал, а некоторые даже назад возвращались. Это было любимой Надиной частью. Зоя Степановна заслуживала такого отношения, и девочке нравилось, когда Вова показывал характер вместо неё. Это часто спасало Надю от ссор и скандалов, но порой случалось, что разбитая Зоя Степановна, ослеплённая завистью, выискивала и уничтожала любые письма, лично Наде адресованные.       Приходилось изворачиваться, чтобы спрятать их получше.       Проходя мимо продуктового, Надя отвлеклась, заметив знакомую кудрявую макушку, и втопила, прижавшись к краю тропы, чтобы остаться незамеченной. Увольте, до школы ещё идти и идти.